«Трагедия в Дедеме»

— Знаете, — произнес он наконец, — я мог бы стать музыкантом. Одно время я действительно мог попасть в Бостонский симфонический оркестр. Но я подумал, что надежнее быть учителем. Вот почему меня вечно нет дома по вечерам — вечно находится что-то, что должен делать директор школы, куда-то ему нужно идти. Он пристально посмотрел на меня. — Вы хотите знать о Ванцетти. Он долго жил у нас. Он уделял мне больше внимания, чем мои родители. Он был добр ко всем детям. Я помню, как-то на Хэллоуин у всех нас были тыквы-фонари. У остальных они были зажжены, а в моей не было свечи. Ванцетти подошел и спросил, почему я не раздобуду свечу. Я ответил, что у меня нет денег. Он спросил, сколько стоят свечи, и я сказал, что два цента, после чего порылся в кармане и дал их мне. Добравшись до скобяной лавки, я обнаружил, что он дал мне цент и дайм. Так что я взял свечу и принес ему обратно девять центов. У меня никогда прежде не было столько денег в кармане, но я помню, как гордился собой оттого, что вернул ему эти девять центов.

— Я помню последний раз, когда видел его перед арестом. Это то, за что мне почему-то до сих пор стыдно. Компания из нас играла в мяч на Суоссо-лейн, и кто-то перебросил мяч через забор в сад. Пока я перебирался через забор, чтобы достать его, я потоптал какие-то овощи, и хозяин сада вышел и принялся меня отчитывать. Я огрызнулся в ответ, как любой дерзкий пацан. Тогда подошел Ванцетти, отвел меня к забору и поговорил со мной. Он не сердился, не повышал голос, но от его слов мне стало стыдно. Мне больше не хотелось играть в мяч. Я часто жалел, что всё было именно так — в последний раз, когда я видел его на свободе.

— Вы, конечно, знаете, — продолжил он, — что я свидетельствовал, будто развозил с ним угрей тем утром, когда он, как предполагалось, грабил грузовик с зарплатой в Бриджуотере. Для меня это стало страшным испытанием. Я был с ним всё то утро, от начала и до конца, и не мог заставить их поверить мне. Иногда я спрашивал себя: неужели я мог ошибиться, неужели мне всё это привиделось? Неужели Ванцетти действительно был в Бриджуотере? Но потом я знаю, я точно знаю, что развозил с ним угрей тем утром. Это не мог быть никакой другой день, потому что это тот самый день, когда итальянцы всегда едят угря, сколько бы он ни стоил. И я помню, как тем утром я отправился к дому Ванцетти. Было грязно, и я забыл свои галоши. На углу я встретил отца, и он отправил меня за ними обратно, так что я опоздал. Ванцетти ждал меня с ручной тележкой. Мы развозили угрей до, должно быть, двух часов. Забавно, какие вещи запоминаются. Я помню двухквартирный дом, где я ошибся дверью. Когда мы со всем покончили, Ванцетти расплатился со мной на углу Черри-лейн и Корт-стрит. И я знаю, что всё так и было, что это был день накануне Рождества, тот же самый день и то же самое время, когда, по их словам, он грабил грузовик в Бриджуотере. Когда я рассказывал свою историю в суде, Кацманн похвалил меня за то, как хорошо я выучил свою роль.

— Тогда мне было всего тринадцать, и мне было страшно. Я никогда раньше не бывал в суде. Кацманн налетал на меня как тигр, выпаливая по три вопроса разом. Тейер никогда не приходил мне на помощь. Лицо у него было такое суровое. Он ничего не говорил, но враждебность так и чувствовалась.

Жена Брини вошла с подносом, и Брини убрал стопку журналов с журнального столика, чтобы освободить место.

— Скажите, — обратился я к нему, когда она присоединилась к нам. — Если бы у вас был друг в беде, о котором вы знали бы, что он невиновен, смогли бы вы солгать, чтобы обеспечить ему алиби?

Он откинулся на спинку стула на несколько секунд, слегка хмурясь, пока его жена наливала кофе. — Я так и знал, что вы можете спросить о чем-то подобном, — произнес он наконец. — Нет, не смог бы. Полагаю, вы хотели, чтобы я ответил утвердительно, но я не смог бы. И сам не знаю почему.

— А вы смогли бы? — спросила меня его жена.

— Да, — честно ответил я. — Совершенно спокойно. И под присягой тоже.

— Я бы тоже, — сказала она, глядя на мужа так, будто считала его поведение глупым.

— Ну, — сказал он, — я знаю одно: я не хотел идти в суд. Каким бы юным я ни был, я понимал, как невыгодно для меня ввязываться во всё это. Я хотел быть музыкантом, и чего бы я ни пожелал, стоило мне дать показания, как я понял бы, что путь перекрыт. И это преследовало меня всю жизнь. На меня показывали пальцем: Брини, парень, который лжесвидетельствовал ради убийцы. В 1927 году я рассказал свою историю губернатору Фуллеру, и он ответил, что верит мне, но палец о палец не ударил. За день до их казни я попытался снова увидеться с губернатором, но меня не пустили даже к секретарю. Я кричал ему: «Если я солгал, почему вы не арестуете меня за лжесвидетельство?» Всё, что он ответил: если я такой храбрый, почему не участвую в пикетах на Коммоне. Я сказал ему, что был там накануне, и попросил посадить меня под замок, но он просто отвернулся.

Он поставил чашку кофе. — Не думаю, что то, о чём я вам рассказывал, сильно поможет. Это просто мои чувства. Те другие, кому мы в то утро доставляли угрей, тоже не хотели свидетельствовать. Они все были примерными католиками, а Ванцетти — анархистом. Но они купили угрей, они видели Ванцетти, и мой отец поговорил с ними. Они уважали его — не боялись, а именно уважали, — поэтому и пошли.

Пока мы беседовали, огни на пригородной улице начали гаснуть, и я понял, что мне пора уходить. — Вы наверняка вспомните что-то, о чем забыли меня спросить, — сказал он у дверей. — Просто позвоните мне или заезжайте, если захотите узнать что-то еще. В любое время.

По дороге домой я обдумывал то, что рассказал мне Брини. Что мог выиграть респектабельный директор школы, лжесвидетельствуя? Если бы ему было что скрывать, сорок лет спустя он мог просто отказаться со мной встречаться. И тем не менее, если Брини говорил правду, Ванцетти был невиновен в налете на Бриджуотер. И раз он был невиновен в первом преступлении, мне казалось, что он, скорее всего, был невиновен и во втором. Но Брини-то знал. Если он сказал мне правду, Ванцетти был невинным человеком.

— Я думаю, можно почувствовать, говорит человек правду или нет, — сказал я сержанту в штаб-квартире полиции штата несколько дней спустя. — Можно судить о человеке по тому, каков он есть, по общему впечатлению, которое он производит, в той же мере, что и по его словам. Вы же можете составить о нем представление, не так ли? Сержант не ответил прямо, но в его смехе послышалась издевка.

Неделями я пытался добиться интервью с Майклом Дреем, старым партнером Кацманн по юридической практике, но он неизменно ускользал от меня, хоть и не отказывал напрямую. Кацманн был мертв уже шесть лет, но Дрей по-прежнему сохранял название фирмы. После суда Кацманн никогда публично не комментировал свое великое дело. И со времени его смерти его партнер не стал менее скрытным.

Наконец, совершенно неожиданно, Дрей согласился меня принять. Я снова проехал через Дедем мимо мокрого от дождя здания суда с его сверкающими колоннами, по пустой Хай-стрит через пустую площадь, а затем через унылый промышленный район Восточного Дедема, петляя вдоль изгибов реки Непосет к Гайд-парку. Было странное чувство — находиться в этой поездке, словно я наконец приближался к самому центру лабиринта.

«Кацманн и Дрей» — такое имя значилось на справочной доске на первом этаже модернизированного офисного здания на Ривер-стрит. Наверху все выглядело не столь современно. Я прошел по темному скрипучему коридору до двери, на которой была выведена краской фамилия, и вошел в узкую комнату с коричневыми стенами, где не было ничего, кроме стола, лампы и вставленной в позолоченную раму фотографии Кацманна. Я сразу узнал его по тому дню в Дедеме: квадратная властная голова с коротко стриженными волосами.

Дрей стремительно вышел из задней комнаты — невысокий пухлый мужчина лет шестидесяти с редкими мышино-серыми волосами и голубыми глазами. — Проходите туда, — сказал он, указывая на другую комнату, — и я сейчас к вам присоединюсь.

На дубовой двери виднелись поблекшие буквы: Ф. Г. КАЦМАНН, кабинет 12. Шагнув внутрь, я оказался один. Передо мной стоял дубовый стол. На его покрытой толстым стеклом столешнице я заметил номер журнала «Американ херитейдж» с моей статьей о деле Сакко и Ванцетти и иллюстрациями Бена Шана — к моему смущению, поскольку описание Кацманна в ней было не из лестпых.

Дрей бодро вошел, сел за стол и несколько секунд пристально смотрел на меня, прежде чем заговорить. — Я мог принять вас в любой момент за последние два месяца, — произнес он наконец, — но никак не мог решить, стоит ли. Вот что заставило меня принять решение. Он постучал пальцем по журналу. — Вы пишете здесь, что, хотя вы считали их невиновными, основываясь только на одних уликах, вы бы вынесли им обвинительный вердикт. Когда я прочитал это, то решил, что вы по крайней мере честны. Если бы не это, я бы с вами не встретился.

— Вы же знаете, что Фред до конца своих дней отказывался обсуждать это дело публично с кем бы то ни было. Разумеется, он упоминал о нем в разговорах со мной. Не думаю, что проходил хоть день, чтобы он так или иначе не думал о нем. Иногда я видел, как он входил со слезами на глазах и говорил: «Почему они говорят обо мне такое? Почему они продолжают нападать на меня?» Не думайте, что ему не было больно.

— Теперь, когда его нет, обдумав всё это, я готов рассказать вам кое-что из того, что знаю, чтобы восстановить истину, ведь против него было сказано столько всего. Фред был мне почти как отец. Мне было двадцать четыре, когда я пришел сюда сразу после суда, и всему тому немногому в юриспруденции, что я знаю, я научился прямо здесь, в этом кабинете. У Фреда не было собственного сына, только две дочери, и, думаю, он стал относиться ко мне вроде как к сыну. Знаю я лишь одно: мой сын сейчас учится на юридическом факультете, и если мне удастся привить ему столько же порядочности и знаний о законе, сколько Фред Кацманн привил мне, я буду считать себя счастливчиком. Вы думаете, я восхищаюсь Фредом. Так и есть.

Он раскрыл «Американ херитейдж». — Здесь вы упоминаете, что Кацманн, несмотря на его фамилию, — потомок пассажиров «Мейфлауэра». Это не так. Его отец был немцем, а мать — шотландкой из Роксбери. Они были бедны. Его мать работала. У Фреда не было ничего. Кажется, когда он поступал в Гарвард, тетка немного ему помогла, но сам он зарабатывал на учебу тем, что топил печи. Иногда он подрабатывал пением. У него был прекрасный голос. Даже когда он только начинал свою практику, он все еще иногда пел в церквях и на похоронах.

— С годами мы очень сблизились. Не думаю, что в конце концов оставалось хоть что-то, чем он бы со мной не поделился. Я знал про его семью, про его личную жизнь, про его практику. Я знал, что он чувствовал по поводу дела Сакко и Ванцетти. В этом он никогда не менялся. Он не просто думал, что они виновны, он знал, что они виновны. Он не стал бы уклоняться от этого дела, поскольку никогда не перекладывал грязную работу на других, но иногда он говорил мне: «Майк, если бы мне пришлось прожить жизнь заново, я бы ни за что не захотел пройти через это снова». Он всегда чувствовал, что вся эта история укоротила жизнь его жены. Годами его дом вынуждена была охранять стража. Он говорил, что, просыпаясь по ночам, всегда слышал их шаги вокруг.

— Я собирался рассказать вам о многом, — продолжал Дрей, — но прямо сейчас всё вылетает у меня из головы. Скажу лишь вот что. Я создал хорошую практику в Гайд-парке. У меня здесь всё сложилось нормально. Но у меня всегда сохраняется ощущение, что это была практика Фреда, что всем, чего я добился, я обязан ему. Я хочу защитить его память, и именно поэтому я разговариваю с вами.

— Я скажу вам еще кое-что. Когда Джерри Маканарни был в команде защиты Сакко и Ванцетти, он считал своих клиентов невиновными. Я никогда не слышал, чтобы кто-то из ребят из Комитета защиты критиковал Джерри. Позже он ходил к губернаторскому комитету и по-прежнему считал их невиновными. Но они с Фредом оставались хорошими друзьями на протяжении всех этих лет. Они были партнерами по тому делу Уиллетта-Сирса. Вы, возможно, помните, то дело длилось четырнадцать месяцев — самый долгий процесс с участием присяжных в истории Массачусетса. Полагаю, если бы кто-то попросил Фреда назвать его десятку лучших друзей, Джерри Маканарни был бы среди них. И если бы Джерри назвал свою пятерку лучших, Фред тоже попал бы в этот список. Я помню и то, как незадолго до смерти Джерри однажды сказал прямо здесь, в этом кабинете: «Что бы они ни говорили о тебе, Фред, ты был настоящим человеком».

Так мы беседовали — вернее, слушал я, пока адвокат говорил весь этот день. Кацманн не появлялся в зале суда в Дедеме в день, когда Тейер оглашал приговор, но Дрей пришел туда намеренно, слышал речь Ванцетти перед судом и видел, как тот указывал пальцем на судью. Для Дрея Ванцетти в тот момент казался зловещей фигурой с его сверкающими глазами, густыми торчащими усами и страстной чужеземной речью.

Неизбежно мы завели разговор об оружии.

— Через дорогу стоит церковь, — сказал Дрей. — У священника, отца Фрейхера, был брат, который заходил к нам после суда. Он сказал Фреду: «Хотите знать, откуда у Берарделли взялся пистолет? Он взял его у меня, вот откуда он у него». На рукоятке была трещина, зазубрина или какая-то отметка, и этот Фрейхер заявил: «Если на том, что вы нашли у Ванцетти, есть такая отметка, значит, это тот самый пистолет». Заметьте, он тогда еще даже не видел оружия, но когда мы показали его ему, на нем оказалась метка — точь-в-точь как он говорил.

— Ах, — произнес он наконец с грустью в голосе, — как бы мне хотелось объяснить вам словами, кем Фред был на самом деле. Вы не могли по-настоящему понять его, увидев его всего один раз. Возможно, вам надоело участвовать в суде присяжных. Фред не был склонен к каверзам. Он был честным до мозга костей. Я помню, как однажды какой-то человек пришел сюда и хотел, чтобы Фред защищал его по делу о грабеже, предлагал ему пять тысяч долларов. Тогда это были куда большие деньги, чем сейчас. Когда он пришел расплатиться с Фредом, он принес деньги в коробке, всё пачками купюр, сложенными небольшими стопками. Как только Фред увидел это, он отказался вести дело. Те деньги слишком сильно смахивали на деньги из зарплатной ведомости. А вот помощник окружного прокурора в округе Саффолк не побрезговал их взять. Нет, от Фреда нельзя было добиться ничего, что содержало бы хоть намек на нечестность. Он был именно таким человеком.

Я оставил Дрея в прихожей. Мы пожали друг другу руки рядом с портретом Кацманна. — Я рад, что вы приехали, — сказал он на прощание.

Я вышел под хлещущий дождь к своей машине, припаркованной у темной громады католической церкви, где отец Фрейхер или его преемник, вероятно, все еще принимали исповедь. Если бы только Дрей мог распахнуть один из своих картотечных шкафов и извлечь тот самый решающий документ, который удовлетворил бы всех — от Альдино Феликани в его конторе по обработке листового металла до корпоративного юриста на Федерал-стрит. Я бы согласился на какого-нибудь злодея, но нашел лишь вполне порядочных людей на непримиримых позициях, а в самом сердце лабиринта по-прежнему оставались два человека, принявшие смерть в электрическом стуле треть века назад.

CHAPTER THREE

APRIL 15, 1920

Четверг по утрам Шэлли Нил, агент компании «Американ экспресс» в Саут-Брейнтри, встречал местный поезд в 9:18 из Бостона, чтобы забрать деньги на зарплату для обувных фабрик «Слейтер энд Моррилл» и «Уокер энд Ниланд». До января 1920 года зарплатные ведомости отправлялись по средам, но в последнее время вокруг Бостона произошло столько налетов, что главный офис изменил график доставки.

Это было тревожное время — тот год после возвращения солдат. В ноябре сберегательный банк в соседнем городке Рэндолф, в нескольких милях к западу от Брейнтри, подвергся нападению и был ограблен. Месяц спустя, накануне Рождества, четверо мужчин в легковом автомобиле пытались ограбить кассира обувной фабрики «Л. К. Уайт» в Бриджуотере, шестнадцатью милями южнее. Какая-то неизвестная банда недавно похитила несколько товарных вагонов с обувью, принадлежавшей «Слейтер энд Моррилл». Почти каждую неделю Нил получал из бостонского офиса уведомления с предупреждением принимать все меры предосторожности, в особенности остерегаться подозрительных незнакомцев. Теперь он носил свой 38-калибровый «кольт» в кармане, заправив клапан кармана внутрь, чтобы иметь возможность быстро до него дотянуться.

Саут-Брейнтри находился по другую сторону путей дороги Нью-Йорк, Нью-Хейвен и Хартфорд, на неблагополучном конце города. Если бы там было отделение национального банка, деньги на зарплату не пришлось бы отправлять поездом, но этот треугольник из фабрик, узких улиц и рабочих домов был недостаточно значим в коммерческом отношении. Сам Брейнтри, расположенный в десяти милях к югу от Бостона, представлял собой ничем не примечательный населенный пункт с населением около пятнадцати тысяч человек, через который проезжали почти рассеянно по старой дороге на Кейп-Код.

В четверг утром, 15 апреля, Нил в своем обычном темном костюме, котелке и пальто ждал на платформе станции вместе с Артом Стивенсом, одним из своих экспресс-агентов. Поезд в 9:18 опаздывал. Нил вытащил свои золотые часы марки «Уолтэм» на массивной цепочке с масонской печатью. Девять двадцать один. Он услышал заунывный звук паровозного гудка — два длинных, короткий и длинный, — когда поезд приближался к переезду в Брейнтри. Чтобы добраться до Саут-Брейнтри, требовалось еще пять минут.

Его фургон экспресса был припаркован задом к бордюру, кучер горбился на сиденье, натянув воротник пальто до ушей. Между оглоблями лошадь позвякивала латунными бляхами, била копытом, пускала пар и трясла головой. Хотя солнце поднялось уже четыре часа назад, в воздухе все еще чувствовалось дыхание зимы. Широкие руки Нила с волосатыми суставами пальцев покраснели, бриллиант в массивном золотом ободке на безымянном пальце левой руки холодно отражал свет.

Клубок дыма от невидимого поезда взметнулся вверх, размывая очертания водонапорных башен на Пеннс-Хилл в Куинси. Менее чем через минуту паровоз вывернул из-за поворота, увеличиваясь по мере того, как бесшумно двигался против ветра. Затем свисток раздался снова, и внезапно поезд вырос на переезде Юнион-стрит у викторианского кирпичного комплекса академии Тейер. Оконные стекла станции начали вибрировать от грохота.

Едва Нил успел сообразить, как поезд скользнул к станции, латунный колокол на котле зазвенел, а ведущие колеса со скрежетом остановились. Он помахал машинисту, когда кабина проезжала мимо. Ниже станции на переезде Перл-стрит Майк Леванжи, долговязый одноногий дежурный по переезду с обвисшими усами, хромая, выковылял из своей будки и опустил двойной шлагбаум, после чего проковылял через пути и опустил одинарный.

Несколько пассажиров сошли, мужчина и женщина сели, начальник станции вышел проверить пачку бостонских газет. Нил и Стивенс направились к багажному вагону, где их ждал кладовщик. Нил не знал его имени — это был новенький, — но он оказался масоном. — Холодное утро, — обмолвился он, вталкивая железный ящик через порог. В нем находилось около тридцати тысяч долларов в купюрах и монетах. После того как Нил расписался в книге квитанций, кладовщик вручил ему ключ от ящика в запечатанном конверте.

Нил и Стивенс отнесли ящик через платформу к фургону и задвинули его под сиденье. Затем Нил взобрался на облучок рядом с кучером. Кучер щелкнул вожжами, и лошадь подалась вперед. Стивенс, перебравшийся через задний борт, остался стоять. Как только фургон тронулся с места, локомотив неожиданно с лязгом сцепок сдал назад. Его штоки реверсировали, из цилиндров вырвалась струя пара, и поезд тронулся в направлении Уэймуша, Хингэма и Южного берега.

Тень фургона по диагонали скользнула по Рейлрод-авеню в сторону «Хэмптон-Хауса» — четырехэтажного здания с мансардной крышей, построенного в семидесятых годах для фабрики чемоданов. Теперь в нем размещались офисы «Слейтер энд Моррилл», а также раскройные цеха верхнего завода — нижний завод «Слейтер энд Моррилл» находился на некотором расстоянии на Перл-стрит. На первом этаже «Хэмптон-Хауса», слева от центрального входа, располагалась контора экспресс-компании. Позолоченная вывеска над ее дверью, оставшаяся неизменной с прежних времен, гласила: «Экспресс-компания Нью-Йорк и Бостон Диспатч».

С облупившейся и потрескавшейся дощатой обивкой серое здание целиком купалось в косых лучах солнца, которые полировали его окна. Узкая полоска газона отделяла проспект от вымощенного влубь участка перед украшенным портиком входом «Слейтер энд Моррилл». Вдоль внешней стороны этой полосы было припарковано шесть или семь машин. Нил узнал их. В то время еще было возможно узнать в лицо любой автомобиль в городе. — Что-то много здесь сегодня машин, — заметил он кучеру. Возле гранитного бордюра у центрального входа стоял легковой автомобиль, которого Нил никогда раньше не видел: открытый туринг, темный и блестящий, словно его только что отполировали. Верх был поднят, задние боковые шторы застегнуты, а мотор работал. Кучеру Нила пришлось круто взять вправо, чтобы не задеть его крыло. Человек, ссутулившийся на сиденье водителя, не повернулся и не посмотрел на них. На нем была фетровая шляпа, а плечи подняты так, что Нил видел лишь его затылок и правую руку на руле. Затем, стоя в дверях под портиком, Нил заметил второго человека — худого и светловолосого, с бледным ввалившимся лицом. На нем было коричневое пальто, похожее на старую армейскую шинель, и серая шляпа, надвинутая на лоб. Нилу не понравилась его внешность.

Кучер сдал фургон назад на площадку перед конторой экспресса, и Нил со Стивенсом занесли ящик внутрь. После уличного холода в помещении было тепло и уютно, пахло маслом для пола и сигарами. Нил взял из конверта ключ и открыл ящик. Внутри лежали ведомости на зарплату для обеих компаний, каждая — в коричневом холщовом мешке с штампом Национального банка Шомота. Он вынул мешок «Слейтер энд Моррилл», а ящик с деньгами «Уокер энд Ниланд» убрал в сейф. Затем он закрыл дверцу сейфа, нажал никелированную ручку и крутанул диск.

Зажав мешок под мышкой, Нил кивнул Стивенсу, и они направились к выходу в сторону центрального входа в здание. Теперь Нил заметил еще одну незнакомую машину. Эта была припаркована на противоположной стороне проспекта носом на юг. Он не мог определить марку. Она была вся в полосах грязи. Он услышал, как ее водитель крикнул: «Всё в порядке!» — человеку в первой машине. Бледный мужчина по-прежнему стоял под портиком, прислонившись к косяку двери. Его руки были глубоко засунуты в карманы пальто, а голова опущена, но когда Нил со Стивенсом проходили мимо, он уставился на них, двигая глазами, не поднимая головы. Нил нащупал для успокоения «кольт» в кармане. Мужчина не шелохнулся. У него были выпуклые голубые глаза с замутненными белками, а кожа — желтоватая, болезненная, словно у туберкулезника.

В нем было что-то странное, в его присутствии здесь, чувствовал Нил, поднимаясь по ступенькам на второй этаж. — Какая-то подозрительная публика тут сегодня околачивается, — сказал он девушке за столом. Маргарет Махони, кассирша, сидела за своим столом у кулера с водой. Нил знал Маргарет Махони много лет. Мешок с зарплатой был для нее тяжел, поэтому он сам прошел через офис и уложил его в сейф. Она выдала ему квитанцию, и они со Стивенсом начали спускаться вниз.

С верхней площадки лестницы Нил видел, что бледный мужчина все еще стоит в дверях, но когда он был примерно на середине спуска, тот вытащил руки из карманов, подошел к турингу, открыл заднюю дверь и залез внутрь. Нил держал руку на «кольте». К тому моменту, как он добрался до выхода, машина уже тронулась и свернула за угол Холбрук-авеню. Покрытая грязью машина к тому времени уже исчезла.

Площадь Саут-Брейнтри была пуста в половине одиннадцатого, когда Гарри Долбире, настройщик пианино, допил чашку кофе в аптеке Торри на углу и направился по Вашингтон-стрит к музыкальному магазину Каффа. Кафф накануне звонил ему насчет войлочных прокладок на подержанном пианино, и Долбире сказал, что взглянет на него. Доходя до ресторана Грегора, он заметил черный туринг, поворачивающий налево с Холбрук-авеню на Вашингтон-стрит. Он разглядел двоих спереди и, хотя задние боковые шторки были подняты, еще трех человек на заднем сиденье. Один из тех, кто сидел сзади, подался вперед и о чем-то говорил с водителем. Долбире никогда раньше не видел никого из них, как и саму машину. Они показались ему похожими на иностранцев, возможно, из той самой итальянской шпаны с верфей «Фор-Ривер». Отморозки все до единого, подумал он про себя после того, как машина проехала мимо.

В 11:15 Лола Хассам, жесткого вида женщина лет сорока, сошла с поезда из Куинси вместе с Джулией Кэмпбелл, старухой, которая снимала одну из ее двух комнат в местном «Альгамбра-блоке». Теперь Лола звалась Лола Эндрюс — это была ее фамилия до развода, хотя некоторые поговаривали, что она никогда и замужем-то не была. В разное время она работала официанткой, уборщицей и сиделкой. Мужчины нередко захаживали в ее комнату в «Альгамбре». Поскольку с работой в Куинси было туго, они с Джулией решили приехать в Саут-Брейнтри в поисках заработка на одной из обувных фабрик.

Они пересекли пути у будки дежурного по переезду в конце Рейлрод-авеню, прошли по Перл-стрит мимо двойного трубчатого ограждения перед фабрикой «Райс энд Хатчинс» и прошли еще ярдов двадцать пять до нижнего завода «Слейтер энд Моррилл». У Джулии Кэмпбелл развивалась катаракта, и под гору она шла под руку с молодой женщиной.

Примерно в тридцати футах от фабрики они прошли мимо черного туринга, припаркованного на обочине дороги. Смуглый коренастый мужчина с высокими скулами склонился над поднятым капотом, регулируя двигатель. Лола Эндрюс увидела в машине еще одного человека — бледного, болезненного на вид парня в хаки-пальто.

Мужчины не обратили на них никакого внимания, и женщины поднялись по ступенькам «Слейтер энд Моррилл». Оказавшись внутри, они не смогли найти отдел кадров. Пока они стояли в нерешительности, по коридору шел мужчина средних лет в деловом костюме и поинтересовался, что им нужно.

— Нам нужна работа, сэр, — ответила Лола Эндрюс. Мужчина сказал, что три месяца назад он мог бы предоставить работу обеим. Теперь же они новых сотрудников не принимают. Она не собиралась так просто отступать, настаивая, что слышала в Куинси, будто фабрике нужны люди. Он ответил, что она слышала не то. — Разве это не «Райс энд Хатчинс»? — наконец спросила она.

Нет, ответил он, «Райс энд Хатчинс» дальше по дороге.

Когда женщины снова проходили мимо туринга, бледный мужчина в пальто стоял позади него, а смуглый забрался под низ и возился с мотором снизу, причем его голова и плечи были едва видны сквозь спицы переднего колеса. Лоле пришлось чуть ли не перешагнуть через его ноги, чтобы пройти. В руке у него была отвертка, и как раз когда она оказалась напротив, он поднял на нее взгляд.

— Простите, — произнесла она, — не подскажете, как пройти в заводскую контору?

Он вылез из-под машины, встал и спросил, какая именно фабрика ей нужна. Когда она ответила, что «Райс энд Хатчинс», он указал на кирпичное здание и велел идти по дорожке налево — вон там наверху контора.

Лола со старухой Джулией спустились по гравийной дорожке вдоль кирпичного здания, поднялись по лестнице и прошли через двустворчатые распашные двери. Вывеску «Отдел кадров» там было видно совершенно отчетливо.

Когда Уильям Трейси заезжал на площадь по какому-нибудь поручению, как он делал по два-три раза на дню, ему нравилось проезжать мимо своего дома — деревянной трехэтажки, построенной им в 1907 году на углу Хэнкок и Перл. Первый этаж занимала аптека Торри. Тем четверговым утром, припарковавшись на Перл, чтобы забрать бакалею для жены в лавке «Дайер энд Салливан» прямо напротив аптеки, он обратил внимание на двух незнакомцев, стоявших спиной к витрине Торри, где на цепях висела большая стеклянная колба с красной жидкостью. Мужчины были смуглыми, среднего роста, один чуть выше другого. Если бы было двенадцать часов, улицы были бы заполнены заводскими рабочими, и он, вероятно, не обратил бы на них внимания, но до полуденного гудка оставалось еще полчаса, и площадь была пуста. Он не мог их не заметить.

Вернувшись домой с продуктами, Трейси обнаружил, что забыл хлеб, поэтому поехал обратно — мимо своего дома и далее налево к пекарне Шраута на Перл-стрит. Когда он заходил, странные мужчины все еще прислонялись к витрине. Когда он вышел, их уже не было.

Менее чем час спустя железнодорожный детектив Уильям Херон заметил тех же двоих мужчин на станции. Они сидели на скамейке у мужского туалета, курили сигареты и о чем-то переговаривались на каком-то иностранном языке. По его мнению, это были даго. Он приехал на поезде в 12:27 из Бостона и едва успел сойти с поезда, как заметил борзого пацана, который забрался на крышу газетного киоска «Юнион ньюс» и пытался его опрокинуть. Ему было лет одиннадцать или двенадцать, из той шайки, что околачивалась у станции пополудни. Херон схватил его за шкирку и втащил в помещение дежурного по станции. Даго даже не подняли глаз, когда он проходил мимо.

Мальчишку звали Макнамара. Дежурный сказал, что его папаша — человек нормальный, работает на железной дороге, так что Херон объяснил пацану, что с ним сделает, если еще хоть раз поймает у станции, и отпустил. Он пробыл в комнате дежурного от силы минут пять, но когда вышел обратно, даго уже след простыл. Почему-то они врезались ему в память, и он гадал, куда же они делись.

По профессии Ральф ДеФорест был сапожником, хотя уже два месяца сидел без работы. Когда у него не было никаких дел, а такое случалось большую часть времени, он бродил по площади Саут-Брейнтри или заглядывал в бильярдную Магацу на Перл-стрит. В 2:20 он разговаривал с констеблем Ши на углу возле аптеки Торри, когда заметил двух мужчин перед ювелирным магазином. За последние два месяца он перевидал всех в городе, но этих двоих не видел никогда. Ши ушел к зданию муниципалитета, а ДеФорест прошел мимо фруктовой лавки дальше мимо ювелирного. Эти двое оглядели его с ног до головы так, будто хотели докопаться. Смуглые мужики, крутые ребята. Однако он не собирался показывать им, что испугался. Демонстративно развернувшись, он прошел мимо них снова. Они уставились на него, он — на них, и в конце концов он бросил: «Не думаю, что я вам что-то должен, парни».

Ничего не ответив, они зашагали по Перл-стрит, один примерно в пяти футах впереди другого. ДеФорест решил за ними проследовать. У переезда они повернули налево к станции. Прямо перед станцией сухощавый мужчина в коричневом пальто ковырялся в моторе черного туринга. Остальные двое остановились на платформе, и ДеФорест проскользнул прямо мимо них через вокзал в туалет. Когда он вышел, и машина, и мужчины исчезли.

Без десяти три медсестра Дженни Новелли шла по Перл-стрит навестить свою подругу миссис Книппс, жившую на Колберт-авеню — тупиковой грунтовой дороге чуть дальше «Райс энд Хатчинс» налево. Проходя мимо пекарни Шраута, она заметила большой туринг со шторками, который ехал наравне с ней в том же направлении едва ли быстрее ее пешего шага. Машина держалась с ней наравне, пока она не дошла до сапожной мастерской на углу. Сначала ей показалось, что человек рядом с водителем — ее знакомый Уильям Муни, но, приглядевшись получше, она поняла, что ошибалась. Бледного водителя она почти не заметила.

Льюис Уэйд шестнадцать лет работал в цехе по обработке подошвенной кожи на «Слейтер энд Моррилл». Затем, в конце 1919 года, начальник поставил его заведовать навесом и бензоколонкой перед нижним заводом. Когда служебным машинам компании требовался бензин, он выходил, чтобы их обслужить. Каждый день в одно и то же время Ханс Берсин, шофер миссис Слейтер, заезжал заправить седан «Мармон» миссис Слейтер, и Уэйд всегда ждал его наготове: с открытой дверью навеса и разблокированной колонкой.

15 апреля, незадолго до трех часов, Берсин заехал по обыкновению и бросил, что едет в гараж и вернется через десять минут. Пару минут третьего, пока Уэйд цеплял шланг к колонке, он случайно увидел туринг ниже фабрики, перед маленьким деревянным домом, принадлежавшим плотнику с «Райс энд Хатчинс». Какой-то мужчина склонился над капотом машины и что-то чинил.

Берсин подъехал к сараю на сером «Мармоне», и Уэйд залил около восьми галлонов бензина. Пока он крутил ручку, он не сводил глаз с черной машины, и прежде чем он успел опомниться, бак переполнился. Берсин и он вытерли пролитый бензин, после чего Берсин уехал вверх по Перл-стрит в сторону станции.

Проезжая мимо «Райс энд Хатчинс», он увидел двух мужчин, сидевших на ограждении из труб возле края здания; их ноги опирались на нижнюю перекладину. Он понял, что это незнакомцы, но это было всё, что он о них заметил.

С того момента, как Шелли Нил привез деньги на зарплату, Маргарет Махони занималась их распределением по конвертам для нижнего цеха фабрики. Нужно было наполнить почти пятьсот отдельных конвертов, и на распределение 15 776 долларов 51 цента у нее ушло время вплоть до трех часов, с перерывом на обед всего около десяти минут. Запечатав конверты, она упаковала их в два деревянных ящика, которые поместила в стальные кассы с замками «Йель». Едва она успела запереть замки, как мистер Парментер и его охранник Берарделли, которого все называли детективом, уже стояли там, ожидая их.

Фредерику Парментеру было за сорок, это был дородный мужчина с короткими усами. Из-за плотного телосложения, слегка обвисших черт лица и редеющих каштановых волос он казался старше. Маргарет Махони и другие девушки в офисе ждали его еженедельных визитов. Он любил пошутить и притвориться, что назначает им свидания, хотя это было лишь в шутку, ведь он был женат много лет и не заводил интрижек. Он всегда очень тщательно следил за своим внешним видом. В тот день на нем была белая рубашка в черно-розовую полоску и новая коричневая фетровая шляпа. Перед уходом он немного подшутил над бухгалтерами, Фрэнсис Девлин и Мэри Сплейн. Он сказал, что заберет свою зарплату сейчас, пока еще есть деньги, а Маргарет Гэбни, помощник бухгалтера, ответила ему, что лучше бы он так и сделал, потому что завтра денег может уже не быть. Затем он взял один из ящиков за ручку, а детектив взял другой. Детектив был просто еще одним итальянцем, который никогда ничего не говорил.

Маргарет Махони потом вспоминала, как Парментер постоял мгновение в дверях, а затем как скрипели ступени, когда он и детектив спускались вниз. Было несколько минут третьего.

У главного входа в «Хэмптон Хаус» Парментер, за которым следовал Берарделли, встретил Альберта Франтелло из нижнего цеха. Франтелло сказал, что направляется в офис за картонными бирками. Кассир и его охранник вышли из тени «Хэмптон Хауса».

Фрэнсис Девлин и Мэри Сплейн несколько минут наблюдали за ними из окна второго этажа. Парментер без пальто шел по внешнему краю гравийной дорожки, а детектив в застегнутом пальто шел немного позади него. Прямо перед тем, как они дошли до переезда, Парментер переложил кассу из левой руки в правую. В пятнадцати футах от него сторож переезда мыл окно своей будки.

Из раскройного цеха на третьем этаже Марк Кэрриган, также выглядывавший в окно, не спускал глаз с кассира и детектива с их ящиками, пока они проходили мимо сапожной мастерской на углу и направлялись к знаку железнодорожного переезда. Сразу за переездом они остановились, чтобы поговорить с человеком, поднимавшимся в гору с другой стороны. Затем они пошли дальше, за высокий дощатый забор у водонапорной башни.

Окна первого этажа нижнего цеха фабрики «Слейтер энд Моррилл» были открыты, и Минни Кеннеди и Луиза Хейс у своего верстака заметили легковой автомобиль, припаркованный на обочине всего в десяти футах от них. Невысокий светловолосый мужчина в синем костюме возился с мотором, поднимая то одну, то другую сторону капота. Наконец он встал у переднего крыла и закурил сигарету. На вид он казался болезненным молодым человеком, но довольно симпатичным. Пока он стоял там с отверткой в руке, Томас Трейси подъехал с возом угля для «Слейтер энд Моррилл», заметил светлые волосы мужчины и вспомнил, что видел ту же машину с другим человеком перед железнодорожной станцией рано утром.

Через некоторое время девушки увидели, как светловолосый мужчина сел в машину, поехал по Перл-стрит в сторону болота, развернулся и поехал обратно.

Рой Гулд изобрел пасту из масла и пемзы для заточки лезвий безопасных бритв. Все, что нужно было сделать, — это намазать немного на край лезвия, провести лезвием пару раз по внутреннему ободку стеклянного стакана, и оно становилось как новое. В дни выдачи зарплаты он обычно ходил по разным фабрикам Южного берега и продавал свою пасту у ворот, когда выходили рабочие. 15 апреля он прибыл в Саут-Брейнтри на поезде в 2:59. На платформе стоял молодой парень, и Гулд спросил его, знает ли он, где и как выдают зарплату на обувных фабриках. Тот указал на двух мужчин, идущих по улице к железнодорожному переезду. «Вон идет кассир, — сказал он ему. — Просто иди за ним».

Гулд направился к будке сторожа. Он видел, как кассир ненадолго остановился на переезде, чтобы с кем-то поговорить, а затем исчез за дощатым забором по другую сторону путей.

Джимми Босток, кривоногий ремонтник станков, спешивший по Перл-стрит от нижнего цеха на трамвай в 3:15 до Броктона, был недалеко от водонапорной башни, когда увидел, что Парментер и Берарделли идут по улице. Он перешел дорогу, чтобы встретить их.

«Босток, — сказал Парментер, когда тот подошел, — на одном из моторов в цехе номер один слетел шкив».

«Я не могу посмотреть, не сегодня, — ответил ему Босток. — Мне нужно успеть на трамвай в 3:15 до Броктона, чтобы выполнить там работу».

«Ну, — дружелюбно сказал Парментер, — мне просто велели передать тебе, если я тебя увижу. Вот и всё». Пока они разговаривали, мимо проехал Берсин на седане «Мармон», сигналя и махая рукой. Босток сказал, что ему придется поторопиться, чтобы успеть на трамвай. «Не буду тебя задерживать», — сказал ему Парментер. Он и его охранник продолжили путь по гравийной дорожке.

Парментер переложил кассу из правой руки в левую. Послеполуденное солнце грело ему спину. Справа от него был гараж с жестяной крышей, а за ним — башня «Райс энд Хатчинс». Куст сирени на небольшом треугольном участке земли перед фабрикой только начинал распускаться. Стая голубей кружила над башней, а затем направилась обратно к своей голубятне в конюшне Кейна. Через дорогу, за грудой кирпичей, несколько итальянцев рыли подвал для нового ресторана. Груженый грузовик только что выехал из котлована. Самосвал Джима Макглоуна стоял у обочины рядом с парой маленьких тележек, в которые итальянцы лопатами грузили землю.

Парментер прошел мимо телефонного столба с красным ящиком пожарной сигнализации. Двое незнакомцев стояли у забора перед «Райс энд Хатчинс», коренастые смуглые мужчины, руки в карманах. Один был в кепке, другой в фетровой шляпе. Он продолжал идти мимо них, один шаг, два шага, три...

Когда его охранник, все еще следовавший за ним, поравнялся с телефонным столбом, незнакомцы выхватили руки из карманов, и человек в кепке бросился вперед, прижав Берарделли за плечо левой рукой, в то время как правой он поднял пистолет. Берарделли попытался схватиться с ним, но прежде чем он успел ухватиться, мужчина трижды выстрелил в него. Парментер развернулся, как кошка, и увидел, что тот же человек теперь стоит перед ним с пистолетом в руке, а Берарделли — прямо позади, его колени подгибались. Затем дуло пистолета вспыхнуло, и пуля попала ему в грудь. Он вздрогнул, сделал несколько шагов в сторону, и мужчина выстрелил снова. На этот раз пуля попала ему в спину, и когда он, пошатываясь, перешел улицу, его ноги начали слабеть. Берарделли лежал в канаве, его руки дергались, вторая касса была чуть дальше, вне досягаемости его правой руки. Человек в фетровой шляпе схватил ящик, а затем бросился к ящику, который уронил Парментер.

Человек в кепке, который проследовал за Парментером до середины улицы, теперь подал сигнал пистолетом и снова выстрелил. В этот момент темный легковой автомобиль, который был припаркован ниже «Слейтер энд Моррилл» в семидесяти пяти ярдах, рывками тронулся в гору со скрежетом передач.

Звук выстрелов, похожий на дробь, эхом отразился от стен фабрики. С чердака конюшни голуби взметнулись в солнечный свет, а затем пролетели над «Хэмптон Хаусом». В конце деревянного забора, почти у самого переезда, Джимми Босток обернулся и увидел, как Берарделли согнулся пополам, а стрелок продолжает стрелять. Парментер рывками шел через улицу, и Босток не осознавал, что кассир ранен, пока тот не начал оседать. Увидев, что он падает, Босток сделал несколько шагов к нему, но в этот момент человек в кепке остановил его у забора двумя выстрелами.

Легковой автомобиль пробирался по улице, фыркая и дергаясь, водитель яростно работал рычагом опережения зажигания на рулевом колесе. Берарделли удалось встать на четвереньки. Прежде чем машина остановилась, человек, пригнувшись на подножке, спрыгнул возле груды кирпичей. В руке у него был автоматический пистолет. Подойдя к шатающемуся Берарделли, он выстрелил в упор. Берарделли рухнул на гравий. Первые два бандита запрыгнули на заднее сиденье с кассами. Выстрелив несколько раз по окнам верхнего цеха, третий бандит залез на заднее сиденье вслед за ними. Когда машина с воем направилась к переезду, он переполз на переднее сиденье, высунувшись наружу с пистолетом в руке.

Уэйд как раз защелкивал замок на бензоколонке, когда услышал шум и посмотрел вверх по улице, подумав, что итальянцы затеяли драку. Он увидел, как Парментер упал за тележку, а затем наблюдал, как волнистоволосый мужчина стреляет в Берарделли.

Вдоль фасада каждого этажа «Райс энд Хатчинс» было девять рядов окон из матового стекла. Даже если бы рама среднего окна раскройного цеха на первом этаже не застряла в нескольких дюймах над подоконником, закройщики за своими верстаками могли бы услышать выстрелы поверх шума механизмов. Застрявшее окно сделало это несомненным. Услышав звук, Уильям Бреннер подался вперед от своего раскройного стола, чтобы заглянуть в щель, как и Луи Пелсер справа от него. Глядя вниз, они увидели Берарделли, корчившегося в канаве почти прямо под ними, и человека с пистолетом, стоявшего над ним. Впоследствии им было трудно вспомнить, что именно или как много они увидели за этот единственный взгляд. Как позже показал Пелсер: «Мы мельком увидели всё происходящее». Позади них Питер Маккаллум запрыгнул на верстак, отшвырнув раскройные доски и распахнув окно до самой рамы. Он увидел смуглого мужчину, который правой рукой заталкивал ящик в машину. Солнечный свет мерцал на беловатом пистолете в его левой руке.

«Ложись!» — закричал Маккаллум. — «Стреляют!» Раздался еще один выстрел, и послышался звон разбитого стекла. Маккаллум, Бреннер, Пелсер и остальные закройщики бросились на пол под верстаки. Через несколько секунд закройщик с другого конца комнаты закричал, что автомобиль пересекает пути. Они выползли из-под верстаков, и Пелсер пробрался к концу комнаты, где кто-то открыл последнее окно. Ему удалось увидеть только заднюю часть машины, подпрыгивающую на путях, но он все еще мог разобрать номерной знак. Вернувшись к своему раскройному столу, он записал номер: 49783.

Из заготовочного цеха этажом выше мастер Эдгар Ланглуа с недоверием посмотрел вниз на поникшего Берарделли и двух незнакомцев. «Кого-то подстрелили!» — закричал он и побежал к настенному телефону в коридоре. Барбара Лискомб выглянула из окна и увидела кассира и его охранника на земле, а прямо под ней — смуглого, невысокого мужчину без шляпы с пистолетом в руке. Когда она посмотрела, он поднял голову и уставился прямо на нее — лицо, которое она потом никогда не могла выбросить из головы. Он навел пистолет, но прежде чем пуля разбила стекло над ее головой, она упала в обморок. Ланглуа, метнувшись обратно, снова выглянул и увидел темную машину, катящуюся к переезду. Стекло было вынуто из заднего окна, и в проеме торчал ствол винтовки или дробовика.

В нижнем цехе «Слейтер энд Моррилл» Минни Кеннеди и Луиза Хейс поднялись в дамскую комнату. Услышав выстрелы, они бросились к окну как раз вовремя, чтобы мельком увидеть исчезающую машину.

Из кухни каркасного дома позади котлована Энни Николс, настолько пораженная, что едва могла дышать, наблюдала за стрельбой, видела, как упали Берарделли и Парментер, а рабочие разбегались и прятались за ее забором. Затем появился легковой автомобиль, и мужчина забросил в него кассы. В своем доме по соседству Морис Колберт, железнодорожный рабочий, только что зашел на кухню, чтобы снять пальто, когда услышал выстрелы и увидел бегущих итальянцев. Он направился к входной двери, но обнаружил, что его жена, почувствовав неладное, заперла ее и вынула ключ. Все, что он мог видеть из окна, — это автомобиль и двух мужчин с ящиками, бегущих к нему.

Когда машина приблизилась к железнодорожному переезду, она проехала так близко к Бостоку, что он мог бы дотянуться и коснуться ее. Леванги, мывший окна своей будки, слышал выстрелы, не обращая на них внимания, пока не увидел, как человек вышел из-за груды кирпичей и начал стрелять. В этот самый момент раздался предупреждающий звонок поезда на Броктон, и он бросил тряпку и ведро, чтобы опустить шлагбаумы. Как только он привел перекладины в горизонтальное положение, легковой автомобиль остановился перед ним, человек высунулся с пистолетом, который он резко дернул вверх, крича: «Вверх! Вверх!» Поезд был еще за заводом «Худ Раббер», паровоз только огибал поворот. Мужчина снова дернул пистолет, а затем навел его. Леванги поднял барьер. Легковой автомобиль протрясся через шпалы, проехав в нескольких футах от Роя Гулда, направлявшегося к фабрикам со своей пастой для бритвенных лезвий. Вооруженный человек с непокрытой головой выстрелил в Гулда почти в упор, пуля пробила лацкан его пальто. Гулд запечатлел в памяти облик этого человека: развевающиеся волнистые волосы, синий костюм и, как ни странно, цепочка от часов, которую он носил поверх жилета.

Мэри Сплейн и Фрэнсис Девлин из своего офиса в «Хэмптон Хаусе», Марк Кэрриган из раскройного цеха этажом выше наблюдали за тяжелой машиной с развевающимися занавесками, когда она пересекала пути к сапожной мастерской на углу. Стрелок на переднем сиденье стрелял наугад. Рабочие выбегали из бокового входа «Райс энд Хатчинс». Кто-то бежал вверх по улице от фабрики, крича: «Остановите их! Остановите их!» Железнодорожная бригада, работавшая рядом с кучей песка, стояла разинув рты, с лопатами в руках, а Анджело Риччи, бригадир, пытался удержать их.

На углу Рейлроуд-авеню перед сапожной мастерской машина чуть не задела Фрэнка Берка, странствующего стеклодува, приехавшего на день из Броктона. Стрелок на переднем сиденье прицелился прямо в него и нажал на курок, но курок лишь щелкнул. «Убирайся с дороги, сукин сын!» — взревел он на Берка, занавески скрывали его лицо.

Луи ДеБерадинис в своей сапожной мастерской давал заказ продавцу Мерлу Авериллу, когда услышал дробь выстрелов. «Что за черт?» — спросил его Аверилл, бросая блокнот для заказов и выбегая к двери. ДеБерадинис последовал за ним. Вместе они увидели, как легковой автомобиль пропыхтел мимо мастерской. Стрелок высунулся и выстрелил почти в лицо ДеБерадинису. Оружие снова дало осечку.

В бильярдной на Перл-стрит, 66, за конюшней, Карлос Гудридж, продавец виктрол, играл быструю партию с Питером Магазу, владельцем, которому также принадлежал обувной магазин по соседству, когда услышал первые выстрелы. Он подошел к окну, ничего не увидел, вернулся и натирал мелом кий, когда услышал новые выстрелы и крики людей. На этот раз, выйдя на край тротуара, он увидел темный легковой автомобиль всего в двадцати футах от себя и смуглого мужчину, который высунулся из него, наводя на него револьвер. Он нырнул обратно внутрь и захлопнул дверь бильярдной, а затем выглянул через стекло, когда машина пронеслась мимо. Стрелок теперь опустил руку, но все еще держал револьвер. Гудридж, у которого от страха сжался желудок, наблюдал, как машина вильнула мимо пекарни, а из щели заднего окна торчал ствол пистолета.

Она набрала скорость, двигаясь более плавно, проезжая мимо магазинов, каркасных двух- и трехсемейных домов и парикмахерской со спиралевидным полосатым столбом. На Перл-стрит, 54, Никола Дамато, парикмахер, наблюдал, как она проезжает, так же как и обувщик Олаф Олсен, который только что вышел из аптеки Торри. Оба они видели высунувшегося стрелка. Олсен заметил, как он держал левую руку у рта, пока правой рукой держал пистолет. Когда машина повернула налево на Вашингтон-стрит в конце Перл-стрит, шины разбросали гравий, и один из мужчин на заднем сиденье выбросил несколько горстей кнопок.

Элмер Чейз, загружавший грузовик перед Кооперативным обществом в ста ярдах вниз по Вашингтон-стрит, услышал визг тормозов и скрежет передач. Он посмотрел на приближающуюся машину, ожидая столкновения. Она слегка замедлилась, проезжая мимо него, и он мельком увидел болезненного на вид водителя и коренастого смуглого мужчину с развевающимися волосами, склонившегося рядом с ним.

С момента первого выстрела до исчезновения машины преступников прошла едва ли минута, но с ее исчезновением реальность поблекла, и верх взял миф. В общей сложности было более пятидесяти свидетелей ограбления на разных его этапах, но теперь каждое впечатление начало перерабатываться в дрожжах индивидуальных предубеждений. Машина была черной, она была зеленой, она была блестящей, она была в грязи. Машин было две. Люди, которые стреляли, были смуглыми, были бледными, были в синих костюмах, были в коричневых костюмах, были в серых костюмах, были в фетровых шляпах, были в кепках, были с непокрытыми головами. Только у одного был пистолет, у обоих были пистолеты. Третий человек все время был за грудой кирпичей с дробовиком. Было произведено от восьми до тридцати выстрелов. По некоторым пунктам было примерное согласие: это был легковой автомобиль, в нем было пять человек, водитель был светловолосым, болезненным мужчиной, а двое мужчин, начавших стрельбу, были невысокими и гладко выбритыми.

Трое стрелков едва успели залезть в свою машину, прежде чем Джим Макглоун выполз из котлована туда, где Парментер лежал, растянувшись на камне. «Я взял его за плечо, — рассказывал Макглоун два дня спустя на дознании, — и спросил, где он ранен, а он не ответил, и я опустил его голову на землю. Я подошел к паре лошадей и взял конское одеяло, чтобы подложить под голову Парментера, подошел мой брат, мы подняли Парментера, они расстелили конское одеяло, мы положили на него Парментера, мой брат и двое других парней взялись за углы одеяла, и мы понесли его в дом».

Как только машина проехала водонапорную башню, Джимми Босток побежал обратно к Берарделли. Детектив лежал на боку, губы были приоткрыты, и с каждым вдохом изо рта выступала кровавая пена. Босток слегка приподнял голову охранника и вытер ему лицо платком.

Берарделли вздрогнул, яркие пузырьки у него во рту исчезли, и Босток понял, что человек мертв. На гравии Босток заметил четыре стреляные гильзы. Он подобрал их и положил в карман.

Все входы на фабрику были теперь забиты жестикулирующими фигурами. Те, кто остался внутри, выстроились у открытых окон. Из мастерских, многоквартирных домов и «Хэмптон Хауса» люди стекались через пути туда, где лежали двое мужчин. Вокруг Берарделли собралась толпа в десять рядов. Фред Лоринг, выбежавший вместе с остальными из нижнего цеха, увидел темную тканевую кепку, лежавшую в футе или около того от тела охранника. Он подобрал ее и сунул в карман. Макглоун продолжал оттеснять толпу от стонущего Парментера. Затем он, его брат и Босток отнесли кассира в дом Колберта, прямо за котлованом. Толпы хлынули на Перл-стрит: мужчины в рубашках, женщины в рабочих фартуках, мальчишки путались под ногами, проталкиваясь сквозь остальных. Дорога вскоре была заблокирована от фабрик до железнодорожного переезда. Голоса мужчин и женщин слились в коллективный ропот недоверия, что нечто подобное тому, о чем они могли читать в газетных заголовках, действительно могло произойти в Саут-Брейнтри.

Шелли Нил прибыл со значком специального полицейского на пальто и «Кольтом» в кармане как раз в тот момент, когда они несли Парментера в дом Колберта. Кассир выглядел почти безнадежным. Как только Нил увидел его в одеяле, его единственной мыслью было вернуться в офис и позвонить жене этого человека. Ему потребовалось пять минут, пробиваясь сквозь толпу, чтобы добраться до «Хэмптон Хауса», и, оказавшись там, он обнаружил, что все телефонные линии заняты. После нескольких попыток дозвониться до телефонистки он поспешил вниз по ступеням к своей запряженной повозке и направился к телефонной станции.

Начальник полиции Джеремайя Галливан, подъезжавший на своем «Форде», проехал мимо мчащейся повозки, Нил упирался ногами в приборную панель и хлестал свою скачущую лошадь. К тому времени, как Галливан преодолел полторы мили от своего дома до «Райс энд Хатчинс», Парментера уже занесли внутрь, а Берарделли был мертв. Начальник проложил себе путь сквозь толпу, пока не оказался, глядя вниз на знакомое тело со стекленеющими глазами. Рабочие фабрики теснились вокруг него, их голоса были шумными, когда они указывали, откуда велась стрельба и путь машины. Начальник пожарной охраны Фред Тенни, уже находившийся на месте, сказал ему, что это был легковой автомобиль с зеленым кузовом. Его мотор барахлил, сказал Тенни. Он подумал, что еще есть шанс поймать стрелка. Галливан был готов попробовать. Вместе они отправились на красном служебном автомобиле, пробиваясь вверх по Перл-стрит, Тенни звонил в латунный колокол, установленный на радиаторе. После поворота налево на Вашингтон-стрит им пришлось остановиться, чтобы смести разбросанные кнопки, но после этого путь был свободен. На железнодорожном переезде Плейн-стрит Галливан крикнул Джо Бакли, сторожу, что произошло убийство. Видел ли он проезжавшую машину? Бакли не видел. Галливан и Тенни продолжили путь прямо на юг в сторону Холбрука, до которого было две мили.

На площади Холбрук они нашли солдата, который видел точно такой же зеленый легковой автомобиль десять минут назад по пути в Абингтон. Они повернули на восток на Абингтонскую дорогу, Галливан с пистолетом в руке, Тенни звонил в колокол, вдавив педаль газа в пол. Плоский деревянный городок возник перед ними с порывом, но дальше, в сети дорог между Уитменом и Кокс-Корнер, они потеряли след. Туда-сюда по бесплодному ландшафту они кружили, по грунтовым дорогам, которые петляли или заканчивались в мусоре какого-нибудь куриного двора сквоттера. Пыль поднималась позади них, и послеполуденные тени удлинялись, пока красный автомобиль продолжал путь — пока после почти двух часов езды они не сдались.

Револьвер Галливана был снова в кобуре, а колокол начальника пожарной охраны молчал, когда они снова достигли переезда на Плейн-стрит. Бакли помахал им, чтобы они остановились. «Я забыл рассказать вам о машине, которая приехала сюда и поехала в ту сторону, — сказал он им, указывая на север. — Вылетело из головы. Тормоза так визжали, что я подумал, она сейчас въедет в реку».

«Ну, — сказал Галливан, — теперь уже слишком поздно».

Вместо того чтобы продолжить путь через пути на Плейн-стрит, машина — с тем самым визгом, который отметил Бакли — сделала крутой разворот и направилась обратно в сторону Саут-Брейнтри по почти параллельной Франклин-стрит. Но на углу холма у Южной конгрегационалистской церкви с белым шпилем она повернула на запад на Понд-стрит, следуя изгибу Сансет-Лейк справа, мимо кладбища и начальной школы Торри слева. Проехав по Понд-стрит на запад милю, хлопая и подпрыгивая, с развевающимися боковыми занавесками и ревущим мотором, машина повернула на юг на Гранит-стрит в сторону Рэндольфа.