«Что видел судья: Двадцать пять лет в Манчестере глазами того, кто это пережил»

Будь это иначе, они бы, полагаю, заметили, что в летописях английских нравов и английского характера трактир значит в общественной жизни народа едва ли не столько же, сколько церковь. Те из нас, у кого вдоволь комнат в доме, не вполне осознают, каким единственным возможным местом встреч для друзей в часы досуга может стать трактир. Как же недальновидно запрещать его развитие, делать его неуютным и унизительным. В литературе нашей страны о трактире очень редко отзываются неуважительно. Было бы легко привести цитату за цитатой, от самой возвышенной литературы до легкой, о том высокое место занимают трактир и все, что он представляет, в умах лучших англичан. Магистратам, выдающим лицензии, следовало бы поискать в своих Библиях правильные ссылки и, «отыскав, загнуть страницу».

Whoe’er has travelled life’s dull round,

Where’er his stages may have been,

May sigh to think he still has found

The warmest welcome at an inn.

Дух свободы и социального уюта, пронизывающий всю английскую литературу о трактирах, сам по себе достоин всяческой поддержки. И в чьих интересах он подавляется? Вовсе не в современных интересах рабочего человека, а по прихоти фарисеев, которые добавили собственную заповедь: «Не позволай алкоголю существовать», — и верят, что, связав выпивку с деградацией и неустроенностью, они смогут положить конец ее потреблению. Именно Чарльз Кингсли сурово предостерегал сторонников абсолютной трезвости в том, что они «просто делают работу дьявола». Как он с большой дальновидностью и мудростью говорил: «Я страшусь духа абсолютной трезвости, потому что он породит самый тонкий из грехов — духовную гордыню и фарисейство. Его основатели, подобно первым основателям любого аскетизма, могут быть — и, насколько мне доводилось с ними общаться, являются — чистыми, смиренными и самоотверженными людьми. Таковы были факиры, первые мусульманские аскетичные отшельники, первые монахи, первые квакеры… но спустя несколько поколений приходит самонаказывающаяся Немезида, злой дух сбрасывает маску и предстает в виде фарисейства».

Но если бы он дожил до того дня, чтобы увидеть работу современных лицензионных комиссий, то, как они день ото дня делают все более невозможным содержать трактир или кабак на правильный лад — ярким, респектабельным, просторным, светлым и чистым, со всеми разумными развлечениями для его посетителей, — Кингсли смог бы воздать должное и Дьяволу за труды его приверженцев. Пожалуй, самым смелым и лучшим решением наших трудностей была бы свободная торговля, высокая налогооблагаемая стоимость помещений и разумный полицейский надзор. Трудно было бы найти лучшую почву для применения принципов свободной торговли — если вы действительно в них верите, — чем торговля нашим национальным напитком. Кажется почти скандалом то, что новые лицензии в экспериментальных целях практически недоступны и рабочий класс лишен возможности в полной мере наслаждаться уютом и приличием в трактирах, в то время как предложение роскошно обставленных отелей и ресторанов для высших классов не знает границ.

И есть еще один новый грех, к которому фарисей относится с особой брезгливостью, когда тот проявляется среди рабочего класса в любой из его популярных форм, — это грех азартной игры. Я помню, когда Бернард Воган произнес в Манчестере проповедь, доказывающую, что беттинг сам по себе не греховен, белки многих нонконформистских глаз взмолились к небесам. Небеса не подали никаких знаков по этому поводу, и мы можем считать, что призыв был отклонен. Ибо что может быть здравее взгляда мытаря на этот и другие вопросы, а именно: что еда, питье и пари сами по себе не греховны, а грех кроется в излишестве. Чревоугодие, пьянство и азартные игры — если использовать последнее слово исключительно в значении излишества — вот те грехи; и даже фарисей не стал бы излишне строго относиться к еде, ибо нечто вроде чревоугодия всегда сопутствовало профессии благочестия.

Что до меня, то я, вместо того чтобы запрещать детям делать ставки, учил бы их делать это изящно. Какая-нибудь круговая игра, скажем «Попа Жан», на фишки — предпочтительно резные перламутровые, — во время которой дети учатся проигрывать или выигрывать в приятной и бескорыстной манере, всегда стала бы, полагаю, очаровательным моральным уроком. Я помню, мой отец придерживался твердых взглядов на то, как важно каждого приучать к ставкам — или азартным играм, если вы предпочитаете это слово, — в юности. Мы с братом всегда были обязаны играть в вист против наших родителей по фартинговым очкам — два пенса за раунд, — которые в случае проигрыша приходилось выплачивать из собственных карманных денег, причем наши товарищи по игре взыскивали свои выигрыши до последнего фартинга.

Отец мой сам признавал, что для нас это были чрезмерные азартные игры, но тогда у нас не было больших финансовых запросов. Сегодня я бы не рискнул столь значительной долей своего недельного дохода на карточный фарт. Но суть в том, что если вы учитесь играть на определенные суммы в определенные игры, вы легко можете удовлетворить живущую в вас страсть к пари, не впадая в крайности. И подумайте, как было бы здорово, если бы школы и университеты выпускали парней, способных разыгрывать карты четвертой руки. Поистине гражданин, чьи способности к наблюдению развились настолько, чтобы позволить ему увидеть заказ козырей, куда лучше; разве правило одинадцати не ближе к жизненным реалиям, чем правило из дела Шелли? В университете хороший профессор виста мог бы сделать свою кафедру самоокупающейся, играя со студентами по весьма умеренным ставкам. Как мало профессоров делают это в классической филологии, теологии или даже в науках. Чем серьезнее обдумываешь этот вопрос, тем яснее становится, что азартные игры требуют педагогического стимулирования, а не законодательных ограничений. Здесь нужен подход мытаря, а не фарисея.

Каким намного лучшим стал бы мир для английского рабочего, когда его приглашают сыграть партию в аккуратном ресторане на манер бельгийца, который заказывает свое пиво, играет в жу-де-бак и гремит костями с шумным весельем на мраморных столах. Почему муниципалитет не мог бы установить шестипенсовый или, если угодно, однопенсовый тотализатор на ипподроме и упразднить эту галдящую толпу букмекеров, которых по какому-то фарисейскому толкованию закона поощряют вести свою торговля на ипподроме на том основании, что он не является местом по смыслу Закона?

Что заставляет фарисея валяться в пыли и стенать по поводу азартных игр, понять трудно. Ведь в любой деловой сделке в жизни присутствует элемент азарта. Когда канцлер казначейства продвигает грандиозную схему медицинского страхования, он предлагает своим клиентам, выражаясь языком ринга, «купить деньги» и объявляет ставки как девять к четырем против всей скачки. Он знает азартный инстинкт в человечестве и вполне справедливо взывает к нему. И в самом деле, азарт повсюду. Даже в окружном суде, когда вы платите сбор за слушание дела, налицо неопределенность закона, а ставки обычно делаются против платежеспособности ответчика, и вы вполне можете вообще не получить свою первоначальную ставку из общего котла. Каковы шансы на то, что рабочий, покупая в кредит бакалею или мануфактуру, получит товар по стоимости своих денег?

Боюсь, в этих проповедях против азартных игр присутствует элемент зависти. Проповедники не хотят, чтобы рабочий человек играл с букмекером, но желают, чтобы он вкладывал свои деньги в какое-нибудь страховое или инвестиционное общество с выдающимися фарисеями в правлении, выкрикивающими заманчивые коэффициенты в высокопарных рекламных объявлениях, которые мытарь счел бы слишком нечестными предлагать. И если уж принимать закон против азартных игр, давайте составим и применим его так, чтобы не погубить безобидные развлечения, а отвадить от скачек благочестивых директоров мошеннических компаний, которые со слезливым выражением в голосе рекламируют свои авантюрные прожекты рабочему человеку.

Нет, правда в том, что азарт является для большинства из нас элементом жизни и, как все остальные элементы, должен использоваться с благодарностью и мудростью, а не доходить до крайностей. Безусловно, следуйте совету Михаила

… well observe

The rule of—​Not too much: by temperance taught,

In what thou eat’st and drink’st;

и, во всяком случае, во всех жизненных поступках. Но помните, что правило «ничего сверх меры» никогда не удастся соблюсти простым отказом смотреть фактам жизни в лицо и идти на риск искушения.

Я проповедовал это учение многим в Манчестере, но должен признаться, что приобрел немного новообращенных. Я помню забавную шутку, которую зіграли со мной в гольф-клубе Лландудно. Я излагал истинное правило об азартных играх и, вне сомнения, поучал этому несколько в фарисейском тоне, когда один из членов комитета спросил меня, не сыграю ли я с неким экс-мером одного из городов Мидленда, который играл на очень крупные ставки со многими молодыми визитерами.

«Он прислушается к вам, судья. Вы твердо скажите ему, что будете играть на лунку и не более того; можете изложить ему свои взгляды на азартные игры и не позволяйте ему начинать на первой лунке с фунта за лунку или чего-то в этом роде».

«Разумеется, нет, — сказал я. — Я буду держать его в определенных рамках».

«Вы просто поговорите с ним так же, как только что говорили с нами, — сказал мой друг. — Это пойдет ему на пользу. Я передам ему, что вы сыграете с ним в половине одиннадцатого завтра».

Во мне бушевал фарисей, и я приготовился отчитать экс-мэра и заставить его выложиться по полной всего за полкроны.

В половине одиннадцатого он был на ти, и я вышел ему навстречу. Он выглядел невысоким, плотным, заурядным гражданином, в котором не было ничего от игрока. Но внешность часто бывает обманчивой. После нескольких приветственных слов я решил перейти к делу и с некоторым нажимом произнес: «Я сыграю с вами на полкроны, сэр, и ни единым пенсом больше».

Он изумленно поднял глаза и выдохнул: «Прошу прощения, сэр».

«Полкроны», — повторил я и, чтобы смягчить его разочарование, добавил: «Я не против шиллинга за победу в партии».

«Сэр! — сказал он, выпрямившись во весь рост и заговорив с презрительным достоинством. — Это крайне неуместная шутка. Я никогда в жизни не делал ставок и имею весьма дурное мнение о всяком, кто желает сделать столь прекрасную игру, как гольф, предметом пари. Я — президент нашей Лиги борьбы с азартными играми».

С этими словами он совершил великолепный удар, а я слабо подцепил мяч, и он угодил в раф. Из клубного дома донесся одобряющий смех многих мытарей по поводу конфуза фарисея.

Было бы поистине несправедливо изображать Манчестер городом, где самые видные граждане являются портящими веселье занудами, а мужчины носят широкие филактерии в петлицах, отправляясь на Биржу. Напротив, я говорю о фарисеях лишь как о малочисленной, но влиятельной прослойке в обществе. Ибо ни в одном городе не было столько светских людей, которые любили творить добро с веселым сердцем и наслаждаться обменом любезностями за гостеприимным столом со своими товарищами и братьями-грешниками. Манчестерцы умеют тяжело работать и от души отдыхать. Они рано встают, рано закрывают лавки и рано обедают. Если бы вы были странником, бродящим по улицам после 8 часов вечера, вам бы показалось, что вы в опустевшем городе; но загляните во Фри-Трейд-холл, и он окажется забит до отказа на концерте; попросите билет в один из популярных мюзик-холлов или кинотеатров, и вам может не достаться места; вы даже найдете людей в театре — целую толпу, если дают музыкальную комедию, — столь разнообразны вкусы Манчестера в сфере развлечений.

Но если вам нужен поистине восхитительный вечер, отправляйтесь пообедать с одним из обществ или клубов, чей ежегодный обед проходит в одном из лучших трактиров Манчестера. Это может быть Статистическое общество, Клуб любителей театра или Эдинбургское академическое общество, но это не имеет особого значения. Ибо идет ли речь о статистике, драме или науке, я могу пообещать вам и веселье, и прекрасное товарищество. И я заявляю с искренней уверенностью, что не было места более гостеприимного, чем Манчестер, и не было публичных обедов менее скучных и утомительных. Не знаю, были ли речи после обеда лучше, чем в других местах, но в них было столько радости и непринужденности, которые трудно передать письменно, но приятно вспоминать.

Сэр Джон Уильям Маклюр всегда был заметной фигурой на банкете — как в буквальном и физическом смысле, так и в социальном, и всегда был готов либо с легкостью стерпеть шутку в свой адрес, либо отразить выпад противника остротой. Я помню одну прекрасную шпильку, которую он отпустил в мой адрес. Маклюр был признанным импресарио партии тори и довольно сильно этим гордился. С напускной скромностью он неизменно отрицал с нажимом, что каждое назначение последних лет происходило благодаря его влиянию. «Но близко к тому!» — добавлял он. Это было на обеде большой жюри присяжных, где я сидел рядом с сэром Джозефом Лизом, рекордером Манчестера, и, провозглашая тост за здоровье сэра Уильяма Маклюра, я попрекнул его тем неудовольствием, какое он должно быть испытывает при виде нас с Лизом, сознавая, что мы — единственные две синекуры в Ланкашире, к которым он не приложил руку.

«Ах! — сказал любезный баронет, завершая свою ответную речь, — справедливо и является печальной правдой, несомненно вызывающей сожаление в Ланкашире, что я не имел никакого отношения к назначению нынешнего рекордера или нынешнего судьи окружного суда. Я питаю глубочайшее уважение к этим обоим джентльменам, но должен поправить его честь в одной частности. Он упомянул, несомненно в шутку, об этих двух назначениях как о синекурах. Могу ли я его исправить? Назначение сэра Джозефа Лиза синекурой не являлось».

В минуты особого расположения духа сэр Джон Уильям бывал поистине фальстафовским в своих речах. Я помню на обеде, устроенном Обществом бухгалтеров, куда он приехал из Лондона, как он пространно рассуждал о тех трудностях, с которыми ему вообще удалось приехать. «Должен сказать вам, джентльмены, что мистер Бальфур сказал мне: „Сэр Джон, невозможно руководить Палатой общин, если вы покинете нас“. „Но, сэр, — ответил я, — я должен обедать с манчестерскими бухгалтерами“. „Ах, — сказал мистер Бальфур, — тогда я не стану вас задерживать; но передайте от моего имени этому прекрасному сообществу, как сильно я восхищаюсь ими“. (Бурные аплодисменты.) Но это еще не все, джентльмены. В Вестминстер-холле я встретил лорда Солсбери, и мне стоило величайших трудов уйти от него. Он хотел, чтобы я поехал с ним в Хэтфилд. Я сказал: „Как, милорди, нарушить мое слово, данное манчестерским бухгалтерам?“ „Нет, — ответил лорд Солсбери, — разумеется, вы не должны этого делать, но я скажу вам, что вы обязаны сделать: вы должны передать им от моего имени, что без бухгалтерии нация погибла бы“. (Новые аплодисменты.) Но, джентльмены, на этом дело не кончилось, ибо на железнодорожной станции я обнаружил специальный поезд, который как раз отправлялся в Сандрингем. За мной послали, и принц Уэльский был столь любезен, что пригласил меня приехать и провести с ним воскресенье. „Сэр, — сказал я, — столь любезная просьба — это приказ, но я обещал быть с манчестерскими бухгалтерами сегодня вечером“. „Ни слова больше, Маклюр, — сказал принц. — Выполняйте свое обязательство и передайте манчестерским бухгалтерам, что, по моему мнению, они составляют становой хребет нации“».

Позже в тот же вечер оратор, не имевший особого веса, говоривший с заминкой и некоторой неуверенностью, заявил, что он не вращается в тех избранных кругах, в каких вращается сэр Джон Уильям Маклюр, «но, — продолжил он, — мне довелось узнать из самых авторитетных источников о том уважении, которым он пользуется у величайших людей страны. Не так давно я прогуливался по садам в Виндзоре, и шотландский слуга в килте подошел ко мне и спросил, не из Манчестера ли я. Я ответил, что да. „А знаете ли вы сэра Джона Уильяма Маклюра?“ — „Очень хорошо“, — ответил я. „Тогда пойдемте со мной“, — сказал он и привел меня в прекрасную гостиную во дворце, где я обнаружил, что нахожусь в присутствии самой Особы королевской крови. После учтивого приветствия меня спросили, что мне известно о сэре Джоне Уильяме Маклюре. Я нарисовал благородный портрет всех тех добродетелей и достоинств, которые делают его столь дорогим сердцу манчестерцев. Когда я закончил, милостивая дама произнесла со вздохом облегчения: „Вы сняли у меня камень с души, ибо я вовсе не была уверена, что он — хороший компаньон для Альберта Эдуарда“».

Справедливости ради надо сказать, что Маклюр наслаждался подтруниванием над собой не меньше остальных. И в этом заключалась одна из счастливых особенностей послеобеденных встреч в Манчестере — каждый присутствовал там, словно школьник, готовый и пошутить самому, и добродушно снести шутку в свой адрес. И, пожалуй, самой восхитительной чертой всего этого было то, что даже если в зале присутствовали репортеры, они неизменно проявляли достаточно ума, чтобы выделить суть речей, оставляя дикие полеты юмора на волю добрых воспоминаний.

Увы, жизнерадостное лицо Джона Уильяма больше не улыбается нам, и слишком многие из тех славных малых, что были гостями за этим столом, стали лишь тенью в памяти. Но как бы сильно я ни любил старые дни и как бы верен ни был памяти старых товарищей, я не собираюсь восхвалять вчерашний день за счет сегодняшнего. Я думаю, что прежний здоровый дух веселья по-прежнему силен, и я надеюсь, что всегда будет справедливо сказать: никто не почувствует себя чуждым Манчестеру, кто не способен в полной мере приобщиться к тому «радостному безумию, что расслабляет ум», каковое составляет привычку Манчестера после обеда.

ГЛАВА

МАНЧЕСТЕРСКАЯ СЦЕНА

In other things the knowing artist may

Judge better than the people; but a play

(Made for delight, and for no other use)

If you approve it not, has no excuse.

Waller: “Prologue to the Maid’s Tragedy.”

Хорошая история манчестерской сцены еще не написана. В театральном отношении город обладает весьма славным прошлым, и есть много признаков того, что его будущее может оказаться столь же выдающимся. Пожалуй, самым памятным днем в анналах манчестерской сцены является 15 октября 1864 года, когда Чарльз Калверт постановкой «Бури» положил начало тем десяти годам шекспировских возобновлений, которые ныне вошли в историю английской драматургии в ее широком понимании. Однажды я слышал от любителя искусства, который к тому же был банкиром, что у Манчестера есть лишь три предмета гордости: Библиотека Райлендса, фрески Форда Мэдокса Брауна в Ратуше и шекспировские постановки Чарльза Калверта. Я заметил ему, что он не знает акварелей в галерее Уитворта или старосветской романтики больницы Четхэма, и после осмотра этих сокровищ он был вынужден признать, что нам придется увеличить наш художественный овердрафт.

Драма многим обязана Чарльзу Калверту. Он первым разглядел талант Генри Ирвинга и пригласил его в постоянную труппу Королевского театра в 1860 году.

«Какого черта вы пригласили этого необтесанного малого?» — спросил влиятельный друг Калверта на репетиции. Калверт посмотрел на Ирвинга и театрально дотронулся до собственного лба, давая понять, что считает Ирвинга человеком с мозгами и что именно в этом причина его приглашения. Те пять лет, что Ирвинг провел в труппе под началом Чарльза Калверта, должно быть, оказали глубокое влияние на формирование его амбиций и воспитание его идеалов.

Но в 1886 году, когда я приехал в Манчестер, старые постоянные труппы ушли в прошлое и были забыты. Эпоха гастролирующих трупп переживала свой расцвет, и знатоки — им не нравилось, когда их называют просто «секущими фишку» — оплакивали в красноречивой прозе былое театральное великолепие. Если бы они тяготели к стихам, они бы запели вслед за Вордсвортом:

“A jolly place,” said he, “in times of old;

But something ails it now: the spot is cursed.”

И все же, говоря как человек, в чьи обязанности входило ходить в театр каждую неделю и писать о нем, я сомневаюсь, что какой-либо город мог похвастаться лучшим театральным репертуаром, чем Манчестер в конце восьмидесятых годов.

Ибо в те дни, заметьте, мы были народом простым. Те ученые молодые господа, которые не видят театральных достоинств в ведущих лондонских актерах и не находят никаких добрых качеств в пьесе, развлекающей широкую публику, еще не покинули те мрачные нонконформистские питомники, где они, несомненно, воспитывались. Это был, если не лучший мир, то во всяком случае более веселый мир, и бедные, старомодные, непросвещенные язычники в нем действительно отправлялись в театр после тяжелого трудового дня в поисках развлечения. И более того, они его получали. А будучи хорошими знатоками актерской игры и горячо любя театральное искусство, они встречали бесконечную череду лучших актеров из Лондона, привозивших собственные труппы со спектаклями, имевшими успех в столице.

Перелистывая театральные программки 1887 года, невозможно не признать, что тогдашний театрал имел возможность видеть более высокий и разнообразный уровень актерской игры, чем тот, свидетелем которого можно стать в сегодняшнем Манчестере. В тот самый год мы видели мистера Фаррена, этого мастера старой английской комедии, в его трех величайших ролях: сэр Питер Тизл, сэр Энтони Абсолют и лорд Оглеби. Можно только пожелать, чтобы Чарльз Лэм дожил до того дня, чтобы увидеть Фаррена и описать его сэра Питера. Лэм видел лишь Кинга, комичного, раздражительного старого холостяка, но оставил в записях свое суждение о том, что сэра Питера следует играть как живого человека, соседа или старого друга, каковое суждение Фаррен претворил в жизнь. Затем мисс Мэри Андерсон гастролировала с самым пылким, красивым и умным первым любовником нашего времени Форбсом-Робинсоном. Они играли «Пигмалиона и Галатею», «Ромео и Джульетту» и «Как вам это понравится». Бэрри Салливан все еще был с нами, и те, кто никогда не видел его в «Ричарде III» и «Игроке», ныне не смогут понять, что подразумевалось под «высокой и процветающей» школой актерского мастерства и каковы были ее достоинства и недостатки. Наряду с этим интересным воспоминанием об актерской игре прошлых лет молодой Бенсон со своими свежими, умными новыми методами и талантливыми товарищами завоевывал сердца и находил интеллектуальное сочувствие у все расширяющегося круга театралов.

В том же году Уилсон Барретт привез «Клавдиана» и «Серебряного короля» с той же труппой и декорациями, с какими выступал в Лондоне и Америке; Туэл и Эдвард Терри наносили нам регулярные визиты, а мистер и миссис Кендал порадовали нас замечательным возобновлением «Леди Кланкарти». Сара Бернар нанесла в Манчестер кратковременный визит со спектаклями «Адриенна» и «Теодора»; и, наконец, что не менее важно, Генри Ирвинг и Эллен Терри порадовали сердца манчестерских театралов тем, что мы всегда считали праздничной неделей нашего театрального календаря.

Когда я слышу, как люди ворчат по поводу провинциального театра двадцатилетней давности, мне хочется попросить их прочесть этот перечень событий и честно ответить, сможет ли сегодняшняя афиша превзойти его. Могут сказать, что на нынешнем небосклоне нет таких звезд и потому они не могут сиять над Манчестером. Но это не совсем так. Великие актеры есть и сегодня, и великие постановки тоже, но нынче их не везут в Манчестер.

Главная причина этого, вероятно, носит коммерческий характер. Некоторое время назад была объявлена настоящая война «выдающимся» актерам и их лондонским постановкам со стороны заблуждающихся приверженцев другого типа драмы. Определенные авторы, писавшие о драме в Манчестере, сделали себя «посмешищем для чужих причуд», как сказал бы валлийнец, возвеличивая актеров с восточной стороны Питер-стрит до лика славного сонма апостолов и демонстративно третируя актеров с западной стороны этой же улицы так, будто они являлись благородным воинством мучеников. Несомненно, это нанесло ущерб делу и отпугнуло некоторых крупных актеров от Манчестера.

Но, на мой взгляд, великие дни гастролирующих трупп в провинции прошли. Успех в Лондоне ныне имеет больше шансов в Австралии и менее верный, но, разумеется, более прибыльный шанс в Америке. И хотя поездка по некоторым крупным городам Англии может входить в будущие планы более популярных актеров, я думаю, маловероятно, что Манчестер когда-либо увидит на гастролях столько первоклассных спектаклей, сколько их было в 1887 году. И это не повод для великого сожаления. Я всегда был оптимистом в отношении английского театра и никогда не верил, что он попадет в руки финансистов или чудаков. И, наблюдая за эволюцией театра в Манчестере, уже давно было очевидно, что какая-то форма репертуарного театра неизбежно появится.

Начало было положено, полагаю, в 1893 году, когда мистер Луис Калверт поставил «Пятно на щите» для мистера Чарльза Хьюза, который в качестве председателя Конвокации университета устроил театральный вечер для своих гостей. Он был душой нашего Независимого театра, поставившего в 1894 году «Кандиду», «Строителя Сольнеса», «Бесплодные усилия любви», «Двоих веронцев» без декораций и множество других интересных пьес. Луис Калверт также сотрудничал с Флэнаганом в ранних шекспировских постановках в театре «Куинз», откуда был сманен сэром Гербертом Три для участия в нескольких памятных шекспировских постановках в Лондоне в качестве актера и помощника. Не следует забывать и Роберта Кортниджа в качестве манчестерского директора, который на сцене театра «Принс» осуществил две прекрасные и благоговейно-умные постановки: «Как вам это понравится» и «Сон в летнюю ночь». В этих версиях все было подчинено тексту и пьесе, а актерское искусство не было стеснено, однако убранство, сколь бы изысканным оно ни было, лишь облачало драму, не перегружая ее излишней мишурой.

Ими были заложены основы Репертуарного театра мисс Хорниман, который снискал Манчестеру такую славу в мире драматургии, появившись в самый подходящий момент и придя — в чем нет сомнений — всерьез и надолго.

Я не из тех, кто когда-либо предавался восторженным дифирамбам по поводу какой-либо из конкретных пьес или артистов Манчестерского репертуарного театра. Я считаю, что самыми страшными его врагами были его преданные фанатики, которые неустанно твердили, что каждый актер и каждая актриса на этой сцене — гении с совершенным знанием техники, а любую пьесу местного драматурга непременно мог улучшить разве что какой-нибудь бельгиец или голландец. Как я всегда говорил, игра настолько хороша, а многие пьесы столь интересны, что они заслуживают оценки по самым высоким меркам, а высочайший стандарт актерской игры и постановки, на мой взгляд, представлен в лондонских театрах. Несомненно, старые постоянные труппы имели огромное преимущество, периодически сталкиваясь со звездным актером и играя с ним на одной сцене. В современном репертуарном театре это не так. В репертуарной труппе неизбежно присутствует определенный налет любимщины. Сам я вижу это и принимаю, но не вижу смысла говорить любителю, что он или она обладают огромным техническим мастерством и им больше нечему учиться. Никто не ждет обилия чемпионов по гольфу на местной лужайке, и мы не должны ждать или делать вид, будто в репертуарной труппе сплошь звездные актеры.

Когда репертуарная система станет более универсальной и пойдет по широкому, здоровому пути обеспечения развлечениями всех слоев общества, уделяя меньшую долю времени — скажем, один день из семи — чудакам и проповедникам от драматургии, мы увидим, как репертуарные театры обретут больший вес в местном патриотизме и будут постепенно крепнуть в хороших делах и возвышенных устремлениях, пока наконец не объединятся в нечто, что станет поистине — и по названию, и по сути — национальным театром.

Есть одна вещь, в которой я всецело солидарен с высказываниями многих известных актеров. Манчестерская публика — великая публика. Стоит ее покорить и по-настоящему увлечь, как манчестерская публика становится бесстрашным и верным другом. Мне часто доставляло удовольствие читать на страницах местных рецензий суровые анафемы какой-нибудь пьесе — особенно пьесе забавной — и встречать напыщенные предостережения зрителям о том, что если их забавляет подобное зрелище, то они расписываются в собственном умственном упадке, а их моральный облик безнадежно испорчен; а затем приходить в театр и слышать, как манчестерская публика искренне наслаждается тем, что запретил их верховный блюститель нравов. На днях я прочел, что пьеса «Наши мальчики» шла в театре «Гарити», и спектакль, «mirabile dictu», прошел с потрясающим успехом. Манчестерское пищеварение отменно, аппетит здоров, и многолетняя театральная диета, близкая к самой изысканной и утонченной пище, не отбила вкус к куску честного сдобного пирога. Подобная нравоучительная критическая литература подобна передовице газетного автора. Она весьма живописно заполняет газетные колонки. Но когда урны для голосования высыпают на стол и подсчитывают голоса, вы можете оценить ее истинную цену. Говорит касса.

Мне приятно вспомнить, что в те редкие случаи, когда я отваживался на драматические опыты, манчестерская публика была на моей стороне. Возможно, они проявляют излишнюю терпимость, но я излагаю факты такими, какими они были. Мне с детских лет, когда я мастерил игрушечный театр и вырезал персонажей из картона — о, если бы некоторых живых актеров можно было вырезать из их картона! — было ясно, что однажды я поставлю собственное настоящее произведение на настоящей сцене, но я так долго с этим тянул, что амбиции мои почти увяли. Именно Луис Калверт пробудил их во время своего пребывания у меня в Невине, в Северном Уэльсе, в 1900 году. «Почему бы вам не написать пьесу?» — спросил он, и я, конечно же, слишком легко поддался этому внушению, и не успел он повернуться спиной, как я уже оседлал своего любимого конька и помчался во весь опор по истории мира в поисках сюжета.

Я придержал коней на загоне ее милости королевы Елизаветы, где всегда чувствовал себя как дома с тех пор, как в нежном возрасте девяти лет не смог завоевать приз за ее биографию. Я написал великолепную пьесу о королеве Елизавете. По своей структуре она была весьма современной. Все садились и разговаривали столько, сколько им хотелось, и входили и выходили без всякой драматической подоплеки. В ней было множество актов, а в актах — столько же сцен, сколько мог бы выдать сам Шекспир, и в ней содержалась масса подлинной истории, почерпнутой у Фруда. Это был ценный человеческий документ, и с точки зрения сегодняшней элиты это была пьеса. Я сомневаюсь, впрочем, что в ее первоначальном виде она когда-либо была бы поставлена. Предложение подобного рода вещей кажется гораздо больше спроса, и моего гадкого утенка превратили в поищемно благовоспитанного лебедя благодаря сотрудничеству с Луи Калвертом.

«Совместное творчество» — это форма литературной борьбы, которая представляет собой восхитительное упражнение, однако предаваться ей с пользой могут лишь добродушные друзья. Мое партнерство с Калвертом началось следующим образом. Я привез рукопись своей пьесы в Лондон и прочитал ее ему. Я прочитал ее не всю, ибо стоял теплый летний день, и он заснул еще до того, как я осилил и четверть — где-то около акта II, сцены 7, если мне не изменяет память. В конце концов он отклонил ее с возложением судебных расходов на истца — причем расходы приняли форму совместного завтрака со мной на следующее утро в моем отеле. Я помню, что на завтрак у нас был цыпленок с карри, и с тех пор я мысленно связываю цыпленка с карри и драматическую композицию.

Именно во время второй порции цыпленка Калверт неожиданно объявил, что в моей пьесе кроется «идея». Слова, история, построение и все остальное никуда не годились, но «идея» там присутствовала. В то время я счел эту оценку излишне пессимистичной, теперь же я расцениваю ее как лучащуюся теплом дружбы, или карри, или того и другого вместе. Луи Калверт свел «идею» к ее наименьшему общему знаменателю из четырех сцен. Легкой рукой он отворил врата света и блеском нескольких предложений стер те мелкие исторические эпизоды, которые я позаимствовал у Фруда, и в течение нескольких месяцев из пепла моей старой пьесы восстало «Царствование Елизаветы», которое было поставлено в Королевском театре в понедельник, 29 апреля 1901 года.

Я очень хорошо помню тот вечер премьеры. Зал был полон, и мне не терпелось узнать, насколько пьеса заинтересует публику. В то же время у меня были некоторые сомнения относительно того, в какой мере я имею право играть заметную роль в происходящем как наполовину автор пьесы в вечер ее премьеры. Я чувствовал себя скорее как отец на крестинах — гордый и счастливый, но готовый приписать истинную заслугу в этом деле моему партнеру.

Случайно я оказался в ложе, стоя к сцене более или менее спиной, и обнаружил, что лучше всего могу оценить то, как идет пьеса — точно так же, как бывало в былые дни со страстными речами перед присяжными, — выбрав самое непредвзятое лицо среди присяжных и внимательно следя за тем, не проявится ли у него какой-то интерес к происходящему. Я выбрал пожилого джентльмена в третьем ряду партера, который, как оказалось, обладал на редкость добрым нравом, ибо начал получать удовольствие уже в первой сцене и отверг мольбы жены уйти и успеть на свой поезд посреди последнего акта.

Один из спектаклей среди множества хороших ярко запечатлелся в моей памяти. Это была игра мистера Эдмонда Гвенна в роли старого садовника. Во время репетиций мистер Гвенн, несомненно, в интересах пьесы, произносил собственные сентенции, которые в своем тщеславии я считал хуже написанных мной слов. С застенчивостью я подступился к нему с этим вопросом и намекнул, что какими бы прекрасными ни были его слова, мои имеют нечто вроде первой закладной на его внимание, поскольку они первы по дате, если не по существу. С огромным обаянием мистер Гвенн заверил меня, что на премьере я услышу каждое слово в точности так, как оно написано, и я никогда не забуду не только то, как услышал эти слова, какими бы они ни были, но и то, что внес свой вклад в успех одной из самых безупречных работ по перевоплощению, которые мне довелось видеть. Когда-нибудь «Царствование Елизаветы» будет заново открыто. Я знаю, что это хорошая пьеса, ибо много лет спустя рабочий сцены в Лондоне расспрашивал меня о ней и уверял, что видел «изрядную ее часть», когда служил в Королевском театре. Более того, дама, принимавшая пальто и шляпы, сказала мне, что видела ее несколько раз и неизменно заходила под конец последнего акта, чтобы поплакать. Эти свидетельства неопровержимы. Во всяком случае, пьеса стоит того, чтобы ее возобновить, хотя бы ради ее первого садовника.

Пьеса имела зрительский успех у публики на премьере, и по окончании спектакля меня поспешно увлекли за кулисы, и мы с мистером Калвертом вышли вперед и поклонились. Это был не общий поклон, каждый из нас поклонился отдельно. Поклон Калверта оказался гораздо лучше, мой же был довольно посредственным выступлением, а затем, когда занавес опустился, раздались крики «речь», и Калверт настоял на том, чтобы я вышел один и сказал что-нибудь. Должно быть, я ужасно нервничал, потому что устроил отчаянную путаницу. На самом деле я, конечно, собирался сказать, что все самое лучшее в пьесе принадлежит Калверту; но вышло так, что, поблагодарив зрителей за радушный прием, я заключил: «Меня часто спрашивают насчет этого соавторства: какие части пьесы написал я, а какие — мистер Калверт. Я могу ответить вам в двух словах. Все те части, которые вам понравились, — мои, а остальные — Калверта». Раздался вопль восторга. На этот раз я отвесил поистине прекрасный поклон и удалился за кулисы, где Калверт дружески грозил мне кулаком с наигранным гневом.

С тех пор я побывал на многих премьерах, к которым был причастен, и несколько из них состоялись в Манчестере, где, как я уже говорил, меня ждал радушный прием. И хотя мне не на что жаловаться — скорее наоборот, — в отношении какого-либо недостатка доброжелательности со стороны любой публики, которой я представлял свое творчество, должен признать, что самыми скучными премьерами из всех, что мне доводилось посещать, я считаю те, где в Лондоне ставится пьеса, задуманная как развлекательная. Ибо зал полон гостей, большинство из которых регулярно обедают вне дома на мероприятиях подобного рода и обладают крайне слабым аппетитом до обычного пирога, либо же это критики при исполнении служебных обязанностей. И никогда последние не вызывают такого сочувствия, как в вечер премьеры фарса. Если бы они шли развлекаться, они перестали бы быть критиками, а поскольку они идут критиковать, они вряд ли будут развлекаться.

Я присутствовал на двух премьерах фарсов, к которым имел отношение. То, что я видел, представляло собой ожесточенную борьбу между актерами и значительной частью публики, этакое перетягивание каната в надежде выяснить, сумеют ли актеры выжать хоть капельку смеха из утомленных театралов, сидевших в зале. В обеих битвах, свидетелем которых я стал, победили актеры. В первой из них произошел любопытный случай. Один известный и дородный автор — скроем же широту его личности за буквой С. — не будучи привычным к атмосфере премьер, был настолько очарован ранними комическими моментами во вступительных сценах «Как поступал дворецкий», что в полном одиночестве хохотал на свой беспрецедентный радикальный манер на протяжении всего первого акта. Его смех походил на одиночный пушечный выстрел в море, разрывающийся временами среди беззвучных айсбергов. Оттуда, из второго ряда бельэтажа, доносился смех доброго сердца, звучавший подобно ребячливому веселью, выраженному в мелодии васанского быка. Этот звук ужасно напугал актеров, и мой друг и соавтор Фредерик Муйо бросился за кулисы, чтобы уверить перепуганных артистов, что это действительно смех. Ибо, судя по всему, этикет не велит оказывать какого-либо внимания первому акту в вечер премьеры. Но позднее все присоединились к нему и снизошли до того, чтобы на мгновение предаться веселью, хотя С. продолжал лидировать на несколько октав.

Когда-нибудь в лучшем мире я надеюсь написать столь же смешной фарс с таким же прекрасным соавтором, как Муйо, и поставить его в большом театре со сброшенной крышей. И не будет в зале никого, кто не обладал бы сердцем ребенка и легкими гиганта. Ставить фарс, написанный для молодых сердец, перед публикой с морщинистыми печенками всегда будет скучным занятием.

И мне кажется, одно из самых забавных суждений, когда-либо вынесенных после одной из моих манчестерских премьер, было изложено анонимным автором-любителем на открытке, которую положили мне на стол, когда я приступил к работе на Куэй-стрит утром после постановки «Капитана школы». За свою жизнь я получил немало нелепых анонимных посланий, поскольку имеется изрядное количество людей, единственный вкус которых в жизни, судя по всему, заключается в том, чтобы расточать почтовые доходы подобным образом. Некоторые из них грубы до пошлости и отвратительны, но эта открытка дышала неподдельной искренностью и честностью неодобрения, что вызывало восхищение. В ней говорилось:

Избиратель.

Сэр, — Вчера вечером я ходил смотреть вашу пьесу. Она была под стать вашим вердиктам — дрянь!

Жестоко по отношению к драматургу, конечно, но разве в этом не таится утонченный комплимент судье? Я выражаю своему анонимному корреспонденту самую искреннюю благодарность. Ни одна открытка, которую я когда-либо носил в кармане, не доставляла моим друзьям столько радости.

Тот вечер премьеры «Капитана школы» 14 ноября 1910 года представлял для меня особый интерес, поскольку это было первое появление на сцене моей дочки, мисс Дороти Парри, так что, если можно так выразиться, с семейной точки зрения у нас шло сразу две премьеры одновременно. Она добилась блестящего успеха, который повторила в Лондоне и других местах; но уж в оценке манчестерской публики она определенно должна со мной согласиться. Посчастливится ли мне снова отправить свой корабль в плавание по ее дружелюбным волнам до окончания последнего акта.

ГЛАВА

XVII

Искусство цитирования требует на практике больше тонкости, чем воображают те, кто не видит в цитате ничего, кроме выписки.

Исаак Дизраэли: «Любопытства литературы».

На углу Байром-стрит и Куэй-стрит располагался Манчестерский окружной суд, каким я знал его с 1887 по 1894 год в качестве барристера, а впоследствии, с этого времени и до 1911 года — в качестве судьи. Должно быть, я провел значительную часть часов своего бодрствования в его мрачных стенах. Я часто прогуливаюсь по Питер-стрит в своих снах и нахожу там того же регулировщика, который задерживает движение транспорта подобно водам Красного моря, дабы я мог с достоинством пересечь Динсгейт, а он мог отдать сложнейшее воинское приветствие; но, следуя приятной бессистемной моде сновидений, я никогда по-настоящему не добираюсь до старого суда, а бреду куда-то в другое место. Мне думается, когда я отойду в мир иной, я никогда не вернусь, чтобы преследовать здание суда своими призраками — и не только потому, что оно шумно, плохо проветриваемо и неудобно (большинство судов таковы), а потому, что, стоило мне только вернуться туда, как мне захотелось бы снова приняться за работу и принять участие в происходящем, ибо, несмотря на всю унылость его несколько убогой рутины, я находил в повседневной работе свою долю развлечения. Полагаю, истинная причина, по которой души не возвращаются в свои прежние пристанища, заключается в том, что они знают: им не позволят вмешаться и принять участие в игре.

Я уже собирался сказать, что у меня не осталось неприятных воспоминаний о Куэй-стрит, но это было бы едва ли верно, ибо именно в том суде мне довелось несчастье быть подстреленным. Не хочется вспоминать трагедии жизни, но если уж излагать события своих манчестерских дней, вряд ли можно опустить столь экстраординарное происшествие. Факты, как я их понял, заключались в следующем. Утром 26 июля 1898 года мне предстояло аннулировать свидетельство некоего Уильяма Тейлора. Дело накануне затянулось допоздна. После вынесения решения и как раз в момент начала следующего дела я осознал то, что сначала принял за взрыв динамита близ моего левого уха. Второй взрыв, причинивший мне невыносимую боль, я опознал как выстрел из пистолета, и пулю от него я ношу с собой до сих пор. Третий, причинивший мне еще большую боль, вовсе меня не задел, ибо Генри Томасон с великолепной храбростью схватил мое нападавшего за горло, повалил на пол, и третий выстрел, по сути, ушел в штукатурку на противоположной стене, а оттуда вылетел обратно в середину зала судебных заседаний. Должно быть, я попытался отдернуть голову в сторону и оттого ушибся. Я ни на секунду полностью не терял сознание и помню, как Монтгомери, хирург, случайно оказавшийся в зале суда, осматривал мое горло и говорил, что «перфорации нет». Я понятия не имел, что он имеет в виду, но звучало это обнадеживающе.

Нет никакого смысла вспоминать долгие месяцы боли, через которые мне пришлось пройти, прежде чем я снова стал способен работать. Приятнее вспомнить огромное добро, проявленное ко мне людьми всех сословий и положений в те горестные дни. В доме сестринского ухода очень скоро предприняли попытку сфотографировать пулю с помощью рентгеновских лучей, которые тогда лишь начинали применяться. Это было страшное испытание по тем временам, и я полагаю, что пролежал неподвижно на кушетке с квадратным негативом под головой добрых двадцать минут, в то время как аппарат весьма неприятно искрил. Когда снимок проявили, мне показали расплывчатое пятно с одним нечетким бугорком на нем.

— Что это такое? — спросил я.

— Пуля, — ответили доктора.

— И вы сфотографировали весь металл в моей голове?

— Разумеется.

— Тогда где же снимок моего золотого зуба?

Ответа я так и не дождался, и доктора забрали фотографию, которая, как я всегда утверждал, представляла интерес разве что для стоматологов.

Год назад я решил предпринять дальнейшее исследование и отправился в Бирмингем, где мой друг доктор Франклин Эмрис Джонс вместе со своим партнером доктором Холлом Эдвардсом сделали несколько ее рентгенограмм. Доктор Холл Эдвардс находился в Южной Африке во время войны и особо интересовался пулями. Поразительно видеть его — искалеченного и страдающего от боли, после всего, что он перенес ради рентгенографии, — с величайшим энтузиазмом руководящим работой. Современные машины внушают жертве больший ужас, да и процедура выглядит несколько жутковато: когда свет включают, операторы удаляются за свинцово-стеклянный экран и наблюдают за тобой издалека. Но все было кончено за несколько минут, и очень скоро они вернулись с негативом в кювете — возможно, не слишком лестное сходство, но отличный снимок моего черепа в профиль и пули у его основания.

У меня было множество врачей, ухаживавших за мной, и они были воплощением доброты: Райт, Саутам и Джадсон Бьюри были со мной на Куэй-стрит, а доктор Лармут приехал и поставил на место мою барабанную перепонку. Ее отнесло в сторону от контузии револьвера. Полагаю, это угнетало меня больше всего, ибо я знал: если я оглохну, то уже никогда не вернусь к работе. Это было левое ухо, и один из моих ранних посетителей сказал мне для поддержания бодрого духа: «Это не имеет значения, судья, это ухо ответчика, а вы ведь никогда его не слушаете». — «Возможно и так, — ответил я, — но есть огромная разница между тем, чтобы не слушать, и тем, чтобы не слышать, когда вы все-таки слушаете».

Спустя несколько недель я добрался до Невина в Северном Уэльсе, но поразительно, как долго я отходил от пережитого шока. Разумеется, на протяжении многих месяцев я то и дело испытывал боль, но при всем желании и стимуле вернуться к обычной жизни я обнаружил, что поначалу у меня нет на то воли. Я помню, как доктор Лич, совершавший поездку по той части Уэльса ради написания очерка о ее климатологии, зашел навестить меня и с присущей ему мягкой настойчивостью требовал, чтобы я искупался. Мне пришлось отпустить бороду, и я выглядел как анархист; я ненавидел куда-либо выходить, потому что люди пялились на меня. Тем не менее на следующий день я приковылял к берегу вместе с доктором Личем и с помощью двух палок вошел в море. В тот момент я считал доктора убийцей, но когда вышел оттуда ликующим и шагающим куда увереннее, я понял, что одержал первую победу. Вторая была одержана над моим велосипедом, на котором я, как я был уверен, не смогу ездить ни при каких обстоятельствах, и едва ли стал бы пробовать по этой причине. После этого я осмелел и стал немного плавать, пока шестидюймовая волна не треснула меня по голове, напомнив, что мне еще очень далеко до полного исцеления.

Я вспоминаю эти вещи, потому что мне часто доводилось ссылаться на них в тех сложных случаях неврастении и симуляции при рассмотрении исков о компенсации работникам. Вот я — со всяческим стимулом к выздоровлению, со всяческим желанием поправиться и со всеми возможными для человека возможностями — запорол все дело из-за нехватки необходимой силы воли. Я усвоил, что после тяжелого шока честному человеку стоит поистине титанического труда привести себя в форму, и что еще долго после того, как раны зажили, а конечности срослись, сохраняется подлинное ментальное нежелание снова смотреть миру в глаза, которое трудно преодолеть. Даже по сей день, хотя все последствия несчастного случая практически сошли на нет, я не могу усидеть на месте, если кто-нибудь неожиданно открывает бутылку содовой у меня за спиной, и я отчетливо боюсь выстрелов.

Я вернулся к работе в ноябре. Было еще слишком рано, и у меня случился рецидив, но я все же вернулся к работе и оказался в состоянии ее выполнять. Я бы не вынес официального приветствия, но пришло очень много друзей, и зал суда был довольно полон, когда я занял свое место. Я договорился с Чарли МакКендом, что, как только я займу свое место, он подскочит и попросит отложить какое-нибудь вымышленное дело, чтобы помешать кому-либо произнести речь. Так и было сделано. Несколько дней спустя хирург Джозеф Коллиер рассказал мне об этом забавный анекдот. «Я шел по Байром-стрит, — сказал он, — и знакомый мне полицейский у дверей окликнул меня: „Эй, мистер Коллиер, загляните-ка сегодня утром в суд. Там намечаются грандиозные дела. Судья Парри снова вступает в должность, выступает Чарли МакКенд, и он закатит знатную бучу. Вот увидите“. Ну, я и зашел, — продолжал Коллиер, — и, как вы знаете, ничего не произошло. Когда я вышел, я стал подтрунивать над полицейским, который выглядел весьма расстроенным. „Никогда ничего подобного не видел, — заявил он. — После всего, что случилось, и при том, как все его любят и прочее, они не поднимают больше шума, чем если бы он просто отлучился с судейской скамьи пропустить стаканчик, как обычно“».

Полагаю, полицейский имел в виду перерыв на ланч. Никаких других перерывов точно не было, даже в самые «засушливые» дни, хотя Коллиер часто подшучивал надо мной по этому поводу. Впрочем, вскоре у меня появился отличный повод подшутить над Коллиером. Произошел несчастный случай с рабочим, который, как утверждалось, привел к сотрясению спинного мозга. Рабочий этот отличался пренередчайшим хладнокровием, и Коллиер осматривал его по поручению страховой компании. Состоялся следующий перекрестный допрос:

— Вы помните, как мистер Коллиер осматривал вас?

— Ага, помню.

— Колол ли он ваше бедро булавкой?

— Ага, колол.

— Вы вскочили и закричали?

— Ну, на моем месте вы бы тоже вскочили.

— Но разве вы не говорили ему, что бедро онемело и ничего не чувствует?

— Какой толк ему что-то говорить? — произнес свидетель, презрительно указав на Коллиера. — В этом-то доктор и совершил ошибку. Я сказал ему, что спереди у меня все онемело, а он взял да и воткнул булавку мне в задницу. Какой же он доктор.

Когда дело передали медицинскому эксперту, точка зрения Коллиера восторжествовала, хотя я всегда предостерегал его от опасности вонзать булавки не в ту часть человеческого тела.

Я мог бы исписать множество колонок приятными воспоминаниями о нашей работе и наших буднях на Куэй-стрит. Секретарь суда, его клерки, старший судебный пристав и я составляли одну очень дружную семью, и несмотря на наше несколько мрачное окружение, нам удавалось привносить немало бодрости и душевности в нашу работу. Не мне судить, в какой степени мы преуспели, но вот что я могу сказать о суде — и отмечаю это с гордостью: полагаю, это был единственный суд в Англии, имевший собственную крикетную команду с календарем матчей, за которую регулярно играли старший судебный пристав и судья.

И в целом, я считаю, весь персонал, от мала до велика, усердно трудился над тем, чтобы превратить суд в эффективно работающий механизм, и уж дела малоимущих людей велись с большим вниманием, а секретарь суда и главные клерки проделали огромную работу, заботясь об имуществе вдов и сирот по делам в рамках Закона о компенсациях работникам. Лично я имел обыкновение видеться с каждой из вдов по меньшей мере раз в год, и благодаря поддержанию связи с семейными делами мы зачастую могли дать ребенку надлежащий старт в жизни, которого он или она никогда бы не получили, если бы деньги просто инвестировались и автоматически выплачивались. Конечно, не каждый эксперимент заканчивался успехом, но этот опыт убедил меня в том, что выплаты по случаю смерти по меньшей мере являются величайшим благом для рабочего класса, позволяя вдове сберечь свой дом и семейный очаг для детей таким способом, какой был бы ей недоступен до принятия этого Закона.

Никто так не презирает назойливую опеку, как жители Манчестера, разве что жители Солфорда, но при обращении с крупными и непривычными суммами денег весьма полезно, чтобы вдовы и сироты пользовались содействием суда. Естественно, многие из этих бедных вдов мыслят недальновидно и не могут заглянуть вперед в те дни, когда то, что кажется им поистине бездонным кошельком, окажется пустым. Очень трудно помешать им стремглав бросаться в те виды бизнеса, к которым они совершенно не приспособлены. Их окружают агенты и друзья, у которых есть какое-нибудь нерентабельное дело — как правило, лавка по продаже жареной рыбы, — чтобы сбыть его по высокой цене, и как покупатель, так и продавец исполнены негодования к жестокосердному и неверующему судье, когда тот требует предъявить бухгалтерские книги и счета-фактуры и предоставить доказательства еженевычной выручки, прежде чем позволить вдове вложить свои деньги. Для овдовевшей души жареная рыба синонимична состоянию; для меня же от нее всегда пахнет мошенничеством.

Не могу сказать, что все наши битвы с невежеством и безалаберностью заканчивались победами. Порою мы терпели сокрушительные удары. Помню, в первые годы моей работы молодая вдова, вышедшая замуж повторно, явилась со своим мужем, красивым молодым парнем, с письмами от родственников из Америки и планом уехать туда, где работы было вдоволь. План казался превосходным, и после некоторого обсуждения, когда молодой человек изложил все цифры в деловой манере, им была выдана крупная сумма на экипировку и дорожные расходы семьи, а остаток предполагалось переслать по их прибытии. Шли месяцы, от них не было ни слуху ни духу, и наконец в один прекрасный день клерк сообщил мне, что эта женщина объявилась в конторе с бланком под глазом и новорожденным ребенком. К Америке они не приближались дальше Блэкпула, а муж не ударил палец о палец, пока деньги не кончились. Это был один из наших промахов. С тех пор мы работали через эмиграционное общество или сами приобретали билеты. Примечательно, что неоднократно, когда я говорил заявителям, что мы сами купим им билеты и уладим все формальности, они страстно отговаривали меня брать на себя эти хлопоты и казались весьма огорченными тем, что они могут стать причиной стольких лишних забот. Право же, обнаруживая мою непреклонность в этом вопросе, они и вовсе оставляли мысль об эмиграции и оставались на родине.

Надгробия служат источником огромного количества трудностей. Видя пример, подаваемый в высших сферах, проникаешься сочувствием к беднякам в их стремлении выказать уважение к своим усопшим, даже если сам убежден, что принимаемые ими меры неразумны. Мне обычно нравится откладывать выдачу денег на надгробие как можно на более долгий срок; однако я никогда не устанавливал жесткого и неизменного правила о том, что на подобные цели ничего нельзя тратить. Я помню одну вдову, которая очень огорчилась из-за того, что я не смог разрешить ей потратить значительную сумму на «памятник». Я сказал ей, что мы вернемся к обсуждению этого вопроса примерно через двенадцать месяцев. Когда она вернулась по истечении этого срока, я случайно вспомнил о ее проблеме и произнес: «Я очень надеюсь, миссис Х., вы обдумали все, что я говорил вам в прошлый раз по поводу надгробия».

Она опустила глаза на землю, и я испугался, что сейчас расплачется.

— Полагаю, есть множество куда более достойных способов выказать уважение, — осмелился заметить я.

— Да, сэр, — заикаясь, начала она, — я тоже так думаю, сэр.

— Очень рад, — сердечно произнес я.

— И я тоже, — смущенно ответила она. — Видите ли, я снова выхожу замуж.

И хотя над маленькими комедиями в жизнях этих бедных людей нельзя не посмеяться, с каждым днем я все больше проникался уважением к подлинным достоинствам того народа, слугой которого являлся; и я говорил совершенно искренне, когда при отъезде из Манчестера заявлял, что снимаю шляпу перед ланкаширцем, который умудряется достойно воспитывать жену и детей на двадцать пять шиллингов в неделю. Я видел этих людей лицом к лицу и чувствую, что их взгляд на жизнь — великое достояние нашей страны, и для меня было честью служить их нуждам, пусть даже в скромной атмосфере городского окружного суда.

Как свидетель — это фигура крайне освежающая и афористичная. Он далеко не святой и не герой, но в целом честен, прост и обладает чувством юмора, а по его высказываниям можно многое узнать о тяготах его будней. Большинство из них могли бы покинуть суд с чистой совестью, заявив на старинный манер: —

An’ I niver knaw’d what a mean’d, but I thowt a ’ad summut to saay,

An’ I thowt a said whot a owt to a said, an’ I coom’d awaay.

Вот, например, меланхоличная эпиграмма на Манчестер как на город, где правители и управители должны были бы заботиться о здоровых человеческих радостях. Это прозвучало во время перекрестного допроса рабочего превосходным адвокатом мистером Хокином. Тот пытался доказать, что свидетеля не было на заводе в момент несчастного случая, о котором он давал показания.