«С американцами прошлого и настоящего»

Критика плана Ланфана оказалась ничтожной, а одобрение — всеобщим. «Труд майора Ланфана, который вызывает всеобщее восхищение, покажет, — говорил Вашингтон, — что ему приходилось учитывать и совмещать множество задач, причем не просто на бумаге, а добиваясь их соответствия реальным условиям местности». Джефферсон, у которого хватило хорошего вкуса не настаивать на собственных прежних предложениях, чуть позже отправлял копии плана Гувернеру Моррису, тогдашнему посланнику во Франции, чтобы тот выставлял их в различных городах как предмет гордости Соединенных Штатов: «Я отправил вам через Лондон дюжину планов города Вашингтона на федеральной территории в надежде, что вы выставите их на обозрение там, где их смогут увидеть те категории людей, которые достойны и могут быть привлечены им. Париж, Лион, Руан и портовые города Гавр, Нант, Бордо и Марсель станут подходящими местами для их отправки».

В помощники Ланфану были выделены три человека: двое из братьев Элликот (Эндрю и Бенджамин) и Исаак Робердо, самый преданный сподвижник майора. Были назначены три комиссара округа: Томас Джонсон и Дэниел Кэрролл (оба из Мэриленда) и Дэвид Стюарт из Виргинии. 9 сентября 1791 года они уведомили Ланфана о том, что для округа и города выбрано название: «Мы пришли к соглашению, что федеральный округ будет именоваться "Территория Колумбия", а федеральная столица — "город Вашингтон". Название на карте будет поэтому таковым: "Карта города Вашингтона в округе Колумбия"».

Для отчуждения земли с минимальными фактическими затратами была принята остроумная система, применявшаяся также в других местах: «Условия, заключенные мною, — писал Вашингтон Джефферсону, — от имени Соединенных Штатов с землевладельцами Джорджтауна и Кэрроллсбурга таковы, что вся земля от Рок-Крик вдоль реки до Восточного рукава... уступается общественности при условии, что, когда все будет измерено и расчерчено в виде города, каковое поручение ныне дано майору Ланфану, нынешние собственники сохранят за собой каждый второй участок, а за те части земли, которые могут быть взяты для общественного пользования, им будет выплачено из расчета двадцать пять фунтов за акр, причем за общественностью остается право резервировать те части леса на земле, которые будут сочтены необходимыми для сохранения в качестве украшения; землевладельцам же предоставляется пользование всеми землями и доход с них до тех пор, пока город не будет разбит на участки, которые по данному соглашению переходят в общественную собственность. За землю, занимаемую улицами или аллеями, ничего не выплачивается». Президент был уверен, что все согласятся и проявят добрую волю, «даже упрямый мистер Бернс».

Однако оказалось, что помимо мистера Бернса есть и другие упрямцы, и главным среди них был сам Ланфан. С самого начала он выказал огромный страх перед спекулянтами и немедленно объявил им войну. «Насколько, — дерзко писал он Гамильтону, — я способствовал крушению этого махинаторского дела, мне говорить не пристало; к тому же я не до конца уверен, будут ли мне за это благодарны люди, среди которых вы живете». У трех комиссаров были собственные соображения, однако они так и не смогли заставить Ланфана принять во внимание ни их самих, ни их идеи; он не признавал никакого начальника, кроме Вашингтона, который — сначала мягко, затем твердо, позже сурово и на протяжении всего времени безуспешно — пытался внушить майору, что тот является одним из подчиненных комиссаров. Между ними с самого начала возникло сильное взаимное раздражение, которое не могла сгладить даже кропотливая дипломатия президента. Из страха перед спекулянтами Ланфан требовал отсрочить продажу участков, в то время как комиссары желали начать дело как можно скорее. Соответственно, офицер держал свой план при себе и отказывался показывать его потенциальным покупателям. Как же тогда, восклицал Вашингтон, их можно «побудить купить, если прибегнуть к старой поговорке, кота в мешке»?

Майор не поддавался на уговоры и, дав ранний пример непреодолимого страха перед тем, что ныне назвали бы «трестом», упорно отказывался показывать свой план какому бы то ни было частному лицу или объединению. Он заранее заявлял в одном из своих докладов президенту о своих взглядах и о том, что дела следует откладывать до тех пор, пока план не будет выгравирован, разослан по всей стране и представлен всем людям одновременно: «Продажа, осуществленная до того, как общий план застройки города обнародован и до того, как обстоятельство совершения этой продажи успело получить огласку на всем континенте, не привлечет достаточного числа участников и должна будет ограничиться немногими спекулянтами... и последствия низкой продажи в этом первом случае могут пагубно сказаться на последующих, послучив для них прецедентом». Он опасался «происков ряда определенных лиц с дурными замыслами», создания «общества», организованного с целью «скупить большую часть продаж и завладеть всем делом».

Когда один из главных землевладельцев округа, Дэниел Кэрролл из Даддингтона, родственник одного из комиссаров, вопреки всем предупреждениям решил продолжить строительство дома прямо посреди того места, где должна была пройти Нью-Джерси-авеню, ситуация достигла критической точки. Вашингтон попытался успокоить Ланфана, чьему возмущению не было предела. «Поскольку подобный случай, — писал он ему, — не сможет повториться вновь (дом мистера Кэрролл был начат до того, как было определено место для федерального округа), уступка в данном конкретном случае не создаст прецедента; и всегда будет почитаться разумной политикой улаживать благосклонность, нежели вызывать вражду любого человека, если это может быть достигнуто без больших трудностей, неудобств или потерь».

Но даже по просьбе лидера, которого он боготворил, Ланфан не поддался на уговоры. Не имея никаких полномочий от комиссаров, он отправил своего верного Робердо срыть дом дотла, что было исполнено лишь частично, когда комиссары распорядились арестовать Робердо. В ответ Ланфан явился лично с несколькими рабочими и довершил дело разрушения (22 ноября). Он сам едва избежал ареста. Вашингтон, который, как он писал Джефферсону, не хотел лишаться «его услуг, что, по моему мнению, стало бы серьезным несчастьем», теперь сурово отчитал майора. «Впредь я строжайшим образом предписываю вам не прикасаться к чужой собственности без согласия владельца или предварительного распоряжения комиссаров», — добавив более мягким тоном: «Имея в виду лишь красоту и правильность вашего плана, вы преследуете ее так, будто каждый человек или предмет обязаны ему подчиняться».

Но именно таковыми они и должны быть, считал Ланфан. Для него город был его городом, его ребенком, а отец имеет право воспитывать своего ребенка так, как ему вздумается. Усовещевания продолжались некоторое время. Джефферсон пришел на помощь президенту, задействовал самые честные средства, пригласил майора пообедать с ним с глазу на глаз («tête à tête»), дабы спокойно обсудить федеральную столицу, причем время трапезы заметно отличалось от нашего: «Мистер Джефферсон засвидетельствовает свое почтение майору Ланфану и сожалеет, что его не было дома, когда тот столь любезно зашел к нему, поскольку он желает побеседовать с ним на предмет федеральной столицы. Он просит его оказать любезность и зайти на частный обед к нему завтра в половине четвертого, что может предоставить время и возможность для этой цели. — Суббота, 7 января 1792 года». Ни к чему это не привело. Обнаружилось, что в декабре другой землевладелец, Нотли Янг, начал строить дом, который, «против ожидания, оказался на главной улице. Но я надеюсь, — писал Вашингтон комиссарам, — что майор не намерен приступить к сносу и этого дома».

Ни в чем Ланфан не хотел уступать, так что 6 марта 1792 года Джефферсон писал комиссарам: «Поскольку было признано невозможным добиться от майора Ланфана того уровня подчинения, который был законным и надлежащим, ему было сообщено, что его услуги более не требуются».

Утешением и отрадой для него стало то, что все землевладельцы округа, за исключением двух, немедленно подписали поздравительный адрес, в котором «сожалели» о его уходе, желали его возвращения и восхваляли его труд, «ибо мы прекрасно знаем, что ваше время и все силы вашего разума в течение месяцев были полностью отданы обустройству города, который столь сильно прославляет ваш вкус и суждение».

IV

Светлая полоса в жизни Ланфана подошла к концу. Его слава была велика, и к нему еще некоторое время продолжали обращаться, когда задумывались масштабные работы. Но его неизменная склонность всегда видеть все в большом масштабе («en grand»), его неуступчивый нрав и растущий, почти болезненный страх перед спекулянтами погубили не одно его начинание.

Вскоре после ухода с работы в Вашингтоне его попросили составить планы первого промышленного города, задуманного в качестве такового в Соединенных Штатах и являющегося сегодня одним из важнейших из существующих — Патерсона в штате Нью-Джерси. «Говорят, майор Ланфан, — писал Вашингтон, по-прежнему питавший к нему дружеские чувства, — творит чудеса в новом городе Патерсон». Главным вдохновителем выступал Гамильтон, под влиянием которого было основано «Общество содействия развитию полезных мануфактур». Главной задачей было превратить в город место, где насчитывалось всего десять домов, и сделать его промышленным центром, пустив в дело водопады реки Пассеик. Несколько писем майора к Гамильтону с отчетом о работе, в которой помогал верный Робердо, и о нарастающих трудностях с самыми разными людьми хранятся в Библиотеке Конгресса. После года тяжких трудов Ланфану в очередной раз сообщили, что его услуги больше не нужны.

В том же и в следующем году он трудился в качестве инженера на форте Миффлин на Делавэре и архитектором особняка в Филадельфии, который должен был превзойти по великолепию любой другой в штатах. Возвести его было заказано Роберту Моррису, финансисту революции и богатейшему человеку Америки. Вот уж когда представился случай сделать все в большом масштабе («en grand»). Однако Ланфан сделал все в еще более грандиозном масштабе («en plus grand»), чем даже мечтал сам финансист; усовершенствования и поправки задним числом, использование мрамора для колонн и фасадов увеличили задержки и расходы. Его занятость в Патерсоне поначалу также стала еще одним поводом для жалоб. «Дорогой сэр, — умоляюще писал ему Моррис из Филадельфии, — я чуть было не приостановил постройку своего дома из опасения нехватки денег; теперь же, когда эта трудность устранена, строительство остановится из-за нехватки майора Ланфана». Наконец на крышу положили кровлю, и можно было судить о красоте ансамбля, весьма примечательного, как мы можем видеть по эскизу Берча-старшего, хранящемуся в Филадельфийской библиотеке, когда грянула катастрофа Морриса, положившая конец работам и поглотившая часть, если не все, сбережения Ланфана.

Радуясь тому, что ему доверили план федеральной столицы, он никогда не заикался о каком-либо вознаграждении и не оформил авторских прав на свой план. Во время его отставки Вашингтон писал комиссарам: «Поскольку план города встретил всеобщее одобрение (насколько мне известно), а майор Ланфан стал глубоко недовольным человеком, было сочтено, что предложить ему за его услуги менее чем две с половиной — три тысячи долларов будет ненадлежащим; вместо этого, как насчет того, чтобы заменить их пятьюстами гинеями и участком в хорошей части города?»

Предложение было сделано; Ланфан отказался, не объясняя причин. Его ожидали все более мрачные времена; неудачи и разочарования множились. Он возлагал большие надежды на продажу копий своего плана, но поскольку он не зарегистрировал авторские права, никакие отчисления от продаж ему не полагались. Он протестовал против этого, против того, как была выполнена гравюра, имевшая плачевные «ошибки исполнения», и против удаления с нее его имени, «лишившего меня репутации автора проекта». Тем не менее, вопреки опасениям, изначально высказанным Вашингтоном, — что из чувства досады он может в своем недовольстве примкнуть к тем многим, кто не одобрял это грандиозное и трудное предприятие, — он остался верен ему, и «нет никаких свидетельств ни единого поступка или слова, которые омрачали бы его жизненный путь пятном неверности творению его гения. Он нес свои почести и разочарования со смирением и в нищете».

Нищета действительно стояла у его порога, а вскоре вошла и в его дом. Преследуемый мыслями о причиненных ему несправедливостях — отчасти вполне реальных, отчасти более или менее мнимых, — он направлял в Конгресс меморандум за меморандумом, напоминая о том, что он сделал и в каком бедственном положении находится, о «полном крушении состояния его семьи в Европе» из-за Французской революции, о том, что он сведен «из состояния достатка и довольства в самое бедственное и беспомощное», перебиваясь «чужим хлебом»; однако он не сомневался в «великодушии и справедливости Конгресса».

Состояние семьи действительно сократилось до минимума, а его собственное невнимание к финансовым делам только ухудшало положение. Его неспособность должным образом ими заниматься с пугающей очевидностью подтверждают письма французских родственников, из которых следует, что, будучи сам в абсолютной нужде, он пренебрегал получением назначенной ему французским правительством пенсии, которая, несмотря на революцию, сохранялась за ним. Он также унаследовал от старого художника-отца небольшую ферму в Нормандии, но не предпринял никаких шагов, так что арендатор неизменно складывал доходы себе в карман.

Одно из этих писем, в котором сообщается о смерти его матери, скончавшейся «с благочестием ангела», показывает, какие слухи доходили до Франции относительно положения майора среди его американских друзей: «Все лица, которых я видел и которые знают вас, уверяли меня, что вы пользуетесь общественным уважением. Это главное в стране, нравы, добродетели и честность которой превозносятся как достойные наших первых предков».

Дважды, по прошествии многих лет, Конгресс вотировал скромные суммы для Ланфана, но они немедленно присваивались его кредиторами. Более того, в 1812 году он был назначен «профессором военно-инженерного искусства в Военной академии Соединенных Штатов», от какового назначения он отказался вопреки уговорам Джеймса Монро, бывшего тогда государственным секретарем. В сентябре 1814 года его застают за работой на форте Вашингтон, куда к нему направляют пятьдесят человек с лопатами и топорами.

Он прожил еще одиннадцать лет, слоняясь по вестибюлям Капитолия, шагая по новоразмеченным авеню «своего» города, наблюдая за его ростом, оплакивая малейшее отступление от своего первоначального замысла, ибо, как Вашингтон подметил еще в самом начале, он был «настолько привязан к своим планам, что полагал, будто они будут испорчены, если претерпят хоть малейшее изменение или правку», и навещая друзей из числа первых поселенцев. «Мистер У. У. Коркоран, недавно ушедший из жизни в городе Вашингтон в преклонных летах и окруженный почетом... сохранил очень отчетливое воспоминание о внешности Ланфана, поскольку последний был частым гостем в доме его отца. Он описал мне его как высокого, стройного человека ростом не менее шести футов, прекрасно сложенного, с выдающимся носом, военной выправкой, придворным видом и учтивыми манерами; его фигура обычно облачалась в длинное пальто и увенчивалась шляпой с высокой тульей — человека, который привлек бы внимание в любом обществе».

Он закончил свои дни в качестве постоянного гостя в семье Диггезов в их доме близ Вашингтона. Его кончина последовала там же в 1825 году, и он был похоронен в их имении у подножия дерева. Опись его «личного имущества и скарба» показала, что оно состояло из трех часов, трех компасов, нескольких книг, карт и геодезических инструментов, причем все вместе оценивалось в сорок шесть долларов.

Федеральная столица, писал Вашингтон в 1798 году миссис Сара Фэрфакс, находившейся тогда в Англии, станет великой и прекрасной «столетие спустя, если эта страна останется единой, а сохранение этого единства, безусловно, отвечает ее политике и интересам». Потребовалось действительно немало лет, и долгое время скептики могли наслаждаться своими сомнениями, а шутники — своими шутками. Герцог де Ларошфуко-Лианкур посетил зарождающийся город в 1797 году; он обнаружил в нем полтораста домов, разбросанных то тут, то там; президентский дом должен был быть покрыт крышей в том же году, а единственное начатое крыло Капитолия должно было получить кровлю годом позже, причем оба они представляли собой «красивые здания из отлично обработанного белого камня». Но непреодолимым изъяном в его глазах были сами масштаб и красота плана. «План, — писал он, — прекрасен, умно и грандиозно задуман, но именно его грандиозность, его великолепие делают его не более чем мечтой». Расстояние между домом президента и Капитолием, так горячо одобряемое Вашингтоном, показалось путешественнику серьезным возражением; для соединения этих двух зданий потребовалось бы возведение пятисот домов; в наличии нет ни одного. «Если этот разрыв не будет заполнен, сообщение зимой станет невозможным, ибо едва ли можно предположить, что Соединенные Штаты пойдут на расходы по замощению, прокладке тротуаров и установке фонарей на столь протяженном участке необитаемой земли». Однако это чудо довелось увидеть.

Долгое время, на протяжении более чем половины существования города к тому моменту, насмешники могли издеваться всласть. Немногие города удостаивались столь обильных прозвищ, как Вашингтон: «город-дикая местность», город «великолепных расстояний», «монументальная деревня», город, по словам Жана-Jacques Ampère [Жака-Жака Ампера], сына великого ученого, посетившего его в 1851 году, «улиц без домов и домов без улиц». В его судьбе он усматривал «поразительное доказательство той истины, что нельзя создать великий город по своему желанию». Но эта истина, как и некоторые другие, оказалась ложью.

Рост был и впрямь медленным, но неуклонным, и когда век подошел к концу, пророчество Вашингтона и дальновидность Ланфана оправдались ходом событий. Возник город, просторный и прекрасный, подобающая столица для богатой и могущественной нации, совершенно обособленная, ни на кого не похожая, «не один из тех городов, — как заметил в наши дни один из преемников Вашингтона, мистер Рузвельт, — от которых можно вырезать кусок и пересадить в другое место, так что никто и не заметит, что что-то произошло».

Тогда наконец настало время Ланфана. То, чего он всегда ожидал для «своего» города, свершилось; то, чего он никогда не ожидал для себя, тоже свершилось. В январе 1902 года и «Парковая комиссия», состоявшая из Дэниела Х. Бернема, Чарльза Ф. Маккима, Огастеса Сент-Годенса и Ф. Л. Олмстеда, и комитет Сената представили свои доклады о благоустройстве и развитии Вашингтона; выводы были таковы: «Первоначальный план города Вашингтона, выдержав испытание столетием, встретил всеобщее одобрение. Отступления от этого плана прискорбны и должны быть, где только возможно, исправлены». Таким образом было решено вернуться, насколько позволяли обстоятельства и вопреки крупным расходам, к ряду идей Ланфана, особенно к той, которую он считал важнейшей и которая так долго оставалась невостребованной, — приданию надлежащего характера этой «великолепной авеню» между Капитолием и Белым домом, задуманной как «самая величественная и самая удобная». Теперь она будет именно такой.

Что же касается самого Ланфана, то Конгресс вотировал в пользу майора еще одно ассигнование, на сей раз не предназначенное для его кредиторов, и было решено перенести его прах, место которого по-прежнему отмечалось лишь деревом, на Арлингтонское национальное кладбище, дабы он покоился среди неуклонно растущего войска мертвецов — бывших воинов полков той Республики, за которую он сражался и проливал кровь. Его останки были доставлены на то место, что некогда было «холмом Дженкинса», и помещены под великим куполом Капитолия. В присутствии главы государства, президента Тафта, представителей Конгресса, Верховного суда, Общества Цинциннати и других патриотических и художественных обществ, а также огромной толпы 28 апреля 1909 года речи произнесли вице-президент Соединенных Штатов Джеймс Шерман и главный комиссар округа Генри Б. Макфарланд, причем последний своим дружеским и красноречивым выступлением с лихвой искупил давным-давно забытые трения своих предшественников с Ланфаном. Вице-президент учтиво завершил свою речь следующими словами: «И обращаясь к вам, господин посол... я выражаю надежду, что дружба между нашими нациями, существующая уже более века, с течением времени станет лишь крепче, и что в будущем мы будем рука об руку содействовать всякому благому делу, которое всемудрое Провидение вверяет нашей заботе». Катафалк, укушенный в триколоры Франции и Америки, сопровождали в Арлингтон французские военно-морской и военный атташе и эскорт из тех инженерных полков, к которым некогда принадлежал сам майор.

Два года спустя мисс Е. К. Морган, правнучка Уильяма Диггеза, приютившего Ланфана в его последние дни, открыла красивый монумент, а основные речи произнесли президент Тафт и госсекретарь Элиу Рут. «Немногие люди, — сказал мистер Рут, — могут позволить себе ждать сто лет, чтобы о них вспомнили. Сюда нас приводит не изменение в Ланфане. Изменились мы сами, только теперь оказавшись способными оценить его труд. И нашей данью уважения ему должно стать продолжение его дела». Памятник работы В. В. Босворта, который, подобно Ланфану, получил художественное образование в Париже, выполнен в форме стола, на котором выгравирован факсимиле первоначального плана города, созданного французским художником-воином. С того склона, где он был воздвигнут, на другом берегу реки видна непрерывно растущая федеральная столица по имени Вашингтон — «чтимое имя, — писал другой французский офицер, шевалье де Шастл, посещая в 1782 году другой, более ранний город с тем же названием в Коннектикуте, — чтимое имя, память о котором несомненно переживет сам город, призванный увековечить его».

ПРИМЕЧАНИЯ

[80] Филадельфия, 18 февраля 1782 г. Бумаги Вашингтона, Библиотека Конгресса.

[81] Там же.

[82] 1 марта 1782 г. Бумаги Вашингтона.

[83] Брат министра в Соединенных Штатах, Нью-Йорк, 10 декабря 1787 г.; неопубликованное. Архивы Министерства колоний Франции.

[84] Упоминалось ранее, с. 21.

[85] Патент № 14 302. Архивы Военного министерства, Париж.

[86] Штойбен пишет ему из Вест-Пойнта 1 июля 1783 г., препровождая «резолюцию конвента Цинциннати от 19 июня 1783 г., которой мне поручено», как он говорит, «передать вам их благодарность за вашу заботу и изобретательность при подготовке проектов, представленных им президентом в тот день». Оригинал в бумагах Ланфана, во владении доктора Джеймса Дадли Моргана из Вашингтона, потомка семьи Дигджес, последних друзей Ланфана. Я выражаю ему свою благодарность за то, что он позволил мне воспользоваться этими ценными документами.

[87] 18 декабря 1783 г. Бумаги Рошамбо.

[88] Asa Bird Gardner, The Order of the Cincinnati in France, 1905, с. 9 и след.

[89] Мемуары без даты (май 1787 г.?), в бумагах Гамильтона, Библиотека Конгресса.

[90] Текст приложен к письму Ланфана к Рошамбо от 15 июня 1786 г. (Бумаги Рошамбо.) Однако 1 августа 1787 г. Франкастелю все еще не заплатили, ибо на ту дату один из друзей Ланфана, Дюплесси, то есть шевалье де Модюи дю Плесси, который, как и он сам, служил волонтером в американской армии, пишет ему: «J'ai vu ici M. Francastel le bijoutier qui vous a fait une fourniture considérable de médailles de Cincinnatus et qui m'a dit que vous lui deviez 20,000 livres, je crois, plus ou moins. Je l'ai fort rassuré sur votre probité». (Бумаги Ланфана.)

[91] В цитатах исправлена только орфография. Орфография не была сильной стороной Ланфана ни на одном языке. Его ошибки по-французски даже хуже, чем по-английски, вероятно, потому, что он старался еще меньше.

[92] Неопубликованное, без даты, но предположительно 1784 г. (Бумаги Континентального конгресса — Письма, т. LXXVIII, с. 583, Библиотека Конгресса.) Его амбицией было бы получить предложение воплотить в жизнь его собственный план, «поскольку бригадный генерал Костюшко при отъезде с этого континента подал мне лестные надежды на то, что я возглавлю [такое] ведомство».

[93] Об этом визите см. ниже, с. 225.

[94] Нью-Йорк, 3 ноября 1785 г. Бумаги Континентального конгресса — Письма, I. 78, т. XIV, с. 677.

[95] 13 октября 1789 г.

[96] Taggart, Records of the Columbia Historical Society, XI, 215.

[97] Thomas E.V. Smith, The City of New York in 1789, с. 46, со ссылкой на современные им журналы.

[98] Там же.

[99] C.M. Bowen, The Centennial Celebration of the Inauguration of George Washington, 1892, с. 15, 16.

[100] «Мистер Лир имеет честь сообщить майору Ланфану, что миссис Вашингтон намерена посетить федеральное здание сегодня вечером в шесть часов. — Суббота утром, 13 июня 1789 г.» (Бумаги Ланфана.)

[101] Martha J. Lamb, History of the City of New York, 1881, vol. II, с. 321 и след.

[102] Десять штатов уже проголосовали за Конституцию, что делало ее принятие несомненным, ибо Конгресс постановил, что для этого будет достаточно одобрения девяти штатов. Как известно, в конце концов осталось лишь два несогласных штата — Северная Каролина и Род-Айленд.

[103] Джеймсу Мэдисону, 12 августа 1801 г.

[104] Номер от 24 июля 1788 г.

[105] Martha J. Lamb, ibid.

[106] 26 июля 1788 г.

[107] New York Journal, 24 июля.

[108] Своему брату, Филадельфия, 17 ноября 1806 г. Revue des Deux Mondes, 15 ноября 1908 г., с. 421.

[109] Оригинал (несколько раз частично издававшийся) в Библиотеке Конгресса, Miscellaneous—Personal. Остальная часть письма посвящена необходимости укрепления побережий.

[110] Дэвиду Стюарту, 20 ноября 1791 г.

[111] W.B. Bryan's History of the National Capital, 1914, с. 127.

[112] Records of the Columbia Historical Society, II, 151.

[113] 8 апреля 1791 г. Бумаги Гамильтона, т. XI, Библиотека Конгресса.

[114] 30 сентября, 24 октября 1791 г. Correspondence of the French Ministers, ed. F.J. Turner, 1904, с. 62. «Салента», идеальный город в «Телемаке» Фенелона. Во время Войны за независимость шевалье Жан де Тернан служил офицером-волонтером в американской армии. Он был в Вэлли-Фордже, в Чарлстоне, участвовал под началом Грина в южной кампании и был произведен в полковники голосованием Конгресса.

[115] Джефферсону, 11 марта 1791 г.

[116] Гамильтону, 8 апреля 1791 г.

[117] То же письмо Гамильтону.

[118] «Замечания Ланфана, поясняющие план», начертанные на самом плане.

[119] Первый доклад президенту, 26 марта 1791 г.

[120] Ибо на него рассчитывали и в этом тоже: «M. L'Enfant», — писал Тернан, — «aura aussi la direction des bâtimens que le Congrès se propose d'y faire élever». 30 сентября 1791 г. См. также документы, цитируемые У.Б. Брайаном в History of the National Capital, 1914, с. 165, примеч. Ланфан действительно выполнил чертежи Капитолия, дома президента, мостов, рынка и т. д., которые, как он жаловался позже, комиссары несправедливо присвоили. Records of the Columbia Historical Society, II, 140.

[121] 25 марта 1798 г.

[122] «Замечания Ланфана, поясняющие план», начертанные на нем.

[123] Заключение его третьего доклада.

[124] «Мнение о столице», 29 ноября 1790 г. Writings, ed. Ford, V, 253.

[125] Что прекрасно соглаталось с постоянным стремлением Ланфана всегда делать все «с размахом» («en grand»). Вашингтон пишет ему, что, «хотя в этом может и не быть сиюминутной необходимости», следует зарезервировать большой земельный участок. Земли, которые надлежит выделить, — «по моему мнению, это те, что находятся между Рок-Крик, рекой Потомак и Восточной ветвью, и вверх по последней до изгиба русла выше точки Эванса; оттуда, включая равнину позади высоты Дженкинса; оттуда до дороги, ведущей из Джорджтауна в Бладенсбург, следуя по ней на восток настолько, чтобы включить пересекающую ее ветвь где-то около внешней границы Джорджтаунской сессии; оттуда в надлежащем направлении к Рок-Крик у брода или выше него, в зависимости от особенностей местности». Маунт-Вернон, 4 апреля 1791 г., рукописная книга писем Вашингтона, т. XI, Библиотека Конгресса.

[126] То же письмо.

[127] Комиссарам, 18 декабря 1791 г.

[128] Филадельфия, 12 марта 1793 г.

[129] 31 марта 1791 г.

[130] 8 апреля 1791 г. Бумаги Гамильтона, т. XI.

[131] Дэвиду Стюарту, 20 ноября 1791 г.

[132] Доклад президенту, 19 августа 1791 г.

[133] 2 декабря 1791 г.

[134] Бумаги Ланфана.

[135] 9 марта 1792 г. Records of the Columbia Historical Society, II, 137.

[136] Комиссарам, 30 ноября 1792 г.

[137] Моррис купил под него целые кварталы, ограниченные с четырех сторон Честнат-стрит, Уолнат-стрит, Седьмой и Восьмой улицами.

[138] 9 мая 1793 г. (Бумаги Ланфана.)

[139] Он, кажется, старался помочь финансисту, а не получить помощь от него. Будучи недоволен домом, за который тот, по-видимому, так ничего и не заплатил Ланфану, Моррис писал: «Но он бескорыстно одолжил мне тринадцать акций банка, и я больше всего опасаюсь за то, чтобы он получил такое же количество акций вместе с дивидендами, за неимением которых он претерпел великое бедствие». Написано около 1800 г. У.Б. Брайан, History of the National Capital, 1914, с. 181.

[140] S.C. Busey, Pictures of the City of Washington in the Past, 1898, с. 108.

[141] Мемуары 1801, 1802, 1813 годов, в бумагах Джефферсона, Библиотека Конгресса.

[142] Письмо от его двоюродного брата Дестуша, Париж, 15 сентября 1805 г., в котором сильно преувеличено — как показывает упомянутое ниже письмо — бедственное положение его матери. (Бумаги Ланфана.)

[143] От его кузины, госпожи Ролан, урожденной Малле, муж которой занимал скромную должность в Министерстве военно-морского флота; Париж, 5 мая 1806 г. Мебель и серебряная утварь матери были оценены в 1500 ливров. Упоминаются покойная сестра Ланфана и ее «mariage projeté avec Mr. Leclerc». (Бумаги Ланфана.)

[144] Дэвиду Стюарту, 20 ноября 1791 г.

[145] Hugh T. Taggart в Records of the Columbia Historical Society, XI, 216.

[146] Voyage en Amérique, VI, 122 ff.

[147] 22 мая 1911 г.

III ВАШИНГТОН И ФРАНЦУЗЫ

ВАШИНГТОН И ФРАНЦУЗЫ

I

Знакомство Вашингтона с французским началом началось рано и носила двойственный характер. Будучи учеником француза-гугенота Мэри, который держал школу во Фредериксбурге и не учил его французскому языку [148], он, как мы обнаруживаем, тщательно переписывал своим элегантным юношеским почерком те знаменитые «Правила вежливости и пристойного поведения в обществе и беседе», которые, как недавно было доказано, имеют французское происхождение. Усвоилось ли это французское наставление, преподанное ему французом, в его памяти, или же оно совпало с его природным складом характера — или и то, и другое, — несомненно одно: он жил в соответствии с лучшими из этих максим, теми, например (и их поразительно много), которые осуждают шутки и насмешки за чужой счет, либо теми, что исполнены благородного смысла и советуют юноше «не быть льстецом», «не выказывать никаких признаков гнева при порицании, но делать это с кротостью и мягкостью», предписывают, чтобы его «развлечения были мужественными, а не греховными», и дают ему совет первостепенной важности, коего Вашингтон придерживался всю жизнь: «Трудитесь над тем, чтобы поддерживать в груди своей живой ту искру небесного огня, которая зовется совестью».

Другая возможность познакомиться с французским началом представилась Вашингтону через чтение, и она была для французов менее благоприятной. Ранняя запись его собственной рукой сообщает нам, что около 1748 года, будучи тогда шестнадцати лет от роду, он «прочитал в „Спектаторе“ до номера 143 включительно». Все эти номера были написаны Стилом и Аддисоном в период войн с Францией, в момент, когда мы воевали с «мосье Мальбруком». Нет ни одного портрета французов в тех номерах, который не был бы карикатурой; они — «смехотворная нация»; их женщины «фантазичны», мужчины — «тщеславны и жизнерадостны», их моды нелепы; даже их вина не находят благоволения в глазах Стила, который, правда, мог утверждать, что имеет некоторый опыт в этом вопросе, и который заявляет, что этот «проклятый французский кларет» значительно уступает «бутылке или двум хорошего, крепкого, назидательного портвейна».

Вашингтону вскоре предстояло узнать о французском народе больше и обнаружить, что они представляют собой нечто иное, чем просто смехотворные и жизнерадостные марионетки.

Прирожденный солдат, обладавший всем необходимым, чтобы проявить себя с лучшей стороны и стать толковым военачальником, имевший, как он сам писал, «решимость противостоять тому, на что осмелился бы любой человек» [149], Вашингтон быстро поднимался по служебной лестнице, став в 1754 году в возрасте двадцати двух лет полковником. В юные годы он трижды отправлялся наблюдать за продвижением своих будущих союзников в долинах Огайо и Мононгахелы и сдерживать его, если удастся. Его дневник и письма показывают, что он был исполнен по отношению к ним духа, подобающего верному подданному Георга II, и ни одно из его суждений о них не было омрачено излишним снисхождением.

В первый раз ему просто приказали вручить командиру французского форта письмо от губернатора Виргинии и попросить его удалиться на том основании, что он «вторгся на территорию короля Великобритании». На что француз, старый офицер и кавалер ордена Святого Люиса, господин де Сен-Пьер, незадолго до этого возглавлявший экспедицию на крайний Запад, к Скалистым горам [150], вежливо, но твердо ответил отказом, написав в ответ губернатору: «Я нахожусь здесь по приказанию моего генерала, и умоляю вас, сударь, не сомневаться в том, что я постараюсь подчиниться ему со всей точностью и твердостью, подобающими хорошему офицеру». Он «весьма похож на солдата», — писал о нем Вашингтон.

Со своей стороны, господин де Сен-Пьер обмолвился словом о вестнике послания губернатора Динвидди, которому предстояло также стать вестником его ответа, и в этом мы находим первый французский комментарий к личности Вашингтона: «Я счел своим особым долгом принять мистера Вашингтона с учтивостью, подобающей как вашему достоинству, так и его собственным личным заслугам. — Из форта на реке Воловьей [Ривьер-о-Буф], 15 декабря 1753 года». Получив в подарок от французов щедрые припасы, но питая самые дурные предчувствия относительно их «хитростей», молодой офицер пустился в обратный путь, во время которого, несмотря на все хлопоты, сумел нанести визит королеве Аликвиппе: «Я преподнес ей в подарок, — писал он, — опушенную мехом верхнюю одежду и бутылку рому, причем последняя сочлась куда более лучшим подарком из двух». 16 января 1754 года он вернулся в Уильямсбург, вручил губернатору отрицательный ответ господина де Сен-Пьера и напечатал отчет о своем путешествии [151].

Вторая экспедиция, военная, ознаменовалась в следующем году печальным и знаменитым инцидентом с Жюмонвилем и сдачей брату погибшего Жюмонвиля форта Несессити, где подданным короля Георга и их юному полковнику после боя, длившегося с одиннадцати часов утра до восьми вечера, пришлось капитулировать, будучи, однако, отпущенными французами с «полными воинскими почестями, при барабанном бое и с выносом одного легкого артиллерийского орудия». (3 июля 1754 г.) Форт и остальная артиллерия остались в руках победителей, равно как и часть того дневника, который Вашингтон, пусть и с перерывами, любил вести при любой возможности; последняя его запись датирована пятницей, 13 декабря 1799 года, накануне его смерти. Часть, найденная в форте Несессити (с 31 марта по 27 июня 1754 г.), была отправлена в Париж, переведена на французский язык, напечатана в 1756 году королевским правительством [152], и текст, приведенный в собрании сочинений Вашингтона, представляет собой лишь обратный перевод с французского, поскольку оригинал на английском языке не сохранился.

Третьим случаем стала ужасная кампания 1755 года, завершившаяся смертью Брэддока и поражением английских регулярных войск на Мононгахеле, недалеко от недавно построенного форта Дюкен, впоследствии Питтсбурга (9 июля). Вопреки ожиданиям [153] (по словам Вашингтона, имелось «около трехсот французов и индейцев; наши силы насчитывали около тринадцати тысяч [ошибка оригинала: триста] хорошо вооруженных людей, главным образом регулярных войск» [154]), победу одержали французы, чуть не сведшие в могилу своего будущего главнокомандующего. Поползли даже слухи, будто он действительно скончался, предварительно сочинив «предсмертную речь», и Вашингтону пришлось писать своему брату Джону, чтобы уверить того, что у него пока еще не было повода для сочинения подобной речи, хотя он был близок к этому: «По всемогущему предначертанию Провидения я был защищен сверх всякой человеческой вероятности и ожидания; ибо сквозь мой мундир прошли четыре пули, и подо мной были убиты две лошади, однако сам я вышел невредимым, хотя смерть косила моих товарищей со всех сторон. Мы были самым позорным образом разбиты» [155].

По иронии судьбы, в этой экспедиции против французов, в которой Джордж Вашингтон выступал в роли адъютант[а] английского генерала, средства передвижения были предоставлены почтмейстером Бенджамином Франклином.

Французы несомненно отличались от легкомысленных щеголей из «Спектатора» Аддисона, но они были так же далеки, как и прежде, от того, чтобы вызывать симпатию у молодого Вашингтона. Частью его верноподданнических чувств было ненавидеть их и толковать в худшую сторону все, что бы они ни сделали или ни сказали. Обладая более обширным словарзапасом, чем ему иной раз приписывают, мы видим, как в 1757 году он писал Ричарду Вашингтону, что средства, с помощью которых французы удерживаются в долине Огайо, — «адские» [156].

Несколько лет спустя тональность сильно меняется — пока еще не по отношению к французам, но по отношению к британскому правительству и королю. Печальными, торжественными словами, уже проникнутыми духом того Вашингтона, какого знает история, он предостерегает своего друга и соседа Джорджа Мейсона, того самого, кому предстояло составить первую Конституцию Виргинии, о надвигающемся великом кризисе: на кону «американокая свобода» [ошибка оригинала: американская свобода]; «представляется крайне необходимым предпринять что-либо для предотвращения удара и сохранения свободы, унаследованной нами от наших предков. Но вопрос в том, как именно это сделать, чтобы добиться нужной цели».

«Что никакой человек не должен колеблется или сомневаться ни мгновения в том, чтобы прибегнуть к о-ружью [sic] в защиту столь ценного блага, от которого зависит все добро и зло в жизни, — в этом мое глубочайшее убеждение. И все же к оружию, позвольте мне добавить, следует прибегать в последнюю очередь, как к dernier ressort» [157]. Абсолютно твердый, абсолютно умеренный, таким Вашингтон оставался до самого конца надвигающейся борьбы и, поистине, до конца своих дней. Жизнь великого Вашингтона теперь начиналась.

II

Проходит еще несколько лет, и когда занавес вновь поднимается над сценами войны, происходят знаменательные перемены. До самого последнего часа бывший офицер колониальных войн, а ныне сорокадвухлетний мужчина, все еще выражал пожелание, «чтобы этот спор остался на суд потомства: но настал кризис, когда мы должны отстоять свои права или покориться любому угнетению, какое только могут на нас обрушить, пока обычай и привычка не сделают нас столь же покорными и жалкими рабами, какими являются негры, коими мы правим со столь деспотичным произволом». Ему было трудно смириться с тем фактом, что англичане действительно окажутся врагами; он долго пытался верить, что ссора идет не с Англией и ее королем, а лишь с министерством и их войсками, которых он называет «министериалами». Письмом от 31 мая 1775 года из Филадельфии, где он присутствовал на втором Континентальном конгрессе, он сообщил Г.У. Фэрфаксу в Англию о столкновении между «провинциалами» Массачусетса и «министериальными войсками: ибо мы не называем и пока еще не можем заставить себя называть их королевскими войсками» [158].

Эта война должна была стать, в его глазах, братоубийственной: «Печально, однако, размышлять о том, что братский меч вонзился в братскую грудь и что некогда счастливые и мирные равнины Америки будут либо орошены кровью, либо заселены рабами. Печальная альтернатива! Но может ли добродетельный человек колеблется в своем выборе?»

Две недели спустя подписавший это письмо был назначен по предложению Джона Адамса из Массачусетса главнокомандующим новым воинским формированием, только что входившим в историю и названным «Континентальной армией» [159]. Бывшему адъютанту Брэддока предстояло стать лидером еще не родившейся нации в восьмилетнем конфликте с всемогущей Британией — хозяйкой побережий, хозяйкой морей.

Каким был этот конфликт и каковы оказались его результаты, знает весь свет. Были дни скорби и дни триумфа; были Вэлли-Фордж и Саратога. «Ни у одного человека, полагаю я», — писал Вашингтон о собственной судьбе, — «не было столь широкого выбора трудностей» [160].

К тому времени французы перестали внушать Вашингтону презрение или враждебность; он начинал воздавать им должное, но его сердце было еще далеко от завоевания. Французские добровольцы рано начали стекаться в американскую армию, причем некоторые из них были в такой же степени обузой, в какой и подспорьем. «Они кажутся благовоспитанными, здравомыслящими людьми, — писал Вашингтон Конгрессу в октябре 1776 года, — и я не сомневаюсь, что из них выйдут хорошие офицеры, как только они выучат наш язык настолько, чтобы изъясняться вполне понятно». Как узнал главнокомандующий, одним из них был юный энтузиаст, оставивший жену и ребенка, чтобы послужить американскому делу в качестве добровольца и без жалования, подобно самому Джорджу Вашингтону. Он пересек океан, ускользнув от британских крейсеров, на судне по имени «Виктория», а звали его Лафайет. Еще одна обуза, вслух пробормотал генерал, написавший Бенджамину Харрисону: «Каковы были замыслы Конгресса в отношении этого господина и какой линии поведения мне придерживаться, чтобы соответствовать их замыслу и его ожиданиям, я знаю не больше новорожденного ребенка, и прошу наставить меня» [161].

«Дайте мне шанс, — умолял Лафайет, все еще находясь в Филадельфии; — я не хочу быть почетным солдатом». Он прибыл в лагерь, и это был случай дружбы с первого или, по крайней мере, со второго взгляда, для описания которого потребовалось бы перо Плутарха. В августе Вашингтон гадал, что делать с новоприбывшим. 1 ноября он писал Конгрессу: «...К тому же он разумен, сдержан в манерах, добился больших успехов в освоении нашего языка и, судя по проявленному им в битве при Брендивайне нраву, обладает немалой долей храбрости и воинского пыла».

Именно тогда у Вашингтона появилась возможность узнать, какими людьми в действительности были те, кто оставил столько пуль в его мундире во время разгрома Брэддока; не сразу, но постепенно он пришел к мысли, что одна специфическая черта этих бывших врагов делает их достойными его дружбы: их способность к бескорыстному энтузиазму ради лелеямой идеи.

Не сразу; ранние предрассудки и ассоциации оставили в нем слишком глубокий след, чтобы от него можно было легко избавиться. Он сопротивлялся дольше, чем старина Франклин, и более жестким пером, чем филадельфийский мудрец, излагал на бумаге свои не утихающие подозрения и нежелание допускать саму мысль о благородных побуждениях, вдохновлявших политику французской нации. «Я с самого начала, — писал он в 1777 году своему брату Джону, — был среди тех немногих, кто никогда особо не рассчитывал на войну с Францией. Я никогда не думал и до сих пор думаю, что они не помышляли ни о чем большем, кроме как оказать нам своего рода скрытую помощь; то есть снабдить нас оружием и т. д. в обмен на наши деньги и торговлю. Это может действительно, если у Великобритании хватит духу и сил возмутиться, привести к войне; но объявление ее с той или иной стороны, я убежден, должно исходить от упомянутой последней Державы». Однако все обернулось иначе.

Даже после того, как одна лишь Франция признала новую нацию и фактически начала войну с Англией, Вашингтон оставался непреклонным, сердце его не таяло. «Ненависть к Англии, — писал он, — может увлечь некоторых к чрезмерной уверенности во Франции... Я искренне расположен питать самые благоприятные чувства к нашему новому союзнику и поддерживать их в других в разумной степени. Но это максима, основанная на всеобщем опыте человечества, согласно которой никакой нации нельзя доверять дальше, чем ее к тому побуждает ее интерес, и ни один благоразумный государственный деятель или политик не отважится отступить от нее» [162].

После провозглашения независимости в Европу были отправлены посланники с миссией добиться союза не столько с конкретно Францией, сколько со всеми нациями, которых могла тронуть судьба борющихся колонистов и которые были бы склонны помочь им в их борьбе за свободу. Некоторых из посланников даже не пустили в столицы стран, куда они были направлены; другие получили лишь добрые слова.

Направленный в Пруссию Артур Ли, которому ранее было отказано в допуске в Мадрид, смог добраться до столицы (4 июня 1777 г.), но не до короля. «Нет имени, — взывал Ли к монарху, — столь высоко почитаемого среди нас, как имя вашего Величества. Оттого нет короля, объявление о дружбе которого внушило бы нашему народу столь много мужества». Но короля переубедить не удалось; он отказал в любой помощи «артиллерией, оружием и деньгами», хотя, как писал Ли комитету по иностранным делам, «я был хорошо осведомлен, что в его казне имелась значительная сумма». Фридрих оставался непреклонным, приводя в качестве причины то, что в случае его согласия результатом станут большие «неудобства» для него самого. Он даже отказался принять Ли, которому, однако, разрешил осмотреть свою армию: механизм без равных, как писал американский посланник Вашингтону, но всего лишь механизм:

«Прусская армия, насчитывающая 220 000 конных и пеших, силой ежечасных муштр и палочных ударов приучена двигаться с такой быстротой и порядком, что они несомненно превосходят любые войска в Европе». Они тренируются каждый день: «Каждый человек выстраивается поодиночке и проходит смотром перед разными офицерами, которые палками придают его конечностям то положение, какое считают нужным, так что этот человек кажется чистейшим автоматом в руках ремесленника» [163].

Максимум, на который согласился Фридрих, — это сделать так, чтобы Ли при отъезде из Пруссии в следующем месяце (июль 1777 г.) заверили, будто он всегда будет с удовольствием принимать известия о любых неудачах англичан.

На призыв Америки откликнулась одна лишь Франция, сказав Adsum: по каким мотивам — было показано выше [164], причем любовь к свободе, а не ненависть к Англии являлась главной причиной, и мятежные колонии пользовались популярностью во Франции не столько потому, что они хотели сбросить английское иго, сколько потому, что они хотели сбросить иго как таковое.

До прибытия Рошамбо Вашингтон видел за время войны более или менее многочисленные образцы французской нации, но лишь единичные экземпляры. Он слышал о том, что они делают как солдаты и моряки, не видя их в действии воочию. В ту пору он считал их джентльменами и солдатами, достойными представлять нацию, «старую в войне, весьма строгую в военном этикете и склонную вспыхивать там, где другие едва ли кажутся разогретыми» [165]. Однако после Саванны он заметил, что при всей этой горячности они способны при прохождении испытания оказаться стойкими, рассудительными и осторожными в словах: «Хотя, — сказал он генералу Линкольну, — я сожалею о постигшей нас неудаче, я испытываю весьма заметное удовольствие, созерцая доблестное поведение офицеров и солдат французской и американской армий; и мне служит немалым утешением узнать, что вместо взаимных упреков, которые часто следуют за крушением предприятий, зависящих от взаимодействия войск разных стран, их доверие и уважение друг к другу возросли» [166].

Однако в отношении французов как моряков Вашингтон не скрывал своих сомнений от близких друзей. Он рано почувствовал, что исход всей войны и независимость его страны могут зависеть от хотя бы мимолетного господства на море, но сильно сомневался в возможности достижения этой цели. «По всей вероятности, — думал он, — преимущество будет на стороне англичан. И что тогда станет с Америкой? Мы не должны себя обманывать... Это аксиома, что нация, обладающая наиболее обширной торговлей, всегда будет иметь самый мощный флот... Правда, Франция в кратчайший срок словно создала флот, и это может ввести нас в заблуждение относительно ее военно-морских возможностей... Нам следует рассматривать то, что было сделано Францией, как неистовое и противоестественное усилие правительства, которое за неимением достаточного фундамента не способно продолжать производить соразмерные эффекты». Более того, хотя «способности ее нынешнего финансиста (Неккера) сотворили чудеса», Франция — не богатая страна [167].

Когда Рошамбо прибыл со своими 5000 солдат на флоте Терне, на котором находились также многочисленные морские офицеры и матросы, Вашингтон, так сказать, вступил в личный контакт с самой Францией и больше не зависел от своего чтения враждебных книг, воспоминаний о колониальных войнах или впечатлений от знакомства с отдельными людьми. Портреты в «Спектаторе» все меньше и меньше могли считаться портретами. Вашингтон оказался среди людей твердого ума и учтивых манер, примечательных не только своими боевыми качествами, но и чувством долга, терпением и выносливостью, стремлением преуспеть. Что же касается войск, то они, как известно, соблюдали столь строгую дисциплину, что местные жители, не ожидавшие ничего подобного и скорее предвидевшие обратное, были изумлены и восхищены.

Маленькими шажками сердце Вашингтона было завоевано. Мы не завоевывали в той войне никаких земель для себя, но мы завоевали Вашингтона. Еще некоторое время он оставался нашим лишь официально; хвала, расточаемая им в адрес своих союзников и их страны, находила место в его письмах к ним самим или в его докладах Конгрессу, которые были по сути публичными документами. Наконец настал день, когда он, обращаясь лишь к самому себе в дневнике, который не предназначался для чужих глаз, вписал эти три слова: «наши великодушные союзники». В тот день, 1 мая 1781 года, сердце Вашингтона было поистине завоевано.

С этого момента все написанное Вашингтоном о французах, будь то обращено к ним самим или к Конгрессу, можно принимать за чистую монету, и по сей день это преприятнейшее чтиво для соотечественников тех офицеров и солдат, у которых великий человек был главнокомандующим, — такие заявления, например, как это, отправленное в Конгресс за семь дней до йорктаунской капитуляции: «Не могу не признать ту бесконечную благодарность, которую я испытываю перед его превосходительством графом де Рошамбо, маркизом де Сен-Симоном, командующим войсками из Вест-Индии, другими генералами и воистину офицерами всех рангов во французской армии за ту помощь, которую они мне оказывают. Опыт многих из этих господ в стоящем перед нами деле имеет величайшее преимущество для нынешней операции... Между двумя армиями царит величайшее согласие. Они кажутся движимыми единым духом — поддержания чести союзных армий» [168]. Когда в течение следующего года две армии, с тех пор более не встречавшиеся, готовились расстаться, их вождь подвел итог своим впечатлениям следующим образом: «Пожалуй, с полным основанием можно сказать, что еще никогда между двумя армиями не существовало столь великого согласия, какое преобладало между французами и американцами с момента их первого соединения в прошлом году» [169].

К началу 1783 года мир и американская независимость были практически обеспечены. Мы видим, как Вашингтон должным образом отмечает годовщину французского союза, сделавшего эти события возможными. «Я собирался, — говорит он генералу Грину, — написать вам длинное письмо по разным вопросам, но майор Барнет заглянул неожиданно в то время, когда я готовился к празднованию этого дня и как раз собирался на смотр войск перед feu de joie». Отданные им по этому случаю приказы гласят: «Главнокомандующий, желающий в день возвращения этого благоприятного праздника распространить чувства благодарности и радости как можно шире, изъявляет желание даровать полную и безусловную амнистию всем находящимся ныне под стражей военным заключенным» [170].

Вахтенный журнал, которым пользовался Вашингтон, существует по сей день, и из него мы узнаем, что паролем на этот день был «Америка и Франция», а отзывом — «Соединенные», «Навеки».

III

Не менее характерна для чувств Вашингтона в дальнейшем переписка, которую он вел с целым рядом французов, когда война осталась в прошлом и в дальнейшей помощи уже не было нужды. С Рошамбо, с д'Эстеном, Шастллю [маркизом де Шастллю], Ла Люцерном, тогдашним послом в Лондоне, чей отъезд из Соединенных Штатов он наблюдал с глубоким сожалением [171], и, конечно же, с Лафайетом он поддерживал переписку, чтение которой доставляет величайшее удовольствие: друг пишет друзьям и рассказывает им о своих чувствах и чаяниях. Поведение Франции при заключении мира становится предметом благородного письма к Ла Люцерну: «Роль, сыгранная вашим Превосходительством в деле Америки и та огромная и благожелательная доля, которую вы приняли в установлении ее независимости, глубоко запечатлелись в моем умысле и не изгладятся из моей памяти или памяти граждан Америки... Пункты общего договора не кажутся столь благоприятными для Франции в отношении территориальных приобретений, как они видятся другим Державам [172]. Но великодушная и бескорыстная шкала действий, которую эта великая держава продемонстрировала миру во время этой войны и по ее окончании, обеспечит королю и нации репутацию, которая будет иметь для них больший вес, чем любое другое соображение» [173].

Вашингтон держит своих французских друзей в курсе прогресса страны и своих надежд на ее величие; он стремится посетить Соединенные Штаты вплоть до их тогдашнего крайнего Запада. «Побуждаемый этими насущными наблюдениями, — пишет он Шастллю [маркизу де Шастллю], — я не мог не бросить более созерцательный и широкий взгляд на обширное внутреннее судоходство этих Соединенных Штатов по картам и со слов других, и не мог не поразиться его необъятному распространению и значению, а также благости того Провидения, которое столь щедрой рукой осыпало нас своими милостями. Дай Бог нам мудрости ими воспользоваться. Я не успокоюсь, пока не исследую Западную страну и не пересеку эти рубежи или большую их часть, которые очертили новые границы новой империи» [174]. Несколько лет спустя он писал Ла Люцерну: «Соединенные Штаты делают большие успехи на пути к национальному благополучию, и если оно не будет достигнуто здесь в столь высокой степени, в какой это допускает человеческая природа, то мы, думается мне, сможем тогда заключить, что политическое счастье недостижимо» [175].

Тот покой, о котором так тосковал Вашингтон («Я тоскую по уединению», — писал он Кэри в июне 1782 года), был дарован ему к концу 1783 года, когда по заключении окончательного договора он сложил свои полномочия из рук в руки Конгресса в Аннаполисе 23 декабря, «выражая нежное прощание, — говорил он, — этому августейшему органу, по чьим приказам я столь долго действовал». Поначалу ему было трудно наслаждаться в своем дорогом Маунт-Верноне столь желанной тихой жизнью и «одолеть, — писал он генералу Ноксу, — свою привычку размышлять, как только проснешься утром, о делах грядущего дня, и свое удивление при обнаружении после долгих раздумий в уме, что я больше не государственный муж и не имею никакого отношения к государственным делам». Но он вскоре пришел к полному наслаждению своим мирным окружением и счастливой семейной жизнью, повествуя о своем новом существовании Рошамбо и Лафайету, не без оттенка меланхолии, как человек, дело жизни которого осталось в прошлом. Мужчине из всех мужчин, к которому его мужественное сердце питало наибольшую нежность, Лафайету, он и написал прекрасное письмо от 1 февраля 1784 года, не ведая, что его покой носит лишь временный характер и что ему предстоит стать первым президентом страны, которой он дал жизнь: