«Прямо как настоящий янки», — похвалил меня Билли. Тогда я отправился домой, обратил внимание тети на то, что я сейчас сделаю, и повторил эту фразу к ее величайшему восторгу.
«Все правильно, Ал, — сказала она, — учи весь американский язык, какой сможешь, это очень пригодится, когда мы туда попадем!»
Наполненные подобными происшествиями дни нашего затянувшегося пребывания в Англии быстро приближались к концу, и каждая мысль в моей голове заканчивалась океанским пароходом. Соседи превратили это в «время нежной грусти», ибо для взрослого человека это не могло быть ничем иным, как вырыванием с корнем семейной истории Бриндинов для пересадки на другую почву, разрывом близких связей, которые через узы крови уходили в туманные века. К тому же здесь присутствовал элемент приключения, риска, ведь мы почти не представляли, какие перспективы ждут нас в этой чужой стране и какова будет мера нашей награды за поездку туда. Соседи были очень серьезны, но самое удивительное заключалось в том, что не нашлось ни единого человека — при всей изолированности британцев, о которой так много трубят, — кто считал бы, что эту задуманную поездку предпринимать не стоит!
Наконец настало время прощаний, и свои прощания я облек в весьма весомую форму. Поскольку было твердо усвоено, что каждый уехавший в Америку обретает несметные богатства, я пообещал Кларе Чидвик прислать ей прекрасные золотые часы, а когда ее сестра Элайн заплакала от зависти, я поклялся прислать ей бриллиантовую брошь. Гарри Ломик ушел с обещанием получить пять новых американских долларов, Джимми Хеддин был утешен обещанием прислать два ящика американских «конфет», а Чадди Эшворт поклялся в вечной дружбе, когда я пообещал ему бочонок американских яблок, и, опираясь на это как мои лучшие друзья, мы взаимно пообещали жениться на сестрах, жить по соседству друг с другом, когда мы вырастим, и делить любую удачу, которая может выпасть нам в виде денег!
Целая процессия друзей провожала нас на станции. «Ни пуха ни пера!» — таковы были главные возгласы, когда мы сидели в нашем купе в ожидании отправления поезда на Ливерпуль. Затем кондуктор прокричал: «Все по местам!», и мы оказались на первом, волнующем этапе нашего великого приключения.
Когда поезд тронулся в Ливерпуль, я считал свои пенни, пока тетя горько плакала
Я откинулся назад на кожаную спинку сиденья, гадая, почему тетя так горько плачет, а затем принялся пересчитывать пенни, на которые планировал купить апельсинов в Ливерпуле.
Наша ночь в Ливерпуле, наша последняя ночь на английской земле, сводится в воспоминаниях к дешевому отельчику, душной комнате и завтраку из не поддающегося счету числа вкрутую сваренных яиц. Рано утром мы покинули это место и на трамвае добрались до дока. Там я действительно купил несколько апельсинов у старой карги-торговки — огромных, размером с футбольный мяч апельсинов, которые после очистки оказывались совсем крошечными, поскольку их вываривали, чтобы сделать кожуру толще, как говорила тетя.
На палубе твин-дека нас толкали евреи со своими постельными принадлежностями и запасами еды. В десять часов, после того как мы отстояли очередь на вакцинацию, корабль отошел от причала, и я перевесился через борту, наблюдая, как тают развевающиеся платки, словно затихающая снежная буря. Затем буксиры оставили нас одних среди великой бутылочно-зеленой пучины. В моем сердце играл оркестр: «Я еду в землю свободных и дом храбрых!»
Если смешать запах трюмной воды, свежей краски и сырого лука, заперев все это в невентилируемом пространстве под палубой, да добавить к этой смеси крики неухоженных младенцев, ругань вульгарных женщин и жалобное нытье болезненных детей, то станет понятно, чем был для меня твин-дека на старой «Аляске». Евреи оккупировали теплую, продуваемую ветрами палубу, где они целыми днями сидели на жестянках, закрывавших паровые трубы, жевали свою сырую рыбу, черный хлеб и наполняли соленый воздух сомнительным ароматом сочного лука. Я слышал, как англичане отрекались от бородатого племени, кляли их за неверных и пренебрежительно фыркали при упоминании еды, которую те ели; но в конце концов англичане сами оказывались в дураках — им приходилось большую часть времени сидеть под палубой и калечить себя бедной, нездоровой пищей, выдаваемой на судне.
Однажды тетя сказала мне: «Ал, я отдал бы весь мир за один из тех сырых луков, что едят евреи. Причем это еще и испанский лук, что делает ситуацию еще более невыносимой».
«А почему бы тебе не попросить у них кусочек?» — наивно поинтересовался я.
«Что, — фыркнула она, — попросить у еврея? Никогда!» Но когда я выпросил луковицу у еврейского мальчика, она съела ее с огромным аппетитом.
Вершиной романтики для меня, однако, стал некто Джо, самый настоящий безбилетный пассажир. Его обнаружили на второй день пути и поручили чистить картошку для твин-дека — работа, которая обеспечивала ему занятость на весь день. У меня рот открывался до предела, когда в благодарность за помощь с картошкой он награждал меня тем, что срезал толстые мозоли со своих ладоней. Джо говорил мне: «Ничего, парень, если я буду усердно работать, они обязательно высадят меня в Бостоне, когда мы прибудем. Я буду тяжело работать, чтобы я им понравился. Я так хочу попасть в Штаты!»
В женских каютах, где находилась моя койка, по вечерам устраивали концерты совершенно отчетливого жалостливого толка. Подобно минорным мелодиям, они всегда заканчивались унылым плачем; ведь многие женщины знали о трагедиях не понаслышке и находились в самом эпицентре горя, так что их песни и шутки неизменно окрашивались отчаянием. Кэрри Бесс, дородная женщина, чья белая шея собиралась в складки, словно стиральная доска, обладала достаточным остроумием, чтобы разбавить мрачность морга. Обычно она председательствовала на этих концертах. Она направлялась к мужу, хотя толком не знала, где он находится, но заявляла: «Я сяду на поезд и велю остановить его в Техасе, где живет Джек (Джеф)». И с этим неопределенным оптимизмом она отбрасывала все заботы и предавалась веселью. Она усаживалась верхом на стул, подмигивала нам всем, разинув рот, как заправский менестрель в черном гриме, и вовсю горланила:
“It’s very hard to see a girl
Sitting on a young man’s knee.
If I only had the man I love,
What a ’apy girl I’d be!”
Затем, когда программа, включавшая часто повторяемые любимые номера вроде «Это очень тяжело» в исполнении Кэрри Бесс, подходила к концу, концерт неизменно завершался старой морской песней, которую кто-то затянул. Эта песня — когда я лежал на койке и со сна слушал ее пение под теми жалкими качающимися лампами в спертом воздухе каюты, под звуки моря, свист ветра, плеск волн и шипение пара — вбирала в себя всю тоскливую суть одиночества посреди великого океана:
“Jack was the best in the band,
Wrecked while in sight of the land,
If he ever comes back, my sailor boy, Jack,
I’ll give him a welcome home!”
Когда на горизонте показывались лоцманские суда с номерами на парусах и оставались позади плавучие маяки, охранявшие своими мачтами скрытые мели, твин-дек начинал готовиться к вступлению в страну мечты. Раздавалось пение, к которому присоединялись все голоса:
«О, мы едем в страну, где улицы вымощены деньгами, ля-ди-да, ля-ди-да!»
Наконец вдалеке показалась золотая полоска — истинное обещание того, какой мы представляли себе Америку. Это был Нантакет-Бич. Это заставило нас надеть воскресные костюмы, завязать узлы на пожитках и собраться у поручней, чтобы получше разглядеть великий рай. Какая-то американка подарила мне цент — первую американскую монету, которой коснулись мои пальцы.
Затем в поле зрения появились черные пакгаузы, портовые суда и белые платки. Я напряг горячее, покрасневшее лицо, пытаясь отыскать дядю Станвуда, но так и не смог его найти.
Почти все пассажиры разошлись в сопровождении друзей, а нам с тетей пришлось остаться на борту в постоянном страхе перед необходимостью возвращаться в Англию, поскольку дядя не пришел нас встретить. Я видел бедного Джо, безбилетника, в цепях, ожидавшего решения властей по поводу его «преступления». Я чувствовал себя не менее несчастным, чем он, когда шепнул ему: «Бедный Джо!»
Спустя много часов дядя все-таки приехал, и мы получили разрешение сойти на берег в Америке. Признаюсь, я с нетерпением выискивал вымощенные золотом улицы, но Пробирная палата не смогла бы обнаружить и малейшей булавочной головки на грязной задней улочке, по которой мы ехали в каком-то тряском экипаже. Я увидел чернокожего мужчину и заплакал от страха. Мне довелось мельком увидеть китайца с косой, и я отпрянул от него, пока дядя не сказал: «Здесь их полно, Ал, так что привыкай». Когда я сидел на станции в ожидании поезда, я потратил свои первые американские деньги в Америке. Я купил восхитительный, слегка почерневший банан!
Глава IV. Я беру пригоршню Америки, делаю американскую кепку, побиваю янки и шагаю домой, насвистывая «Янки Дудл»
Глава IV. Я беру пригоршню Америки, делаю американскую кепку, побиваю янки и шагаю домой, насвистывая «Янки Дудл»
ПОЛНОЕ раскрытие Америки моих мечты произошло лишь на следующее утро. Накануне я видел лишь доки, задворки, вокзалы да задымленные, пыльные внутренности вагонов. Когда мы прибыли в Нью-Бедфорд, я слышал шум великого города, но от волнения и усталости был настолько оглушен, что не обращал внимания на проплывавшие мимо пейзажи. В пансионе, где обосновался дядя Станвуд, я лег спать в полубессознательном состоянии. Но утром, осознав, что я в Америке, что подо мной американская кровать, что обои на стенах американские, а оконная штора над окном — сильно помятая и потрескавшаяся — это огромный опускной занавес, который, поднявшись во всю вышину, откроет передо мной сцену, уставленную сверкающими диковинными вещами, я воскликнул вслух: «Чадди, ох, Чадди, я в Америке!»
Подобно тому как человек с эстетическим трепетом разглядывает драгоценный камень, спрятанный в свинцовой шкатулке, получая от предвкушения как можно больше радости, я предавался размышлениям в этой убогой комнате, прежде чем поднять штору. Что я увижу? Деревья со стволами из хризолитов, с которых свисают все сокровища пещеры Алладина, улицы, вымощенные золотом, людей, одетых как лорды? И все это, все это снаружи, и лишь эта мятая штора отделяет меня от них? охваченный пылким предвкушением и раздутым плодом фантазии, я бросился через всю комнату и позволил оконной шторе с треском вылететь из моих нервных рук до самого верха. Я прижался глазами к стеклу, и там... О, крушение мечты, разочарование обманутых! Там слепящее солнце глядело на птичий двор: увеличенный птичий двор, лишенный травы и кустарников, исчерченный бельевыми веревками, усеянный пеплом, отбросами и бумагами, с полощущейся фабричной одеждой и огромным птитником; унылые многоквартирные дома, похожие друг на друга, а за ними — мрачные кирпичные стены хлопчатобумажной фабрики!
Но ничего страшного, я был в Америке! А Чадди — нет. Увиденная картина разочаровывала, напоминая внезапный удар по лицу, ведь эти похожие на коробки деревянные птичники ни в какое сравнение не шли с увитыми плющом романтическими рядами Хадфилда с их цветниками, арками и шиферными крышами! Но я все же был в Америке!
За завтраком мы сидели втроем — дядя, тетя и я, поскольку жильцы давно ушли на работу, а у нас был выходной, наш первый американский день! Что это за круглые золотые штуки с дырочками внутри? Пончики? Они же не растут на деревьях, правда? Печеные? Как странно, что их называют «орешками» (nuts)? Никакого орехового вкуса я в них не чувствую. Но мне нельзя было слишком долго засиживаться за столом, когда меня ждала неисследованная Америка!
«Не глотай ты так куски», — предостерегла тетя, — тебе станет плохо, по-настоящему плохо. Жуй еду!»
«Я хочу выйти на улицу и посмотреть Америку, тетя!»
«Ладно, — согласилась она. — Ступай, только остерегайся американских мальчишек!»
И я вышел из дома. Первое же действие, совершенное мной у самых ворот, вобрало в себя всю глубину благоговения, которое иностранец испытывает перед Америкой. Я наклонился и поднял пригоршню грязи. Мне хотелось пощупать Америку.
Затем я пошел по улице с многоквартирными домами, выискивая выход из них и надеясь уйти из тени фабрики. Наконец жилые дома остались позади, и я увидел пустые участки под застройку с огромными, кричащими рекламными щитами. Именно здесь я услышал донесшийся из-за дороги окрик, произнесенный с издевательской насмешкой: «Бей его!» Группа школьников указывала на меня пальцами. Быстро окинув их взглядом, я заметил, что все они носят круглые кепки. На моей же красовался блестящий козырек. Я поспешно шмыгнул за один из тех огромных щитов, вытащил перочинный нож и срезал козырек. Тотчас же я почувствовал себя американизированным. Я вышел с некоторым подобием франтоватости, полагая, что теперь, в круглой кепке, каждый примет меня за стопроцентного американца!
Но всё оказалось иначе. Под железнодорожным виадуком, в густой и прохладной тени, меня встретил паренек моего возраста, но с куда большим апломбом и наглостью на физиономии. Увидев меня, он сначала нахмурился, а затем с издевательской ухмылкой подошел вплотную, остановился в двух дюймах от меня, воинственно уперся и передразнил: «ЗдорОво, салагА! Только что приплыл, а?» После чего, прекрасно понимая, что он изрыгает хулу на мою родную речь, я отбросил всякую осторожность, бросился на него и вскоре завязал ожесточенную драку. Схватка длилась недолго, ибо, следуя традиции английских школьников, я не только молотил сжатыми кулаками, но и вовсю пускал в ход ноги — комбинация, сведшая на нет все боксерские навыки моего противника.
«Нечестно использовать ноги, — пожаловался он, потирая ушибленную голень и ковыляя прочь. — Салага!»
Это слово, «зеленый новичок», насторожило меня. Я осторожно пощупал свою голову, ибо мне пришло в голову, что в этой волшебной стране у англичан вполне могут вырастать зеленые рога сразу по прибытии; однако я утешился, обнаружив, что за ночь ничего не проросло.
Я продолжил исследование и обнаружил, что со всех сторон окружен фабриками, многоквартирными домами и магазинами. Улицы были очень грязными, и вся картина выглядела предельно убогой. И все же меня грела мысль: я в Америке. Я вернулся домой, сплошь улепленный репьями, которые образовали эполеты, полосы и солдатские пуговицы, и со вкусом насвистывал пронзительную мелодию «Янки Дудл». Так закончилось мое первое утро в качестве американца.
Глава V. Я не могу стать президентом, но могу отправиться на свалку
Глава V. Я не могу стать президентом, но могу отправиться на свалку
Дядя с тетей ушли в тот день после полудня. «Мы идем искать квартиру, — сказал дядя. — Мы вернемся к ужину, Ал. Смотри же, не балуйся и не попадай в неприятности». Их не было до самого времени ужина, и я ждал их в своей комнате. Когда они наконец появились, дядя выглядел очень возбужденным и при встрече сунул мне в руку пять центов, после чего извлек из кармана пригоршню хрустящих печеных кусочков, которые, по его словам, были «солеными крекерами». Единственными крекерами, с которыми я был знаком, были китайские хлопушки, которые мы взрывали в Англии в День Гая Фокса.
«Они что, стреляют?» — спросил я его.
«Нет, их едят, — ответил он. — На них еще насыпана соль, чтобы тебе хотелось есть побольше».
«Где ты их достал?» — последовал мой следующий вопрос.
«В барах, — ответил он. — Когда там пьешь пиво, их ставят рядом, чтобы пилось больше». Я испуганно поднял глаза и принюхался к дыханию тети, которая стояла неподалеку и быстро кивала головой, словно отвечая на вопросы пулемета Гатлинга.
«Да вы же оба выпили! — выдохнул я. — Оба!» Тетя Милли попыталась ударить меня по голове, но качнулась при этом и чуть не растянулась на полу.
«Ну и что, Наглец ты этакий? — огрызнулась она. — С каких это пор ты стал нас судить, а?»
Тут мой дядя виноватым тоном вмешался: «Полно, Ал, парень, мы зашли только в одно место; так сказать, отпраздновать, парень, после стольких лет разлуки. Никому об этом не говори, парень. Я дам тебе еще пять центов». Но тут тетя Милли пришла в страшную ярость. «Не извиняйся, Станвуд. Дай ему затрещину по голове, пусть знает, что говорит. Выпили, эх? Я ему покажу!» — и она неожиданно вренула кулаком мне по уху, заставив меня свалиться на пол. При этом дядя Станвуд бросился к ней, хотя его тоже покачивало, схватил ее за запястье и воскликнул: «Ну всё, Милли, хватит». Из-за этого вспыхнула перебранка, в разгар которой появилась хозяйка дома и заявила: «Прекратите этот шум, или я позову полицию! Даю вам еще один день, чтобы убираться отсюда. У меня приличный дом, между прочим, и я не потерплю, слышите, не потерплю, чтобы здесь пили. Жильцы этого не стерпят!»
«Ах ты, оскорбительная фурия! — завопила тетя, яростно взмахивая руками в воздухе. — И нечего тут строить из себя праведницу! Разве я не видела, как сегодня утром к тебе на кухню заходил разносчик пива? Лицемерка ты этакая!»
«О, — завизжала хозяйка, выходя из комнаты, — услышу еще хоть звучок, и полиция тут как тут. Я этого не потерплю!»
«Вот видишь, — воскликнула тетя Милли, утешившись уходом хозяйки, — я же знала, что это подействует. Ну что, Станвуд, давай допьем ту бутылочку перед сном. Сегодня наш первый день в Америке». Дядя Станвуд вытащил из кармана фляжку с виски, и я оставил их сидеть на краешке кровати и прикладываться к ней.
На следующее утро дядя Станвуд отправился на фабрику, где он работал, и сказал надсмотрщику, что ему нужен еще один день отгула, чтобы найти квартиру и обустроиться. Затем они с тетей нашли аккуратный домик как раз за кварталами птичников и, сняв его, отправились в торговый центр, где выбрали полный комплект домашней утвари и обговорили условия оплаты: «Один доллар сразу и доллар в неделю». Это с ходу ввергло нас в долги, и позже я узнал, что даже наши пароходные билеты были куплены в агентстве примерно на таких же условиях. Хозяйка сказала тете Милли, что мой дядя постоянно выпивал с тех самых пор, как поселился у нее вскоре после приезда в Соединенные Штаты.
«Тогда понятно, почему у него так мало денег, — прокомментировала тетя. — Что-то я не вижу, чтобы он стал намного лучшим человеком, чем был за океаном».
Наконец тетя Милли испытала удовлетворение от «ведения американского домашнего хозяйства», как она это называла. Однако особого романтизма в этом новом хозяйстве она не обнаружила.