— Молодчина, Ал! — воскликнула она. — Теперь мы живо устроим тебя на фабрику.
Пытаясь мысленно представить себя самого в период моего «выпуска» из обычной школы, я вижу двенадцатилетнего паренька, быстро растущего в высоту, с непослушными каштановыми волосами, которые ни за что не хотели расчесываться или гладко лежать, с выбитым передним зубом, угодившим под случайно брошенный камень во время купания; тощего, долговязого, неказистого, нескладного подростка в переходном возрасте, чей багаж знаний позволял с уверенностью сказать, когда была открыта Америка, нарисовать на бумаге половину яблока в простых дробях, отличать существительные от глаголов и бойко читать самые жуткие грошовые романы. Закон заявлял, что теперь я «подготовлен» к тому, чтобы покинуть школу и занять свое место среди трудящихся мира!
Но теперь, когда я был готов шагнуть на фабрику со школьной справкой в кармане, дядя Станвуд вновь проявил сомнения, с достаточной долей сожаления говоря: «Ох, Ал не должен бросать школу. Он ведь может больше туда не вернуться, Милли». Тетя цинично рассмеялась и протянула мужу два письма.
— Прочти и скажи, что думаешь! — произнесла она. Дядя прочел оба письма и сильно побледнел, ибо это были адвокатские послания с угрозами вычистить из нашего дома всю мебель и подать на нас в суд, если мы не погасим задолженности по оплате одежды и обстановки! — Видишь, ханжа, — издевалась тетя, — ему придется идти. Другого выхода нет, верно?! Подавленный дядя ответил: «Нет, нету. Дай бог, чтобы был!» На том дело и порешили.
— Утром ты должен отвести Ала в школьный комитет и получить его фабричные бумаги, — сказала тетя перед тем, как мы легла спать.
— Тогда я отпрошусь с работы, — ответил дядя.
Мне всегда нравилось общество дяди Станвуда. Он неизменно старался сделать меня счастливым, когда это было в его силах. Я знал его сердце — вопреки слабости характера оно пылало глубокой любовью ко мне. Он, в отличие от тети Милли, не трепал меня туда-сюда, словно путающуюся под ногами пешку. У него всегда находились для меня доброе слово и толковый план. По дороге в офис школьного комитета, расположенный в самом центре города, мы сильно сблизились, оказавшись вне чуткого, ревнивого слуха тети Милли.
— Эта женщина, — сказал он, — мешает мне стать лучше, Ал. Ты не представляешь, сынок, как часто я пытаюсь взяться за ум, а она вечно делает что-то, чтобы помешать мне это осуществить. Наверное, отчасти потому, что она тоже выпивает и любит это дело больше меня. Алкоголь здорово меняет людей, бог свидетель! Именно эта дрянь помешала мне стать человеком. Теперь, когда ты идешь на фабрику, Ал, я надеюсь, что ты не поддашься соблазну прикоснуться к нему. Каким бы ни был соблазн, не пей! — затем он добавил: — Хорош я устроился, раз говорю тебе такое. Ты видишь это изо дня в день и, пожалуй, будешь видеть ежедневно, пока твоя тетя со мной. Я бы мог не пить, если бы ее не было в доме. Но теперь, полагаю, нам нужно обдумать, как вести себя в том учреждении, куда мы направляемся. Нам двоим придется соврать, Ал, раз уж мы зашли так далеко. Тебе придется подтвердить вместе со мной, что тебе положенный по закону возраст, хотя это наглая ложь. Господи боже, кто бы мог подумать, что я до такого докачусь. Если нас поймают, сынок, это тюрьма, но нас не поймают. Ничего не делай, только отвечай на вопросы по мере их поступления. Это не даст тебе наговорить лишнего. Встань на цыпочки и говори низким голосом, чтобы казаться взрослым и крупным.
Наконец мы приблизились к конторе школьного комитета, помещавшейся в обшарпанном деревянном здании на первом этаже. Под стеклянными панелями двери была прибита отколотая жестяная табличка, и, убедившись, что мы пришли по адресу, мы вошли. Мы оказались в узком, ковровом коридоре, длинном и темном, тянувшемся перед высоким банковским столом; за ним сидел молодой человек, бормотавший вопросы смуглой женщине, стоявшей с поднятой правой рукой, в то время как рядом стоял мальчик, пытавшийся в нервозности застегнуть пальто как можно быстрее. На диване у стены вместе с родителями сидело еще несколько мальчиков и девочек. Мы нашли место среди них и стали наблюдать за происходившей перед нами торжественной процедурой: молодой человек допрашивал парней и девчат, их родители ручались за них, после чего те отправлялись восвояси со своими фабричными свидетельствами.
Они покидали нас один за другим: высокие португальские парни в мешковатых брюках в крапинку поверх туфель и с сияющими смуглыми щеками; маленькие девочки в пестрых платьях, с которых еще не сошло детское выражение лиц; ирландские парни, которые, умываясь по столь торжественному случаю, забыли отмыть грязь за ушами и на шее; здоровый, сильный и самоуверенный американский мальчик, вливающийся в ряды трудящихся.
Затем настал мой черед. Дядя встал перед этим равнодушным молодым человеком и начал отвечать на вопросы, время от времени щипая меня в знак предупреждения, чтобы я помнил его слова. Я выпрямился изо всех сил, бормоча про себя: «Тринадцатого ноября исполнится тринадцать, скоро четырнадцать, сэр!», чтобы в нужный момент не совершить оплошность. Предъявили мою школьную справку, сверились с книгами, и на этом часть дела завершилась. Чинк окинул меня беглым взглядом, задал несколько вопросов, которые я теперь не могу припомнить, а затем повернулся к дяде. Медленно, подняв руку к Богу, мой дядя поклялся, что мне «стукнуло тринадцать в прошлом ноябре». Все разбирательство заняло около пяти минут. За это время прозвучало спешное царапанье пера, пара завитушек, нажим пресс-папье и протянутая рука дяди Станвуда. Последний барьер между мной и фабрикой рухнул! Закон санкционировал мою пригодность к трудовой жизни. Отныне меня не мог забраковать ни врач, ни священник, ни учитель, ни родитель! Никто, казалось, не усомнился в слове моего дяди и не приложил ко мне моральный отвес. Это было лишь делом вопросов и ответов, писанины и подписей. Закон формально провел меня сквозь свои сети, и этого было достаточно!
Итак, мы вышли из той конторы, а мой дядя мрачно сжимал в руке бумажку, ради которой пошел на лжесвидетельство, — бумажку, ставшую моим ордером, обрекавшим меня на годы борьбы на пределе сил, на годы подавленности, уныния и переутомления, годы, которым предстояло пройти посреди морального разложения и антисоциальных доктрин. Но то был памятный и радостный для меня момент, ведь завтра, возможно, я понесу свой собственный обеденный котелок, надену комбинезон и буду работать за жалованье!
Глава VIII. Стражи фабричных ворот, натирание снаффом и звериные забавы
Глава VIII. Стражи фабричных ворот, натирание снаффом и звериные забавы
— Первое дело, которое нам нужно решить, — заметила тетя, когда мы вернулись домой со справкой для фабрики, — это кем Ал собирается работать на фабрике?
— Было бы неплохо отправить его в ткацкий цех учиться ткацкому делу, — сказал дядя. — Когда он научится, он сможет обслуживать несколько станков и зарабатывать больше, чем где бы то ни было на фабрике.
— Между тем, пока он учится, ему ничего не платят, а уходит на это несколько месяцев, не так ли?
— Да.
Тогда я вмешался: — Я бы хотел в ткацкий цех, тетя Милли. Я хочу зарабатывать как можно больше.
— Заткни пасть! — гневно отрезала она. — Запомни, тебя это не касается. Я говорю, что он должен немедленно устроиться на такую работу, которая будет приносить живые деньги.
— Но подумай о жалованье, которое он будет получать, научившись ткать, Милли, — возразил дядя. — Это окупит время, потраченное на учебу. В итоге он будет получать втрое больше, чем если устроится подметальщиком!
— На фабрику он пойдет, — твердо заключила тетя, — и пойдет на такую работу, за которую сразу платят деньги, и мне плевать на все остальное!
— Это не довод!
— Довод, — огрызнулась она. — Ты говоришь о доводе, а мы по уши в долгах. Пора этому парню отрабатывать свое содержание.
Нашими ближайшими соседями была семья по фамилии Томас. Моя тетя обменивалась библиотечными книгами с Сарой Энн Томас. Дядя ходил в Клуб рабочих с «Мэтти» Томасом, а я был закадычным другом «Зиппи» Томаса. Когда Зиппи узнал от меня, что я раздобыл фабричную справку, его радости не было предела. Он лукаво подмигнул мне и шепнул: «Тебе ведь пришлось ее подделать, да, Ал?» Я кивнул.
«Мне тоже сделали! Знаешь, я никому не скажу. Хотел бы я, чтобы ты пришел работать в тот же цех, что и я. Я подметаю и получаю три бакса в неделю». Затем он снова подмигнул и сказал: «Со мной там подметают несколько симпатичных девчонок. Здорово будет, если у тебя получится устроиться со мной. Им нужен еще один подметальщик. Одного уволили сегодня утром за то, что он просверлил дырочку в коробке ременной передачи, чтобы пустить электричество по медной проволоке и убить тараканов. Если захочешь и постараешься, сможешь занять его место». Я велел ему подождать меня, пока я сбегаю рассказать об этом дяде.
Дядя вышел со мной и познакомился с Зиппи.
— Где живет помощник мастера, сынок? — спросил он.
— Он канадец, его зовут Джим Култье, — объявил Зиппи. — Он живет в другом конце жилых домов.
Мы нашли Джима дома. Стоило нам объяснить цель нашего визита, как он кивнул и сказал: «Сказат ему прийти с Сиппи завтра утром», чему дядя был так рад, что пригласил француза сходить с ним в салун Райли отметить мое поступление на фабрику.
— Значит, ты собираешься зарабатывать деньги, как твой дядя, да? — рассмеялась тетя, когда я вернулся с вестями об успехе. — Беги-ка прямо к еврею и купи комбинезон, синий, и два полотенца «два по двадцать пять центов», жестких, турецких. Потом живо возвращайся домой и ложись спать, потому что завтра тебе придется встать спозаранку, чтобы быть на месте, когда Зиппи зайдет за тобой.
На следующее утро меня разбудили в половине шестого, хотя разбудить меня стоило больших трудов. Когда я вышел на кухню умыться, тетя хлопотала у плиты. Она повернулась ко мне с необычной добротой и сказала: «Сколько яиц тебе поджарить, Ал? Утром можешь съесть столько, сколько захочешь, знаешь ли». Я ответил, что трех будет достаточно.
В тот же день утром я занял почетное и уважительное положение в семье. Тетя буквально ходила вокруг меня и с большим трепетом наблюдала, как я ем. У меня были тосты, и мне не пришлось ждать, пока дядя закончит, чтобы получить свою долю. Без малейших угрызений совести я попросил второй кусочек пирога!
Затем, пока фабричный колокол в шесть часов давал свое получасовое предупреждение, Зиппи постучал в дверь, напевая припев: «Верни свое золото, ведь золото никогда меня не купит!» Еще пять минут ушло на то, чтобы выслушать наставления тети и дяди о морали и множество советов о том, как ладить с начальством, и мы с Зиппи вышли на улицу, где присоединились к той трезвой процессии фабричных людей, которая шесть дней в неделю круглый год бредет своей тоскливой дорогой к множеству фабрик в этом городе.
Зиппи сделал все возможное, чтобы облегчить мне появление на фабрике. Еще не дойдя до фабричных ворот, он вывалил на меня массу мудрых советов. Среди прочего он сказал: «Слушай, Ал, если какой-нибудь парень скажет тебе пойти смазать гвозди в полу, ты просто покажи вот так на свой глаз», — и он едва не ткнул указательным пальцем в левый глаз, — «и скажи: „Видишь тут зелень?“ Никогда не ходи за левосторонним разводным ключом и не ходи к надсмотрщику за ковровой метлой; все это розыгрыши, и тебе не стоит так легко давать себя одурачить. Если босс поставит тебя подметать со мной, ну, я тебе покажу большинство уловок, на которые ловят новичков, понятно!»
Подойдя к фабричным воротам, Зиппи посмотрел на большие башенные часы и объявил: «Ал, у нас есть еще двадцать минут до запуска фабрики, давай посидим здесь. Ты окажешься в самом центре событий!» — и он указал на шеренгу мужчин и мальчиков, сидевших на земле спиной к фабричному забору. Обе стороны ворот были усеяны ими. Мы с Зиппи нашли места ближе к концу шеренги, и я стал наблюдать за происходящим. Воздух вокруг был густ от запахов сигарет и глиняных трубок. Сидевшие рядом со мной мальчишки плевали струями цветной слюны поверх согнутых коленей, пока шлаковая дорожка не стала мокрой. Все казались занятыми тем, что одалживали у соседа табачный брикет, спички, папиросную бумагу или кисет. Тем временем мимо тянулись другие рабочие. Некоторые из сидевших рядом мужчин узнавали в закутанных в шали согбенных женщинах с уставшими лицами своих жен, спешивших на дневную смену, и кричали шутливо: «Эй, Сал, пришла все-таки? А я думал, ты забыла прийти. Торопись, девица, масло заливать надо!» Или молодые парни замечали пробегающую мимо хорошенькую девушку, и кто-нибудь выкрикивал: «Эй, персик!» «Персик» поворачивала свою причесанную голову и заставляла свои розовые губы произнести: «Старый ты дурень, сунь свой поганый язык за зубы и сделай три круга вокруг квартала!» Появилась женщина, чья репутация оставляла желать лучшего, женщина с накрашенными щеками, и это стало сигналом для шквала сквернословия, на который женщина ответила дерзким взглядом и бормотанием грязного проклятия. Мимо проходило множество девушек с безупречной репутацией, и им приходилось держать удар, но они занимались этим так долго, изо дня в день, что их уши, пожалуй, уже не улавливали многозначительных и двусмысленных вещей, которые громко шептали им вслед.
Когда свистки и колокола наконец возвестили о том, что до начала работы осталось пять минут, стражи ворот вскочили, выбросили окурки, вытряхнули трубки, грязно выругались, закинули за щеку порцию табака и направились на фабрику.
Зиппи бегом провел меня по трем пролетам обитой железом лестницы, через обитую жестью дверь в прядильный цех. Когда мы вошли, ни одно колесо не крутилось. Я чуть не поскользнулся на маслянистом полу. Вдоль всего помещения кольцепрядильные машины стояли стройными шеренгами солдат на вечном параде. Наверху потолок представлял собой спутанный клубок ремней, электрических проводов, труб, балок и валов. В комнате было невыносимо жарко, и в воздухе висело что-то вроде гнилостного дыхания.
Пока я стоял там, с интересом разглядывая новую обстановку, колеса начали двигаться — почти бесшумно, если не считать легкого резкого скрипа некоторых шкивов. Ремни задрожали и захлестали, комнату наполнил низкий жужжащий гул. Минуту спустя колеса вращались с такой скоростью, что ремни щелкали при поворотах. Гул медленно и настойчиво набирал высоту, и было неизбежное ощущение, что вот-вот он достигнет самой высокой ноты. Тогда девушки-прядильщицы вскочили с пола, где сидели, и бросились к своим машинам. Некоторые дергали рычаги, проверяя свои станки. Все вокруг, казалось, кричали и договаривали последние сплетни. Помощник мастера стоял возле стола надсмотрщика, засунув пальцы в рот. Он свистнул, и это стало сигналом для всех девушек запустить машины. Наконец шкивы достигли той высшей ноты своего гудения, похожей на волчок, и с ней смешались крики, свист, громкие команды, грохот тележек съемщиков, удары, лязг стали о сталь — и началась обычная дневная работа.
Зиппи ушел в лифтовую и переоделся. Он стоял рядом со мной, и я видел, как шевелятся его губы.
— Чего? — завопил я изо всех сил.
Он рассмеялся, а затем предупредил: — Не греми так. Я услышу тебя, если ты будешь говорить тише. Скоро ты привыкнешь слышать. Пойдем со мной. Босс велел мне показать тебе, где переодеться.
«Переодеться!» Наконец-то я надену комбинезон и буду ходить босиком! Зиппи привел меня в лифтовую — большое тихое помещение с закрытой тяжелой дверью и радостно распахнутыми окнами, откуда тянуло прохладным воздухом. Я сбросил одежду и надел комбинезон. Я был готов к работе. — Босс хочет видеть твою справку, — объявил Зиппи.
Мне дали метлу, после чего я остался один на один с Мэри
Надсмотрщик был канадцем, как и помощник мастера. Когда я подошел к нему, он закинул ноги на стол и был полностью поглощен чтением «Морнинг Меркьюри». Когда мы приблизились, он на бешеной скорости развернулся на своем вращающемся стуле и несколько любезно поинтересовался: — Ну?
— Пожалуйста, сэр, — начал я, — я пришел работать — подметать. Джим Култье велел мне прийти вчера вечером!
— Отведи его к Джиму. Не докучай мне, — проворчал надсмотрщик. — Джим во всем разберется.
Джим и впрямь во всем разобрался. Он взял мою справку, отдал ее надсмотрщику, а затем велел мне следовать за ним в другой конец фабрики. В шкафу хранился огромный запас новых метел, обтирочного концы и масленок. Он достал метлу, распушил ее и вручил мне.
— Две на неделю, — сказал он, — не больше. — Затем он повернулся к Зиппи и приказал: — Покажи ему, что делать!
Зиппи, несомненно переполненный важностью от всех этих руководящих обязанностей, привел меня на свободное пространство посреди длинного цеха, где около ящиков для отходов сидели две босоногие девчонки моего возраста. Зиппи подвел меня прямо к ним и взмахом руки объявил: — Девчонки, это вот Ал Придди. Это Мэри, а другая — Джейн. Пошли, девчонки, пора сделать круг по цеху, пока босс нас не увидел.
Но как раз в этот момент помощник мастера застал нас стоящими вместе и гневно рявкнул: — За работу!
Мэри была очень крепкой тринадцатилетней девочкой с жизнерадостным круглым лицом. Она проработала на фабрике полгода и в свободное время училась прясть. Я заметил, что у нее желтые зубы, и с бесцеремонностью, которой сам не осознавал, спросил ее, когда она взялась показать мне, как надо подметать: — Мэри, почему у тебя такие желтые зубы?
Она рассмеялась, а затем доверительно сообщила: — Я жую снафф. Учусь у девчонок постарше.
— Жуешь снафф?
Она кивнула: — Видишь, я натираю зубы, — и мы сели, пока она показывала мне, что имеет в виду. Она взяла лоскут старого носового платка из фартука и круглую коробочку со снаффом. Посыпала носовой платок табачным порошком и энергично натерла им зубы.
— Мне нравится, — объявила она. — Это как вы, мальчишки, когда жуете табак, только это девчачий способ.
Моя работа не требовала особых навыков и была быстро освоена. Мне нужно было выметать с пола обрывки хлопка и складывать их в жестянку. Затем предстояло чистить открытые части стационарного оборудования и немного смазывать неопасные узлы. Эта работа занимала не больше двух третей из десяти с половиной часов рабочего дня. Остальное время мы с Зиппи и девчонками проводили в лифтовой, куда заходили передохнуть и съемщики.