«Что видел судья: Двадцать пять лет в Манчестере глазами того, кто это пережил»

И хотя я не возражаю против того, чтобы окружной суд стал ценным районным судом для урегулирования важных споров, я не могу отделаться от мысли, что можно было бы сделать что-то для повышения значимости судов для бедняков. В своем нынешнем виде, если не считать сбора долгов, о котором я уже сказал всё, что думал, суд используется бедняками главным образом для разрешения совсем мелких и семейных распрей. Но правила, постановления и бланки суда разрослись до такой степени, а его процедуры настолько запутаны, что для необразованного человека было бы невозможно отыскать верный путь в этих лабиринтах без юридического проводника. Вне всякого сомнения, регистратор и его клерки оказывают всю посильную помощь. Разумеется, от бедняка, который желает отсудить тачку с помощью иска о возврате имущества, нельзя ожидать, что он потратит двадцать пять шиллингов на «Практику окружного суда» и прочтет ее тысячу страниц в поисках ответа на загадку процессуального порядка, которую задал ему закон. И всё же, если он не нанимает солиситора или не перекладывает свои заботы на перегруженного работой главного клерка регистратора, я полагаю, именно этого государство от него и ожидает.

Окружной суд как трибунал для отправления правосудия между тяжущимися бедняками представляет собой плохо оснащенный механизм, и, без сомнения, если бы эти мелкие дела рассматривались судьей на основе строгих правовых норм, и если бы он просто слушал истца и выслушивал те части пространных рассказов его и его друзей, которые укладываются в рамки правил доказывания, почти неизменным результатом было бы отклонение иска на том основании, что истец не доказал свою правоту. Но на практике этого не происходит. Бог милостив. Судья смотрит на свои юридические очки сквозь слепое пятно. Он выслушивает всё и всех, причем обе стороны говорят одновременно. Он сам вмешивается в процесс, используя те житейские познания обывателя, какими случайно обладает, и в конце концов пробирается сквозь массу предрассудков, слухов, ненависти, злобы и всеобщего немилосердия, удобно забывая о том, что никто не выполнил ту или иную статью закона, то или иное правило или постановление, и дело в каком-то виде делается.

Однако было бы гораздо лучше, если бы дела простых людей не доходили до суда, во всяком случае до тех пор, пока не будут предприняты усилия по сближению сторон и достижению между ними компромисса. Подумайте только о стоимости большей части этих мелких тяжб и о том, что они могут значить для рабочего человека, и сколько душевной боли, а также с трудом заработанных денег удалось бы сберечь, если бы стороны удавалось свести вместе в каких-нибудь примирительных судах и если бы им не разрешалось судиться до тех пор, пока в качестве обязательного предварительного условия они не предстанут перед судьей окружного суда и не убедят его в отсутствии шансов на мировое соглашение, после чего он пометит их бумаги словом «годно» для судебного разбирательства.

И хотя многие сочтут это революционным шагом, по правде говоря, в этом нет ничего подобного. Ибо эта идея стара как мир — и даже апостол Павел считал позором для коринфян, которые, насколько я понимаю, не отличались высоким происхождением, судиться брату с братом. Мне даже думать не хочется о том, что он написал бы Ланкаширу по поводу зрелища трех-четырех братьев и сестер, препирающихся в окружном суде о том, кто должен оплатить поминки по их отцу, скончавшемуся, к чести этого разумного старика, в полной нищете. К счастью, Павел не писал посланий ланкаширцам. Ибо, когда страсти накаляются, семейные распри ведутся с таким озлоблением, которое трудно понять тем, чья обязанность не заставляла их воочию наблюдать всё это убожество. И день прозрения наступает вместе с исчислением судебных издержек и осознанием того, что всё содеянное свелось лишь к потворству нечестивой оргии в общественном месте и проложению огромной бреши в с трудом накопленных сбережениях.

Но помимо немилосердного характера многих судебных исков позвольте мне изложить реальные факты одного из повседневных дел, которые приносят долги и разорение в дом. У некоего человека была собака, укусившая ребенка соседа. Ребенок пострадал несильно, однако пришлось оплатить небольшой счет врача, да и родители испытывали определенное беспокойство. Эти люди выбрали солиситоров. После долгой переписки родители ребенка предъявили иск на 25 фунтов стерлингов. Были привлечены барристеры. Врачи давали показания с обеих сторон. В конечном итоге дело было проиграно истцом на том основании, что он не смог доказать так называемый scienter, то есть не убедил суд в том, что ответчик знал о том, что его собака ранее уже кого-то кусала.

В данном случае не нужно обвинять юристов. Если каждая из сторон верила в свою правоту и хотела бороться, юристы просто выполняли свой долг в соответствии с той системой, в которой они работают. Результат оказался плачевным. Каждому из участников было предписано уплатить собственные судебные издержки, что составило чуть более 15 фунтов с каждого. Во всяком случае, насколько я помню, истец мог вернуть лишь несколько фунтов, поскольку ущерб был невелик.

А идея Павла, причем весьма ценная, сводилась к вопросу: «Неужели нет среди вас ни одного мудрого, который мог бы рассудитьбратьев своих?» Только я полагаю, что он упустил из виду естественное недоверие, которое обычный человек испытывает к арбитру из числа мирян. Едва ли разумно ожидать, например, что два прихожанина валлийской часовни доверят свой спор диакону. Диакон сызмальства слишком многое знает об их сокровенной жизни, и в его суждениях неизбежно будут подозревать пристрастность. Павлова идея мирянского примирительного суда не была практической политикой в суровых реалиях повседневности. Но когда Бруэм подхватил эту идею и попытался добиться от Палаты лордов помощи в приведении ее к жизнеспособной форме, приходится удивляться, почему он не встретил поддержки столь превосходного начинания. Его план заключался в том, чтобы задействовать в качестве примирителей уже существующих судей, и результатом объединенных поучений святого и лорда-канцлера видится то обстоятельство, что вам необходим разумный примиритель, который вдобавок являлся бы государственным чиновником.

Ведь в упомянутом выше деле с укусом собаки — если бы существовал примирительный суд, в который истец мог бы вызвать ответчика, и обе стороны предстали бы перед судьей для беседы, — небольшое обсуждение, надо полагать, могло бы привести стороны к пониманию того, что оплата счета врача или подобный шаг являются справедливым решением, а педалирование туманных требований о возмещении ущерба не приведет ни к чему полезному. И если бы стороны пришли к соглашению, они могли бы подписать его в присутствии примирителя, и впоследствии, в случае неисполнения, такое соглашение могло бы быть обращено в судебное постановление. Если же судья не смог бы привести их к согласию, они всё равно могли бы обратиться в суд, и от их встречи не было бы большого вреда.

А в исках по Закону о компенсациях рабочим имеются веские причины для того, чтобы сделать подобный порядок обязательным. Ибо, когда закон только принимался, мистер Джозеф Чемберлен рассчитывал на него как на автоматическую схему и ставил себе в заслугу то, что правительство «считало первейшим принципом и одной из главных целей избежание судебных тяжб». Не предполагалось привлекать юристов и допускать какие-либо апелляции. Что произошло на самом деле, известно каждому. Законопроект был изменен в парламенте и в ходе последующего законодательного процесса настолько, что окружные суды оказались завалены дорогостоящими и сложными тяжбами, а Апелляционный суд — бесконечными дебатами по поводу того, что с точки зрения страхования — а это и есть деловая точка зрения — является мелочами. И каждый день сталкиваешься с жалостливым зрелищем рабочего человека, вовсе не обязательно симулянта, а скорее страдающего неврастенией, физически пригодного к работе или по крайней мере способного прийти в рабочее состояние, но не обладающего силой воли, чтобы сделать это, и постепенно теряющего форму. И причиной большей части этого являются судебные тяжбы. Когда человек идет на поправку и его мысли должны быть обращены к труду, рядом с ним неизменно оказываются юрист и врач, которые, будучи людьми, подвержены тому, что их научные мнения искажаются мыслью о гонорарах, на которые можно надеяться лишь в случае доведения дела до суда. Человеку внушают, что трудиться и с юридической, и с физической точек зрения было бы неразумно. Что ему делать? Должен ли он отказаться от своих научных советников — с какой стати? Стали ли бы вы или я улаживать спор или отказываться от иска вопреки советам наших адвокатов? И я не виню юриста. Он находится там, чтобы давать советы, и зачастую без его советов человек не смог бы вернуть свои права и уж точно не смог бы отстоять их в Апелляционном суде и вплоть до Палаты лордов.

Юристы — необходимая часть существующей схемы, как и врачи. Они мешают человеку поправиться и вернуться к работе, но это всё часть механизма. Механизм этот неплох, и никто не хочет отправлять его в утиль. Мы хотим вернуться к идеалу Чемберлена и выкатить нашу машину из судов во двор, чтобы управлять ею с помощью здравого смысла. Только так мы сможем избежать постыдной ответственности за того полусимулянта, за того слабого, неискреннего инвалида, за жалкие остатки некогда хорошего работника, которые столь часто встречаются в окружном суде.

Я без колебаний заявляю, что благодаря системе примирения можно было бы прекратить 75 процентов нынешних судебных разбирательств по Закону о компенсациях рабочим, что принесло бы огромную пользу обществу. Я бы не позволил ни одному делу по Закону о компенсациях рабочим доходить до суда до тех пор, пока работодатель и работник не явятся лично — или через представителя-мирянина от имени работодателя, — чтобы обсудить пути выхода из ситуации. Множество рабочих вернулись бы к труду и попробовали снова, если бы могли войти в кабинет, обсудить свое дело с судьей и получить заверения в том, что их интересы будут защищены, пока они проводят этот эксперимент.

Схема компенсаций рабочим задумывалась миром Чемберленом как практичная и государственная система страхования от несчастных случаев, администрируемая судьей окружного суда, выступающим в роли арбитра при содействии медицинского эксперта. Как я уже говорил, не предполагалось никаких юристов и апелляций, что для его делового склада ума было лишь источником «расходов, беспокойства и раздражения». Государственный деятель желал и планировал схему на благо работодателя и работника, основанную на мире и согласии, но юристы перехитрили его, и сегодня судебные тяжбы по Закону о компенсациях рабочим представляют собой не что иное, как безумную юридическую авантюру. Чтобы диагностировать, происходит ли несчастный случай от работы или в ходе ее выполнения, требуется юридический склад ума, сочетающий изощренность иезуита с проницательностью лабораторного профессора. И даже в таком случае вас может постичь неудача, если ваш ум не является точной копией хотя бы двух из трех умов тех людей, которые в конечном итоге будут заседать при рассмотрении апелляции. Да и в этом нет полной гарантии, ведь впереди Палата лордов — и если вы полагаете, что слово «авантюра» слишком сильно для нынешнего положения дел, позвоните на биржу Ллойдс и узнайте текущие ставки против исхода любого дела по Закону о компенсациях рабочим на его пути от Стрэнда до Вестминстера.

Но могут сказать: разве всё это не является своего рода выпадом против профессии самого автора? Я так не думаю. Я постарался ясно показать, что виню систему, а не тех людей, которым приходится с ней работать. И хотя я верю, что любой примирительный суд со временем сведет на нет значительную часть судебных тяжб, я вовсе не считаю это злом для нашей профессии. Как часто сегодня юристы пытаются удержать своих клиентов от судов и содействуют компромиссу в ущерб собственным интересам, дабы удовлетворить свои высокие идеалы правильного поведения. Я далек от мысли, что нам следует поддерживать систему тяжб, которую мы считаем вредной для общества, лишь потому, что она приносит нам гонорары. Зрелище в деле «Джарднис против Джардниса», где «восемьнадцать ученых друзей мистера Тэнгла, каждый с коротким резюме на полутора тысячах листах, выскакивают, словно восемнадцать молоточков в пианино, отвешивают восемнадцать поклонов и падают в свои восемнадцать безвестных мест», могло радовать немыслящего юриста того времени, но Диккенс, обладая пророческим видением, знал об этом больше, чем адвокатура. Этому суждено было кануть в Лету. И разве это разорило адвокатуру Канцлерского суда? — спросите у них в Линкольнс-Инн. Дело в том, что если мы хотим сохранить перед лицом более образованных и вдумчивых граждан привилегии и традиции адвокатуры, мы должны доказать себе и всему миру, что выполняемая нами работа достойна, полезна и благотворна для общества. Когда она перестает соответствовать этому стандарту, от нее следует с радостью отказаться.

И я не думаю, что мои предложения, даже если бы они были претворены в жизнь росчерком пера, нанесли бы серьезный ущерб кому-либо из практикующих юристов. Ежедневно возникают новые проблемы, и ждет своего выполнения новая работа. Но независимо от того, обернутся ли результаты примирения убытками для профессии или нет, прежде чем что-либо будет предпринято, юристы выскажут свое веское слово в стенах парламента, где их легион и где, насколько я могу судить, бедный истец, тот клиент, в чью защиту я возвышаю сегодня свой голос, абсолютно неизвестен и не представлен.

ГЛАВА

СВЕРХУРОЧНЫЕ

Праздновать — значит делать то, что человеку по душе, или вовсе ничего не делать, предаваясь лелеянию своих причуд

Чарльз Лэм. «Письмо Бернарду Бартону».

Сама мысль о лелеянии собственной причуды дает мне самое ясное представление об отдыхе и праздности. А чужие причуды требуют немалых хлопот, поскольку человеку свойственно воображать себя и свои способности равными иксу, в то время как самые близкие и дорогие люди могли бы сказать ему, не будь они его самыми близкими и дорогими, что они не равны даже игрек, а гораздо ближе к началу алфавита.

И пока человек не воображает себя гением на своей настоящей работе, а лишь в часы досуга, какое это имеет значение? Ибо для здравомыслящего человека кажется естественным свойством нелюбовь к труду, к которому он особо приспособлен, и тяга к занятиям, к выполнению которых он от природы плохо оснащен. Я всегда с нетерпением ждал того, что называл «сверхурочными», когда мог убежать от брайфов и юридических книг и потратить несколько солидных часов на порчу прекрасной бумаги ручной выделки дисгармоничными акварелями или на написание пьес и рассказов, которые никто не хотел публиковать. Зачем я называл это «сверхурочными», я не знаю, ведь за настоящие сверхурочные платят по меньшей мере по ставке «полтора размера», напротив, мои сверхурочные обычно стоили мне денег. Возможно, называя это «сверхурочными», я исходил из того, что эти дела можно было делать лишь после окончания дневной работы, что было единственным общим признаком у моих «сверхурочных» и сверхурочных рабочего человека.

С самых ранних дней — когда к ужасу и трепету своей семьи я купил скрипку и попытался научиться на ней играть — я испытывал здоровое и здравое желание тратить рабочие часы на занятия, которые, как я знаю, мне никогда не удадутся, вместо того чтобы упражняться в способностях, присущих мне всегда. Я называю эту склонность здравой и здоровой потому, что нахожу ее почти у каждого, кто чувствует себя физически и ментально хорошо.

Я знал одного игрока в гольф с гандикапом плюс два, который все свои сверхурочные часы вне полей для гольфа тратил на попытки вырастить помидоры в открытом грунте. Каждый сезон климат, который он называл садоводческим богги, опережал его по меньшей мере на 7 очков до наступления первых заморозков, прекращавших игру. Но он проводил много веселых часов в своем саду и беззаботно смеялся, когда срезал мотыгой верхушку неокрепшего ростка или безнадежно застревал в бункере из-за использования удобрения нового образца. По-настоящему его утомляло однообразие гольфа с восемнадцатью безулучными ударами на каждой лунке. Лишь в те редкие моменты, когда он делал срез или хук в грубый раф, я видел, как он улыбался и открыто признавался, что «в этой старой игре всё-таки есть свой кайф».

Я рано открыл для себя прелесть «сверхурочных» в библиотеке моего отца, где предполагалось, что я делаю домашнее задание во время учебы в школе Королевского колледжа. Там я читал всех великих английских писателей с большим удовольствием, поскольку, подобно еврею, отведавшему свиную отбивную, чувствовал, что «грешу одновременно». Я думаю, что эта библиотека и ее содержимое целиком и полностью ответственны за мои вкусы в сверхурочных. Шекспир, Филдинг, Смоллетт, Диккенс, Теккерей, миссис Опи и Афра Бен. Я помню самый формат каждого тома. Мне кажется, в ней не было ни одного сколько-нибудь заметного драматурга или романиста, писавшего по-английски, чьи произведения не были бы представлены.

Пожалуй, моей любимой книгой был «Британский театр» Камберленда в сорока восьми томах. Ремарки к самым кровопролитным мелодрамам были моим излюбленным чтением. Конкуренцию им составлял лишь брайф по какому-нибудь спортивному делу, лежавший на столе, за которым я работал. Я часто вытаскивал бумаги из их красной тесьмы и изучал их гораздо усерднее, чем в более поздние дни, когда мне за это платили. С каким вниманием я читал изложение дела, составленное солиситором. В последующие годы я обнаружил, что ни один уважающий себя адвокат никогда не изучал эти пространные страницы, прекрасно понимая, что в рамках нелепой правовой системы они помещаются туда исключительно для того, чтобы судебный таксатор мог оценить их и заложить в виде судебных издержек.

Я помню, как Нэша забавно уел один известный солиситор, который гордился своими скромными литературными дарованиями и с большим тщанием подходил к составлению обстоятельств дела. Он пожаловался Нэшу, что тот никогда не читает этих описаний, и Нэш из вежливости к его увлечению заверил его, что непременно изучает их и чрезвычайно ими восхищается. Вскоре после этого тот же солиситор поручил Нэшу защищать клиента по уголовному делу на ассизах, и адвокату передали толстый брайф с пометкой «30 гиней», начинавшийся с пространного описания. Насколько внимательно Нэш прочитал его, мне неведомо, но он успешно оправдал подсудимого. К досаде и удивлению Нэша — ведь солиситор был человеком весьма состоятельным и респектабельным, — гонорар выплачен не был. Клерк Нэша предпринял несколько попыток прояснить эту загадку и услышал в ответ, что деньги были уплачены мистеру Нэшу на ассизах, однако Нэш знал, что это не так, и сильно рассердился на солиситора. Месяц или два спустя Нэш встретил солиситора на Кросс-стрит и, подойдя к нему, высказал все свои соображения о его поведении в весьма недвусмысленных выражениях.

— Но я же заплатил вам на ассизах, мистер Нэш.

— Ничего подобного, сэр, и вы сами это прекрасно знаете.

— А вы прочитали мое изложение дела, мистер Нэш? — спросил солиситор.

— Разумеется. Я всегда читаю каждое слово в своих брайфах, — не моргнув глазом ответил Нэш.

— Хм, как странно. Не понимаю, — произнес солиситор, склонив голову набок и наполовину прищурив левый глаз. — Совсем не понимаю, ведь на третьей странице этого изложения дела я приколол булавкой чек на ваш гонорар, и... не лучше ли вам вернуться в конторы, мистер Нэш, и перечитать этот брайф?

Но в годы моего детства введение к брайфу было моим первым чтивом. Если оно казалось скучным и нудным, я быстро откладывал бумаги в сторону. Как часто в дальнейшей жизни я жалел, что не могу поступать с брайфами точно так же. И поскольку ни один ребенок никогда не станет читать эти страницы, я могу признаться, что из коротких лет учебы у меня в памяти остались лишь изящные выдержки из запретного чтения — запрещенного не моим отцом, должен заметить в справедливость к нам обоим, ибо он всё знал и смотрел сквозь пальцы, — а моими пастырями и учителями.

Кажется, именно Уолт Уитмен выразил мысль о том, что он хотел бы уйти от человечества и «повернуться лицом к животным, ибо они столь безмятежны и самодостаточны». У меня схожее чувство возникает и по отношению к школьным учителям. Благополучная некомпетентность школьного учителя предстает для меня одной из величайших загадок бытия. Когда я жил среди школьных учителей, трусливое идолопоклонство, порожденное тиранией и принуждением, мешало мне воспользоваться возможностями для тщательного наблюдения за их умственным и нравственным складом. Я смутно догадывался, что они безнадежно заблуждаются, но у меня не хватало энергии и способностей проанализировать причины этого. Физически они отличались размерами и внешностью, но умственно были абсолютно и единообразно похожи друг на друга. Мне и в голову не приходило в мои юные годы, что это естественный результат заливания юношеского учебного вара в старомодную форму и вытряхивания его после застывания.

Среди них, разумеется, было немало очаровательных людей. Какой превосходный малый этот Э——! Я давно простил его, но его проступок был вопиющим и смердил до небес. Именно он уговорил меня потратить на школьные учебники все свои сверхурочные за целую четверть. На моих полках до сих пор стоят кое-какие призы — результат моей глупой податливости. Я никогда не заглядывал внутрь них, но переплеты у них красивые, и они служат своеобразным memento mori в память о потраченных впустую часах, которые уже не вернуть. Эта затея была коммерчески безупречной, вне всякого сомнения, но пока я занимался ею, меня грызла совесть. В следующей четверти я бросил это дело, и мой добрый друг, обладая тем редким пророческим даром, который позволяет школьным учителям предвидеть несбывшееся, заполнил мою карту успеваемости словами, в которых до сих пор слышится зловещий отзвук неудачи: «обладает некоторыми способностями, но лишен выносливости».

Не требуется ученой степени, чтобы сделать двойную ставку на скачках и обнаружить, что проиграли оба раза. И тем не менее старая эпиграмма Э——, которая в тот момент казалась столь достоверной инсайдерской информацией, оказалась всего лишь спекулятивным советом барышника. Большинство моих родственников и все мои настоящие друзья, те, кто знает лучше всех, весело покачали головами при слове «способности» — помнится, сделали это сразу же, — и признали, что тут он ошибся, однако даже сам Э—— теперь, думаю, не станет отрицать того факта, что дистанцию я выдержал. И все же мое врожденное благоговение перед школьным учителем столь велико, что у меня сохраняется смутное чувство, будто я должен был выстроить свою жизнь так, чтобы слова школьного учителя оправдались, и что, не сделав этого, я навлекаю на себя суд.

Первые годы в адвокатуре — сплошные сверхурочные. И первой крупной сверхурочной работой, которую я предпринял и которая, пожалуй, осталась самой приятной из всех доведенных до конца, стала подготовка варианта «Писем Дороти Осборн», первое издание которого я завершил в начале своего манчестерского периода и опубликовал в 1888 году. Я помню свою радость, когда мистер Комyns Карр, редактировавший тогда журнал English Illustrated Magazine, принял мое первое эссе о Дороти Осборн. Как я до сих пор почитаю его критическую проницательность! Радости от получения юридической стипендии или вручения вам самого первого брайфа на квотер-сешнс настоящим клерком солиситора не идут ни в какое сравнение с тем творческим трепетом, который испытываешь, когда твое литературное эссе принимают с любезным автографом от мэтра изящной словесности. Рукопись «Писем Дороти Осборн», как и все великие произведения, была отвергнута многими ведущими издателями, а когда книга вышла в свет, она имела оглушительный успех. Ее пиратили во многих странах, и она, я полагаю, останется в сокровищнице английской литературы вовсе не из-за моего труда, а благодаря своекратному обачению писем госпожи Дороти в эпистолярном жанре. Это был плодотворный кусочек «сверхурочных».

Моей следующей книгой стала биографическая книга об актере Маклине, написанная для серии под редакцией Уильяма Арчера. Мистер Лоу написал биографию Беттертона. Сам мистер Арчер написал о Макреди, а затем появилась моя «Биография Маклина». По какой-то причине на этом серия и завершилась. Это была вполне сносная книга, и мой друг из Дублина говорит, что моя глава об ирландском театре забавляла и развлекала его долгие часы, пока он выискивал и опровергал на основе авторитетных источников содержащиеся в ней ошибки и неточности, — впрочем, тут же он признает, что никакой другой саксонец никогда не отваживался написать подобную главу.

Полагаю, будет справедливо внести в эти табели учета рабочего времени и мою журналистскую работу в качестве сверхурочной. Я не знаю ничего столь же бодрящего, как журналистика. Если бы я всерьез занялся писательством как бизнесом, я бы снял верхнюю комнату в каком-нибудь здании, которое нежно покачивалось бы снизу от мерного пульсирования машины, и добился бы того, чтобы запах ее масла в сочетании с ароматом типографской краски пропитал атмосферу, а затем, наняв свистящего и настойчивого мальчишку с хриплым голосом, который бы просувывал голову и выкрикивал мне «материал» каждые пятнадцать минут, сел бы за работу, в восторженном предвкушении славного «стилистического потока». Долгие годы я писал театральные рецензии и отзывы на книги, а также создавал заметки и время от времени полноценные передовые статьи для Manchester Guardian. Не думаю, чтобы я пользовался какой-то особой репутацией на Кросс-стрит, за исключением пунктуальности и оперативности. Не каждый журналист обладает даже этими скромными качествами, но они, очевидно, прочно закрепились за мной в памяти.

Припоминаю, как однажды осенним утром года три спустя после того, как я стал судьей, я встретил Си Пи Скотта, когда шел пешком на работу — вдоль благоухающих аллея Рашолма. Он выглядел несколько расстроенным и поведал мне о своей беде. У него был пробный экземпляр «Писем Элизабет Барретт Браунинг», а из-за болезни в редакции не оказалось никого свободного для написания рецензии. Требовалось около двух колонок к сдаче в печать. — Хотел бы я, Парри, — произнес он с полувздохом, — чтобы вы были свободны.

Разумеется, я был свободен. Книга в двух томах объемом более восьмисот страниц была доставлена прямо в суд. Я принялся за нее в обеденный перерыв. Я вернулся к ней после закрытия суда около четырех часов вечера, а до одиннадцати вечера уже вошел в редакцию и был встречен с восторгом благодарным выпускающим редактором, жаждавшим материалов. На следующий день я сравнил свою работу с трудами столичных корифеев, игроков экстра-класса в этом деле. Я выхватил практически все сливки, и я сделал большее. Я обнаружил, что младенец миссис Браунинг тянет добрых на полколонки, в то время как другие ребята вообще упустили из виду этого прелестного ребенка. Более того, я не только написал рецензию, но и переписал все цитаты, ибо никогда не мог вынести мысли о том, чтобы изуродовать книгу, и потому тома эти остались у меня как приятное воспоминание о счастливом дне сверхурочных. Ибо, когда я поужинал, я уже опоздал на последний трамвай и, вообразив, будто я все еще в юношеской поре и не могу позволить себе кеб, с радостью прошел домой пешком при луне.

А задолго до того, в пору моей адвокатской юности, старший Хултон заглянул ко мне в контору и попросил написать несколько статей для Sunday Chronicle. По какой-то причине срочно потреболся новый автор. Статьи должны были занимать колонку с переходом на другую страницу. Писать можно было на любую тему, лишь бы слог был упругим, ярким и увлекательным, а материал представлял общественный интерес. Рукопись должна была быть готова к пятнице. Я сомневался в своих способностях к этой задаче, но Хултон сказал мне, что получил заверения от того добросердечного старейшины ремесла, Спенсера из Guardian, будто со мной всё в порядке. Я склонился перед его вердиктом, ибо для меня мнение Спенсера было последней инстанцией в журналистских делах.

Я никогда не забуду ту неделю. Ничего не происходило. День сменял день в застойном чередовании, никто из важных персон ничего не говорил и не делал. Не было ни преступления, ни судебного процесса, ни даже политической речи, в которой можно было бы сыскать предмет для интереса. В четверг утром я встал спозаранку и набросился на газеты. Та же мрачная перспектива бесплодного ничтожества. Я прошел мимо канала и с нежностью посмотрел на его воды. Неужели я опозорю себя тем, что опровергну вердикт Спенсера? Казалось невозможным поступить так и остаться в живых.

Около полудня, когда я сидел в конторе перед чистым листом бумаги, символизировавшим мой собственный внутренний разум, мой клерк внес какие-то бумаги и небрежным, несколько смущенным тоном небрежно бросил: «Полагаю, вы уже слышали новости!»

— Новости? — раздраженно воскликнул я. — Их нет.

Он крутанулся на каблуках.

— Что же тогда? — крикнул я ему вслед.

— Просто мистер Парнелл умер!

Я искренне почитал Парнелла, но для гробовщиков и журналистов смерть — поистине жнец, и бедных собирателей колосьев нельзя винить в том, что они испытывают благодарность, когда сезон приносит им единственный урожай. По правде говоря, я никогда еще не писал с таким чувством ответственности и с таким страстным желанием, чтобы каждое слово и звук донесли весть о его жизни до сердец моих читателей. Бог весть, насколько мне это удалось. Мне было достаточно того, что Спенсер кивнул в знак одобрения. И к тому тихому преклонению перед государственным деятелем, которое испытывает сегодня большинство из нас, в моем сердце каждый раз пробуждается волна благодарного трепета, когда я слышу имя Парнелла.

Я писал те статьи для Sunday Chronicle какое-то время, но это было хлопотное занятие, и моя работа в суде стала понемногу поглощать сверхурочные часы, а в конце концов, подобно жезлу Аарона, проглотила все прочие увлечения. Но я вспоминаю об этой работе с удовольствием, поскольку она позволила мне написать статью во славу Чарльза Хопвуда и его политики, и у меня до сих пор хранится поблекшее письмо, полное надежд на будущее и благодарности за помощь, оказанную делу, которое он так близко принимал к сердцу. Конечно, я знал Хопвуда как ведущего адвоката нашего судебного округа уже несколько лет, но после статьи в Chronicle он стал разговаривать со мной о своих взглядах и планах реформ с глубоким и живым интересом.

А возвращаясь к моим самым ранним воспоминаниям о Хопвуде, я должен вспомнить время, когда я впервые присоединился к нашему судебному округу, и рассказать об одной из первых поездок на ассизы в Ланкастер вместе с Фолкнером Блэром. Его наняли для защиты несчастного человека, который в приступе отчаяния лишил жизни трех своих детей. Это было крайне печальное дело, и единственной линией защиты было безумие. Когда поезд остановился в Уигане, в наше купе подсел джентльмен, чтобы выкурить сигару. Он разговорился с Блэром и, услышав об убийстве, выразил желание присутствовать на процессе. Им оказался преподобный Э. Бернеби, брат знаменитого капитана Бернеби, героя «Похивы в Хиву», и мы пригласили его присоединиться к нашему обеденному столу барристеров. Он направлялся в Озерный край, но интерес к судебным процессам заставил его с радостью принять наше приглашение, и мы назначили его своего рода почетным капелланом нашего стола на те три или четыре дня, что он провел с нами.

Эта случайная встреча спасла жизнь клиенту Блэра. Блэр произнес красноречивую речь в защиту убийцы, но медицинские показания оказались противоречивыми, и судья Кейв не стал настаивать в своем напутственном слове на вердикте о невменяемости. Он оставил этот вопрос на усмотрение присяжных, которые не смогли заглянуть дальше ужасного факта и обстоятельств дела и без долгих раздумий вынесли обвинительный вердикт. Бернеби был твердо убежден, что мужчина безумен, и выразил намерение добиваться помилования. Средства друзей подсудимого истощились еще при подготовке защиты, и если бы не энергия Бернеби, ничего не было бы предпринято. Бернеби начал местную петицию, а позже последовал за судебным округом в Манчестер, где встретился с Кейвом, а там познакомился с Хопвудом. Хопвуд провел тщательное расследование фактов дела и, убедившись, что здесь требуется вмешательство Министерства внутренних дел, оказал Бернеби поддержку своим советом. Под его руководством дело было доведено до успешного завершения. Было проведено повторное освидетельствование подсудимого, его признали невменяемым и отправили в Бродмур.

Это был мой первый опыт общения с Хопвудом, и по мере того, как я узнавал его ближе, я приходил к выводу, что он был не только очень добрым и милосердным человеком, но и одним из самых мудрых и здравых судей в уголовном суде, перед которыми мне когда-либо доводилось выступать. В те дни люди были склонны видеть в нем прожектера и энтузиаста, но на самом деле именно блюстители уголовного права во всей его суровости были подлинными прожектерами, ибо они вглядывали глазами в уходящий в прошлое уклад вместо того, чтобы сохранять бодрый, здоровый взгляд на реальные факты перед ними.

В наши дни, с нашим Уголовным апелляционным судом и более гуманной трактовкой уголовного кодекса, трудно понять, какие ужасные вещи творились двадцать пять лет назад. Но ни в коем случае не следует думать, что судьи, вершившие эти дела, сами были жестокими и бессердечными. Так трудно, когда вырастаешь в рамках определенной системы, разглядеть в ней какой-то фундаментальный изъян. Кажется столь опасным реформировать или менять существующие законы, которые, судя по всему, годами работали столь исправно. Я не думаю, что судьи, приговаривавшие юношей и девушек к повешению за кражу, равно как и более поздние судьи, ссылавшие сотни мелких правонарушителей в Антиподы, были жестокими людьми. Разумеется, я знаю, что некоторые из тех судей, что отличались наибольшей суровостью приговоров в начале восьмидесятых годов, в поступках и помыслах были добрейшими джентльменами. Они верили в систему. Они считали ее хорошей и справедливой. Именно Чарльз Хопвуд с его глубокой проницательностью показал им их заблуждение.

Когда Хопвуд стал рекордером Ливерпуля, он впервые смог воплотить свои принципы на практике. Образцом того, что происходило по всему Ланкаширу, стала одна из его речей перед большой жюри присяжных спустя год или два после вступления в должность. «Женщина, — сказал он, — признала себя виновной передо мной в краже нескольких предметов малой ценности. Я заглянул в ее судебную историю. Она только что вышла на свободу после трех отдельных сроков каторжных работ — бедная, сломленная, несчастная женщина. Ее первый суровый приговор до вышеупомянутых заключался в одном годе тюремного заключения за кражу фунта или двух масла. Ее первый семилетний срок был назначен снова за кражу какой-то ничтожной порции масла. Второй семилетний срок она получила за кражу мяса у мясника. С момента освобождения прошло всего около месяца, как она вновь совершила преступление и была приговорена еще к семи годам за кражу утки из лавки птичника. Двадцать два года за пять или десять шиллингов еды! Это напоминает страстный крик Худа: „Как дорог хлеб, как плоть и кровь дешевы“. Каждое из этих преступлений указывает на давление крайней нужды. Я назначил ей мягкое наказание и с тех пор ее не видел».

И именно это происходило на практике. Выяснилось, что очень многие из этих мелких преступников признавали себя виновными на сессиях в Ливерпуле, получали легкое наказание и выходили на свободу с надеждой и намерением, зачастую исполняемым, вести честную жизнь. Другие, конечно, снова и снова сбивались с пути, но такие люди, утверждал он, скорее нуждались в какой-то форме приюта, нежели в тюрьме, где их слабая воля могла быть защищена от искушений мира. Эти долгие сроки каторги за мелкие кражи были пережитками старого уголовного кодекса. В средние века вора было трудно поймать, и, вероятно, когда его ловили, лучшим применением для него было повешение. В наши дни вора поймать сравнительно легко, а потому его повешение после поимки перестает быть разумным действием. Одним из доводов Хопвуда было то, что на его сессиях подсудимые признавали вину и не доставляли хлопот обвинению, тогда как в дни суровых приговоров подсудимые не признавали вины и присяжные колебались выносить обвинительный вердикт. Другой причиной, по которой Хопвуд тщательно взвешивал длительность наказания, было — как он часто напоминал нам — то, что каждый год, каждый месяц, да каждый день, прибавляемый к сроку заключенного, слишком часто является годом, месяцем или днем, добавленным к страданиям невиновных женщин и детей, чья жизнь и счастье зависят от возвращения несчастных мужчин, лишенных свободы.

Мне часто доводилось слышать, как Хопвуд обсуждает эти вопросы, и всегда с пользой для себя. Сам факт того, что столь долгие сроки можно было оправдывать, служил для него свидетельством того, что вынесение подобных приговоров и наблюдение за ними ведет к моральной деградации — очерствению нравственной природы как судей, так и зрителей. Я думаю, это правда. Мы осознали это в связи с публичными казненями, и нет сомнений в том, что участие в работающем механизме уголовного права притупляет чувство сострадания. Более того, одним из последствий долгих сроков для заключенных становилось то, что они совершали более тяжкие преступления и оказывали насильственное сопротивление при аресте. Этот аспект уголовной политики часто упускают из виду те, кто ратует за более суровые и жесткие меры против злоумышленников.

Одно из лучших качеств Хопвуда заключалось в его спокойном, рассудительном отстранении ума, позволявшем ему понимать точку зрения бедных классов на наше отправление правосудия. То, что видит низы общества, когда высовывает нос из скамьи подсудимых и моргает на ученого рекордера и его собратьев-магистратов города, представляет собой совсем иную картину Правосудия по сравнению с той, что мы столь самодовольно созерцаем по другую сторону барьера. Для него кажется простой насмешкой видеть Правосудие, сытое и преуспевающее, слепое ко множеству махинаций и проступков собственного класса, напыщенно и фарисейски клеймящее менее виновных — за простую кражу еды или одежды — приговорами, которые следовало бы приберечь для настоящих и чудовищных преступлений. Разумеется, становится не по себе при мысли о том, сколь многие успешные и мошеннические схемы перекачивали сбережения рабочих классов в карманы респектабельных суконных сюртуков — даже судейских сюртуков, — и закон не находил на это ни управы, ни наказания. Но скандал этот не нов и вполне освящен прецедентом. Наши предки рифмовали об этом в свой непринужденный манер:

You prosecute the man or woman

Who steals the goose from off the common,

But leave the larger felon loose

Who steals the common from the goose.

Хопвуда жестоко поносили как реформатора, но он сохранял стойкость духа и шел своим путем, сокращая сотни и сотни лет тюремного заключения из милосердия к своим ближним. Нет никаких свидетельств того, что его методы нанесли ущерб какому-либо слою общества. Он проповедовал дело уголовной апелляции глухим ушам, но теперь, когда его не стало, мы все обратились в его веру и дивимося, как могли так долго препятствовать этой реформе. Что же заставило жителей Ланкашира проникнуться верой в то, что у Хопвуда не только горячее сердце, но и ясная голова, и что он говорит о деле с практическим смыслом? Иногда мне кажется, что дело было в заявлении в одном из его поздних напутствий присяжным о том, что благодаря отказу от долгих сроков заключения он уже сберег налогоплательщикам 28 000 фунтов стерлингов. Если Ланкашир что-то и понимает, так это цифры.

Оглядываясь на свои воспоминания о людях нашего судебного округа, я думаю, что он, без сомнения, был величайшим человеком из всех, кого я знал. Я говорю «величайшим» постольку, поскольку он отвечает словам Лонгфелло, ибо жизнь его действительно напоминает нам о больших возможностях нашей собственной, более скромной жизни. Даже теперь, когда он ушел, его шаги отдаются эхом в безнадежных коридорах тюрьмы подобно шагам того, кто несет благую весть угнетенным. Когда будет написана социальная история девятнадцатого века, человек, который своим бесстрашным примером и упорной энергией доказал обществу излишнюю жестокость существующего обращения с мелким преступником, займет более высокое место, чем многие куда более амбициозные реформаторы.

И несмотря на его упорство и прямоту его непопулярных взглядов, мы все любили его в нашем округе, хотя далеко не все были его учениками, и я никогда не забуду взрывы смеха и восторга, раздавшиеся после того, как один ирландский коллега завершил застольный тост в его честь такими словами: «Хопвуд воистину научил нас тому, как прекрасно миловать с помощью правосудия».

В конце концов, как и многие парадоксы, это на самом деле весьма четко выражает то, чем занимался Хопвуд.

И хотя я никогда больше чем наполовину не верил экстравагантным заявлениям о почти гипнотическом влиянии прессы на нас, серую массу, всё же как обыкновенный «обыватель» — используя выражение, принесенное Гревиллом с Ньюмаркетских скачек, — я повидал достаточно закулисья журналистики, чтобы понимать: если журналист и не способен сильно просветить публику, он может сделать что-то для просвещения самого себя. Дискуссии, в которые вы вступаете с людьми всех партий, книги, которые вы обязаны читать, и пьесы, на которые вы не можете не пойти, должны взращивать в вас лучшее милосердие. Если этого не происходит, значит, изъян в семени, а не в почве.

Я никогда не испытывал иллюзий насчет scribendi cacoethes. Это не самая приятная болезнь, но у нее есть сравнительно неплохие стороны. Когда приступ накатывает, вы не донимаете семью и соседа подробностями недуга, как это бывает при приступах хандры, ревматизма, слайса, пула или любых других проявлениях неврита, от которых вы можете страдать. Вам лишь хочется, как любому благовоспитанному больному млекопитающему, остаться в тишине и несомненном одиночестве, пока лихорадка не отступит. Я знаю, что потратил уйму свободного времени на писательство; это успокаивает мои особые причуды, это та форма праздного развлечения, которая мне по душе.

Полагаю, если бы я взялся за высшие материи бытия и направил усердие своих сверхурочных часов на более серьезные занятия, я мог бы снизить свой гольф-гандикап ниже посредственной отметки в двенадцать единиц или проиграть на лошадях больше денег, чем потратил на книги. Но вот что я могу сказать с чистой совестью: когда я вывожу finis на последней странице и мое время истекает, лучшим в нем оказываются именно «сверхурочные».

ГЛАВА

ФАРИСЕИ И МЫТАРИ

Oh Lord! Thou kens what zeal I bear,

When drinkers drink, and swearers swear,

And singing there, and dancing here,

Wi’ great and sma’;

For I am keepit by thy fear,

Free frae them a’.

Burns: “Holy Willie’s Prayer.”

Когда я был маленьким мальчиком, мне больше всего нравились истории о фарисеях и мытарях. Фарисеи, как мне кажется, ассоциировались в моем сознании со школьными учителями. Мытари же, напротив, представлялись таинственным, жизнерадостным народом, склонным к чревоугодию и пьянству. О последних я ничего не ведал, но чревоугодие прощал. Помню укол разочарования, когда в более зрелые годы я обнаружил, что мытари имеют отношение к налоговому ведомству.

В Китае, полагаю, почти вся мораль преподается посредством басен, и именно повествовательная часть нашего раннего обучения оставляет нас с чем-то осязаемым, что мы можем использовать в дальнейшей жизни в качестве катушки, на которую наматывается уток наших собственных мыслей. И это различие между фарисеем и мытарем остается для меня настолько реальным, что обозначает нечто, чего сами эти слова, конечно же, не означают. Они представляют собой удобные символы для класса, который хочет, чтобы человечество шло по пути механического послушания, и для класса, который стремится воплотить в жизнь лучшее, что может дать мир; для класса, который осуждает себя и своих ближних как жалких грешников, и для класса, который не только любит веселиться и быть мудрым, но и готов пожертвовать некоторой долей мудрости ради веселья. Уильям Фишер из Мохлина был типичным фарисеем, а Роберт Бернс, обессмертивший его, — величайшим из мытарей.

И хотя я согласен с тем, что в моем использовании термина «мытарь» нет исторической точности, я считаю, что фарисею суждено вечно оставаться социальным типом и, пожалуй, он столь же незыблем, как сами холмы. Иными словами, потребуется какой-то новый геологический период, чтобы сбросить его с лица земли, и он не уйдет до тех пор, пока не перестанет приносить пользу миру. Мое же недавнее чтение о фарисеях заставило меня несколько пересмотреть мои детские представления. Сегодня я питаю к фарисею глубокое уважение. Я усвоил, что при всех его недостатках он был весьма респектабельным, высококлассным израильтянином. Он знал, что отделен от общей массы, и гордился тем, что ведет воздержанный и аскетический образ жизни, словно эти вещи сами по себе были благом. Его идеал жизни заключался в том, чтобы иметь множество назойливых, суетных законов внешнего поведения и не только неукоснительно подчиняться им самому, но и преследовать тех, кто этого не делает. Характер, возможно, не самый приятный, но по крайней мере искренний и честный. К тому же он не ведал лучшего. Было ли у манчестерского фарисея в год от рождества Христова тысяча восемьсот девяностые такое же оправдание — вопрос сомнительный.

Не то чтобы мне хотелось видеть — или довелось бы увидеть — город, лишенный фарисеев. Несколько человек для освящения, создания общего тона и внешней респектабельности так же необходимы Манчестеру, как кружевные занавески пригородной вилле. Моя же жалоба заключается в том, что в Манчестере на каждый квадратный ярд приходится слишком много фарисеев. Они захватывают и руководят организациями, созданными для куда лучших целей. Они делают невозможным для обычного грешного гражданина участие в их добрых делах, они порочат город своими чудачествами на крышах и вызывают массу ненависти, злобы и недоброжелательности, яростно и искусно борясь против права безвредного, необходимого гражданина развлекаться своим безвредным, необходимым способом.

Многие помнят историческую ссору между двумя старыми друзьями, которые были замешаны в весьма сомнительных муниципальных махинациях, и то, как они помирились в уэслианской часовне, и один из них положила на тарелку для пожертвований 50 фунтов стерлингов в знак сожаления о том, что отпустил бранные слова в адрес другого. Более респектабельный класс Манчестера расценивал этот поступок как естественное и правильное выражение извинения. Если это было искренне и всерьез, то, полагаю, напоминало по своему фольклорному характеру жертвоприношение или всесожжение. Избранные же цитировали это как весьма прекрасный акт возмездия. Для такого человека, как я, находившегося вне этого круга, это, возможно, не было прямым доказательством заговора с целью совершения мошенничества, но по меньшей мере служило маяком, предупреждающим об опасном береге. Я помню, как преследовал в суде Ланкастера растратчика, который всегда молился со своими жертвами, прежде чем забрать их деньги. Уолли, знаменитый блэкбернский солиситор, обманувший сотни людей, был известным мастером молитвы, и во всех тех сомнительных обществах и ассоциациях, столь популярных в Ланкашире, через которые сбережения рабочего класса перекочевывают в карманы их старших и лучших товарищей, выдающиеся члены правления обычно окружены ореолом святости. И до тех пор, пока общественное мнение находится на стороне фарисея и готово вкладывать деньги в его коммерческие предприятия только потому, что он фарисея, Манчестеру с его простодушным и бережливым рабочим классом неизбежно достанется более чем солидная доля представителей этой породы.

Для меня было весьма увлекательным занятием на протяжении последних двадцати пяти лет наблюдать за непрекращающимся спором между фарисеем и средним гражданином, и хотя борьба эта еще далеко не окончена, я рад констатировать, что к настоящему моменту счет в пользу фарисея явно не в его пользу. И эта фраза напоминает мне о его отношении к воскресному гольфу. Фарисей, разумеется, не хотел играть в гольф по воскресеньям, но подавляющее большинство граждан, играющих в гольф, хотело, следовательно, это было злое дело, и их нужно было оградить от них самих. В одном клубе, где проходило собрание и страсти накалились до предела, некий юморист внес поправку: «Чтобы игра в гольф по воскресеньям не была обязательной». Главный фарисей — у этой секты совершенно отсутствует чувство юмора — красноречиво протестовал, заявляя, что ничто на свете не может заставить его играть в гольф. Юморист сухо указал ему, что внимательное чтение предложенного правила покажет: они вовсе не собираются принуждать его к этому. Затем, под смех и аплодисменты, это стало правилом клуба и, насколько мне известно, остается им по сей день.

Какое отличное, здравое правило! Ваш фарисей вечно принуждает вас не делать то и не делать это. Какой спокойный, достойный способ противостоять ему — закрепить в качестве общего права страны положение о том, что воскресный гольф не является обязательным. Разумеется, воскресный гольф победил по всем фронтам, отчасти потому, что гольф — это развлечение богачей, и молодой господин фарисей, приезжая на каникулы из Оксфорда, не прочь был сыграть раунд с друзьями в воскресенье после полудня, а это ставило отца семейства в крайне нелепое положение. Но подождите, пока рабочий класс потребует своих уличных развлечений в субботу и воскресенье, и тогда вы увидите собрание этой секты, достойное Манчестера в лучшие дни фарисейства.

Борьба из-за воскресных газет отгремела и завершилась победой еще до моего приезда в Манчестер, но я помню небольшую стычку, затеянную каноником Нанном в форме протеста против мальчишек, выкрикивающих газеты по воскресеньям. Почтовые и уличные шумы вызывают отвращение у большинства людей, и если бы это было реальной атакой на ненужный шум, это было бы вполне разумно. Однако это не ставило целью прекратить звон церковных колоколов или крики мальчишек, продающих газеты в понедельник или вторник, а на самом деле являлось лишь попыткой создать неудобства тем, кто предпочитал читать проповеди Губерта у собственного камина, а не слушать пасторов в неудобной церкви. Воскресная газета, возможно, и не является высочайшим идеалом журналистики, но для многих это единственная газета за всю неделю. К несчастью для фарисея, он чинил всевозможные препятствия воскресной газете, мешая ей превратиться в более крупное и полезное учреждение, чем она есть сейчас.

Но сердце обливается кровью за бедного фарисея, когда заходит речь о театре. Я помню, как некоторые болтонские опекуны работных домов страстно пытались помешать маленьким детям из приюта увидеть рождественскую пантомиму. Один утверждал, что театры «приносят гибель тысячам», а другой — что «он не может испросить благословения Божигго на ребенка, которого ведет в театр». К счастью, среди опекунов оказалось большинство грешников, ханжи потерпели поражение, и маленьким детям было позволено посмотреть пантомиму.

Один из самых бурных всплесков фанатизма, свидетелем которых мне доводилось быть, разгорелся вокруг выдачи лицензии театру «Палас де Варьетис». Любому, кто жил в более здоровой и нормальной цивилизации, это дело казалось невероятным. Какова же была ситуация? В Манчестере имелось несколько старомодных, устаревших мюзик-холлов и очень большое количество концертных залов при питейных заведениях — далеко не самых желанных мест развлечений. Директора «Палас де Варьетис» предложили построить большой современный мюзик-холл и давать представления наилучшего для такого рода заведений качества. Это была лондонская компания, и с коммерческой точки зрения они совершили ошибку, не привлекая манчестерцев к участию в компании на деловой основе. Но не было никаких сомнений в том, что такой зал крайне необходим основной массе горожан и что люди, собирающиеся управлять этим шоу, никогда не допустят представлений, которые средний манчестерский гражданин не пожелал бы увидеть, точно так же как и его средний лондонский брат. Можно было бы ожидать, что любой дальновидный гражданин приветствовал бы такие перемены. Годами магистраты и правители города обеспечивали подобный род развлечений в крайне нежелательных местах, а самодовольный фарисей проходил мимо; это не задевало его изнеженные чувства. Но этот «центр порока», как выразился один видный фарисей, должен был расположиться на Оксфорд-роуд. Он должен был быть открытым и честным, и в этом заключалось его преступление. Фарисей знал, что жители Манчестера — люди порочные, что мюзик-холл будет делом греховным, а следовательно, непременно популярным среди порочных людей, и потому он выступил против него с такой яростной силой брани, которая вызывала восхищение всех, кто любит подобные проявления.

Искренность этого крестового похода не подлежала сомнению, а в его основе лежала непоколебимая вера в первородный грех. Молодежь Манчестера, судя по письмам защитников нравственности, от природы порочна и крайне склонна к пороку, безнравственности и преступлениям. Стоит ей хоть раз уклониться из воскресной школы в мюзик-холл, как она тут же пускается во все тяжкие: злоупотребление алкоголем, прочие пороки и преступления. Режим воскресной школы никоим образом не делает пациента невосприимчивым к подобным результатам.

Ради блага этого многообещающего молодого поколения, заявлял фарисей, мюзик-холл должен быть закрыт. Тот факт, что существует огромное число нормальных, здоровых молодых граждан, которые посещают мюзик-холлы без всякого для себя вреда, оставался без внимания. За недели до подачи заявления на получение лицензии переписка не утихала. Письма в поддержку «Паласа» в основном не подписывались, поскольку служащим, чьи хозяева или директора принадлежали к правящей секте, приходилось проявлять осторожность.

Почти каждая церковная и приходская организация выступила против улучшения представлений в мюзик-холлах. Я помню одно примечательное исключение. Преподобный У. С. Кайджер, ректор церкви св. Марка, имел мужество выступить против подавляющего потока святости, изливаемого со страниц газет. «Мистер Прайс-Хьюз, — писал он, — говорил о порочности людей, которые наживаются на выступлениях танцовщиц балета. Танцовщица балета, которая достаточно преуспела в своей профессии, находится в гораздо более безопасном в моральном отношении положении, чем те молодые девушки, за которыми я наблюдал на днях, изготавливающие фланелевые рубашки по десять пенсов за дюжину». Это была шляпа, которая пришлась бы впору не одному главному фарисею, но ее ношение могло бы затмить его нимб.

Юридическая история этой лицензии не стоит того, чтобы о ней подробно рассказывать. Лицензирование магистратами — не самая точная отрасль научного права. Имело место обычное для фарисеев и их противников окучивание избирателей и мирное пикетирование. В первом раунде победили первые, и один из их лидеров призвал к «великому собранию совместной молитвы и благодарения Бога за Его божественную милость к нашему городу». Не думаю, что оно состоялось. Затем последовало заседание в расширенном составе. Галли выступал от заявителей, сэр Джон Харвуд председательствовал, и лицензия была получена 33 голосами против 27. Так в Духов день 1891 года в Манчестере появился первоклассный мюзик-холл. С тех пор были построены и открыты другие — на всеобщее благо утомленных граждан, любящих невинные развлечения. И нынче фарисеи порой жалуют их своим посещением, так что «все хорошо, что хорошо кончается».

А все мировоззрение английского фарисея по отношению к трактиру и кабаку — вещь совершенно непостижимая для обычного гражданина. Можно было бы ожидать стремления сделать трактир местом чистым, красивым и пользующимся доброй славой, где отдых, веселые развлечения и музыка стали бы истинным божьим даром для трудолюбивого народа. Но поколения магистратов постановили, что трудящимся положено вкушать спиртное в окружении сплошных неудобств. Великолепные отели и рестораны с музыкой и танцами предназначены только для богатых. Все это, конечно же, делается ради великого дела трезвости, и, как выразился мистер Бальфур, «любовь к трезвости — это вежливое название ненависти к трактирщику». В высшем и среднем классах изменившиеся манеры в отношении крепких напитков объясняются вовсе не закрытием питейных заведений и деградацией тех из них, что остались открытыми. Законодательство вряд ли способно совершить какую-либо великую нравственную реформу, да и мировые судьи, выдающие лицензии, как правило, не являются носителями особого света и благодати.