«Через жернова. Жизнь фабричного мальчика»

СКВОЗЬ ЖЕРНОВА

Затем эпилептический восьмидесятилетний старик отпустил меня, а нищий пошел к приходскому клерку за милосердным шиллингом

СКВОЗЬ ЖЕРНОВА

ЖИЗНЬ ФАБРИЧНОГО МАЛЬЧИКА

АЛ ПРИДДИ

ИЛЛЮСТРАЦИИ ВЛАДИСЛАВА Т. БЕНДЫ

«ПИГРИМ ПРЕСС» БОСТОН НЬЮ-ЙОРК ЧИКАГО

Copyright, 1911

By Luther H. Cary

THE · PLIMPTON · PRESS

[W · D · O]

NORWOOD · MASS · U · S · A

“Still, all day, the iron wheels go onward,

Grinding life down from its mark;

And the children’s souls, which God is calling sunward,

Spin on blindly in the dark.”

—E. B. Browning

Примечание

Сколько тысяч перьев заняты описанием и летописью фабричной жизни! Какое прекрасное свидетельство тонкости нашей общественной совести то, что у переутомленных мальчиков и девочек находится столько защитников.

Ныне в ряду многочисленных расследований и достоверных свидетельств фабричной жизни появляется эта откровенная, абсолютно правдивая и беспристрастная автобиография, написанная фабричным мальчиком, который прожил описанные в этой книге события. Насколько известно, автобиография подобного рода публикуется на английском языке впервые.

С момента публикации в «Аутлук» автобиография была полностью переписана, в нее добавились новые главы, так что для тех, кто случайно читал журнальный вариант, книга станет практически совершенно новой.

Contents

Chapter IPage A Mixture of Fish, Wrangles, and Beer 3 Chapter II Dripping Potatoes, Diplomatic Charity, and Christmas

Carols 27 Chapter III My Schoolmates Teach Me American 47 Chapter IV I Pick Up a Handful of America, make an American Cap,

whip a Yankee, and march Home Whistling “Yankee

Doodle” 59 Chapter V I cannot become a President, but I can go to the Dumping

Grounds 67 Chapter VI The Luxurious Possibilities of the Dollar-Down-Dollar-a-Week-System

of Housekeeping 81 Chapter VII I am given the Privilege of Choosing my own Birthday 93 Chapter VIII The Keepers of the Mill Gate, Snuff Rubbing, and the Play

of a Brute 113 Chapter IX A Factory Fashion-plate, the Magic Shirt Bosom, and Wise

Counsel on How To Grow Straight 129 Chapter X “Peter One-Leg-and-a-Half” and His Optimistic Whistlers 141 Chapter XI Esthetic Adventures made possible by a Fifteen-Dollar

Piano 149 Chapter XII Machinery and Manhood 165 Chapter XIII How my Aunt and Uncle Entertained the Spinners 179 Chapter XIV Bad Deeds in a Union for Good Works 191 Chapter XV The College Graduate Scrubber Refreshes my Ambitions 205 Chapter XVI How the Superintendent Shut Us Out from Eden 223 Chapter XVII I Founded the Priddy Historical Club 233 Chapter XVIII A Venture into Art 243 Chapter XIX A Reduction in Wages, Cart-tail Oratory, a Big Strike, and

the Joys and Sufferings Thereof 255 Chapter XX My Steam Cooker goes wrong, I go to Newport for Enlistment

on a Training-ship 265 Chapter XXI The Ichabod of Mule-rooms, some Drastic Musing, College

at my Finger-tips, the Mill People wait to let me pass

and I Am Waved into the World by a Blind Woman 273

Иллюстрации

Then the Epileptic Octogenarian Let Me

Go and the Pauper Line Went in Before

the Parish Clerk for the Charity

Shilling Frontispiece FACING

PAGE When the Train Started for Liverpool, I

Counted my Pennies while my Aunt Wept

Bitterly 52 Pat and Tim Led Me to the Charles Street

Dumping Ground—Which Was the Neighborhood

Gehenna 78 I Was Given a Broom, and then I Found

Myself alone with Mary 122 “Peter-one-leg-and-a-half” Led Us at Night

over High Board Fences 146 The Spinners Would not Stop their Mules

while I Cleaned the Wheels 170 He Plucked the Venerable Beard of a

Somnolent Hebrew 196 The Gang Began to Hold “Surprise Parties”

for the Girls in the Mill 246

СКВОЗЬ ЖЕРНОВА

Глава I. Смесь рыбы, ссор и пива

СКВОЗЬ ЖЕРНОВА

Глава I. Смесь рыбы, ссор и пива

Свой десятый день рождения я отмечал на севере Англии, почти в двух шагах от Ирландского моря. Чадди Эшворт, сын зеленщика, помогал мне есть праздничный пирог с десятью подгоревшими изюминами на масляной верхушке.

Как любил хвастать старый Билл Сгроггс: «Хадфилд находился в самом что ни на есть подходящем месте, ибо лежал в лучшем графстве королевства. В Дербишире (Derbyshire) мистер Джордж Эллиот (правда, он говорил „Хэллиот“) раздобыл сюжет для своего „Адама Беда“ (правда, он говорил „Хадам Беда“). В Дербишире Хамфри Уард (он произносил „Уаард“) поместил действие „Истории Дэвида Грива“. И если этого мало для славы, то именно Дербишир подарил миру Флоренс Найтингейл, Ангела британской армии!»

В самом начале этих десяти лет я лишился родителей и переехал жить к тете Милли и дяде Станвуду. Комментируя свое великодушие приютить меня, тетя Милли часто приговаривала: «Не помри в свое время все четверо моих младенцев, уж не знаю, что бы ты делал. Ни за что бы тебя не взяла!»

Но я жил там, считая себя пресчастливым мальчишкой, у которого есть кров в доме представителя среднего класса на Стэйшн-роуд. Имущество моего дяди состояло из углового магазина и примыкавшего к нему дома. Дверь магазина выходила на главную замощенную булыжником улицу и на переулок, который упирался в гробовую мастерскую, где изготовлялись все гробы для работного дома. Мы ходили в магазин и обратно через низкую таинственную дверь, которая в «Тайнах Удольфо» непременно фигурировала бы в захватывающих жутких эпизодах, так глубоко она пряталась в темноте неосвещенной кладовой, куда вела. Что же до самого магазина, от него всегда разило рыбой, поскольку на прилавках, полках и полу за долгие-долгие годы не держали ничего другого. Птица появлялась лишь по сезонам, но рыба была с нами всегда: голубые мидии, ракушки-сердцевидки, крабы и омары, покрытые мхом мидии из моллюсков; а из обычной рыбы — морской язык, речной угорь, пикша, треска, скумбрия, сельдь, креветки, камбала и множество других сортов. Ну и, конечно же, копченая: соленая сельдь, копченая сельдь с душком, киппер, копченая пикша и соленая треска. Летом рыбу всегда выставляли наружу на белых блюдах, подкладывая под нее лед и водяной кресс. Кроме того, выставлялись блюда с очищенными мидиями, которые сияли ярче золота на синем фоне. Дядя всегда позволял мне разделывать треску, чтобы я мог забирать проглоченные ею рыболовные крючки. Во всем ряду не было лавочника, который обладал бы хотя бы половиной того мастерства витринного оформления, какое было у дяди Станвуда. Он вечно подхватывал какие-нибудь «фишки» в Манчестере. Когда из Гримсби привозили гигантского ската, ткачи удостаивались витринного зрелища вдвое более увлекательного, чем то, что мясник выставлял каждую рождественскую пору, усаживая розовых свиней на стулья в естественных человеческих позах, облачив их тела в праздничную мишуру. Дядя Станвуд брал этих гигантских рыб, чудовищных, слизистых, уродливых кошмаров, усаживал на низкие стулья, комично подворачивая им вперед хвосты-ласты, напяливал на рыла очки в железной оправе, водружал побитый котелок косо на бусеющие глазки и вставлял в глуповатый рот старорожильскую глиняную трубку. Зрелище было до того шутовское, что ткачи и прядильщики никогда не уставали над ним смеяться.

Но хотя дядя Станвуд был достаточно честолюбив в делах и стремился к «независимости», которая для британского лавочника означает свободу от труда, а следовательно, «джентльменство», — хотя он знал тонкое искусство оформления витрин и был хорошим разносчиком, природа вовсе не наделила его способностью заявлять миру о своем существовании. Ему не хватало силы воли. В критические моменты он проявлял недостаточно напористости. Единственным случаем, когда он привлекал к себе внимание, было то время, когда он запрягал «Боба», нашу одноглазую лошадь, и развозил рыбу, шумно выкрикивая на улицах: «Мидии и сердцевидки живые! Покупайте живыми! Убивайте по мере надобности!» Во все остальное время наши пабы «Синяя вывеска» и «Птичье гнездо» с легкостью могли оторвать его от дел. У дяди Станвуда была ярко выраженная художественная натура и подготовка, и именно в этих пабах он мог наилучшим образом проявить свои таланты. Он умел играть на флейте, а также «бренчать» на пианино. Правда, его игра на флейте ограничивалась «простыми пьесами», а фортепианное «бренчание» сводилось едва ли не к варьированию наборов аккордов во всевозможных тональностях, время от времени разбавляемых мелодией одним пальцем, отлично оттеняемой аккомпанементом; тем не менее он неизменно получал дежурную порцию аплодисментов за любое проявленное мастерство, и редкий сольный певец на концертах пытался выступать в тех пабах без того, чтобы «Стэн» Бриндин не «подыграл» им. В отношении своей игры на пианино дядя питал безграничную уверенность. Он мог без особого труда аккомпанировать новейшей балладе. Певец вставал перед пианино и говорил: „Стэн, слыхал ты ту новенькую вещичку, только что из мюзик-холла, „Пылкий матрос“?“

«Нет, — отвечал дядя, — но я знаю, что сумею сыграть тебе подбор, Джуд. Напери пару тактóв. В какой она тональности?» „Я не знаю тональности, — отзывался певец, — но идет она вот так“, — и следовало мычание, во время которого дядя отчаянно перебирал пальцами аккорды, прислушиваясь, чтобы сопоставить пианино с нотами певца, пока громкий аккорд полной горстью нот внезапно не показывал, что контакт установлен. Затем с торжеством дядя говорил: „Давай я сыграю вступление, Джуд!“ — и с удивительной легкостью вплетал новую мелодию в сложные вариации своих аккордов; он то вверх, то вниз перебирал басовые аккомпанементы, пока певец откашливался, улыбался публике и поправлял галстук. Затем пианист и певец, слаженно, словно они репетировали ночи напролет, дружно исполняли повествование о том, как:

“The Rattling Seaman’s jolly as a friar,

As jolly as a friar is he, he, he.”

После песни и неизбежного выхода на бис дядя всегда разделял триумф певца в виде кружек пунша и портера, в который опускали раскаленную докрасна кочергу из угля, приправив солью и перцем. За вечер это повторялось столько раз, что дядя вскоре становился непригоден ни для игры на пианино, ни на флейте, и на следующее утро перед школой мне обычно приходилось идти за его флейтой.

У дяди Станвуда была золотая пора, к которой он часто возвращался. Во-первых, будучи молодым холостяком, он путешествовал как джентльмен. Его турне включало Ирландию, Францию и остров Мэн. Это было еще до того, как он научился играть на флейте и пианино и когда к пабам относились с религиозным отвращением. Он вечно повторял историю о случае, приключившемся с ним в Ирландии. Я могу записать ее слово в слово: „Я шел через маленькую деревушку, когда наступила ночь. Я увидел одну из тех саманных хижин и постучал в дверь. Моргающая ирландская женщина спросила, чего мне нужно. Я ответил: «Ночлега». Она указала на дальний угол саманной хижины, где лежали свинья и несколько кур, и сказала мне: «Можешь устроиться в углу с остальной семьей!»“ В свое время ни одна история не поражала мое воображение сильнее этой — свинья, куры и моргающая ирландская женщина. О своих приключениях на острове Мэн дядя всегда рассказывал весьма красноречиво. Помимо всего прочего, у него была песенка об этом, под аккомпанемент которой он часто качал меня на коленях.

“Aye, oh, aye! Lissen till I tell you

Who I am, am, am.

I’m a rovin’ little darkey

All the way from Isle of Man.

I’m as free as anybody,

And they call me little Sam!”

Кроме того, до женатства он вел очень большой класс молодых людей в одной из церквей. Это было его предметом гордости, поскольку, как он снова и снова объяснял мне в последующие годы: «Именно эта работа в качестве учителя заставила меня читать массу прекраснейших книг. Мне приходилось основательно готовиться, ведь те парни читали философию, религию и лучшую беллетристику. Мне нужно было как-то опережать их. Этому труду я обязан теми крохами знаний, что у меня есть».

Стремления к более прекрасным, светлым сторонам жизни были заложены в характере дяди, но воля его оказалась недостаточно сильна, чтобы удержать его от пабов.

«В этом моя погибель, — говорил он. — О, если бы я не научился играть на флейте и пианино!» Его искусство стало его падением; но это падение никогда не заглушало его золотую пору. Находясь в почти бессвязно пьяном состоянии, он обычно хныкал: «Когда-то я был лучше — был. Я вел класс молодых людей. Посмотрите на меня теперь!»

Мне всегда казалось, что тетя Милли в избытке обладала тем, чего не хватало дяде: силой воли, напористостью и взрывным темпераментом. Она была позитивна в каждой частичке своего характера. Она была убеждена, что «Правь, Британия» должна следовать сразу за гимном «Ближе, Господь, к Тебе!». Точно так же она была уверена в незыблемости собственных идей. Стоило ей принять решение — а на это уходило совсем немного времени, — как оно становилось непреклонным. У английской земельной аристократии не было более истовой поклонницы, чем моя тетя. Она была убеждена, что одной из наших главных обязанностей является «знать свое место» и «не пытаться быть джентльменами и дамами, когда мы не имеем на то права». «Бесполезно выдавать себя за средний класс, если вы не принадлежите к среднему классу, и с какой стати, с другой стороны, представителю среднего класса пытаться строить из себя джентльмена?»

Она постоянно пересказывала мне как одно из приятных воспоминаний своего детства то, как мимо проезжала карета сквайра, а она грациозно и смиренно присела в реверансе.

«А они поклонились вам, тетя?» — спрашивал я.

«Поклонились мне! — презрительно восклицала она. — Кто слыхал подобное!» Однажды она видела настоящего лорда! Ее отец был одним из тех деревенских гениев, чьи мечты и планы никогда не получали признания шире собственного очага. Он строил церковные органы, играл на них и сочинял музыку. Он также делал домашний ватерпас, мыло, чернила и множество других полезных вещей. Он даже изготавливал пилюли, которыми семья лечила свои недуги — пилюли старинного замеса из мыла, сахара и трав. Однажды он сочинил музыку для участия своей церкви в национальном празднике, и в знак признания ее достоинств, как с умилением рассказывала мне тетя, настоящие джентльмены подьежжали к дому просто ради того, чтобы взглянуть на старика, словно тот был ушедшим на покой Мендельсоном.

Тетя ежедневно отправляла меня в один из пабов за кувшином эля или пинтой портера. Иногда она выпивала больше дежурного кувшина, и тогда ее мгновенно начинало трясти от готовности к скандалу. Находясь в подпитии, она буквально трепетала от ревности, подозрительности и бурной страсти. Один вопрос, затрагивающий щекотливую тему, одно неосторожно брошенное слово, один взгляд глаз — и она превращалась в вулкан воинственной ярости, извергающий ругань и позволяющий глиняной посуде или кускам угля выразить то, что даже ее перегруженные прилагательные не могли передать в полной мере. А когда буря утихала, она неизменно впадала в сильнейшую истерику, сопровождавшуюся пугающе безумными визгами, которые мой бедный безобидный дядя пытался заглушить потоками холодной воды.

«Я сам во всем виноват», — пояснял дядя Станwood, объясняя пристрастие жены к выпивке. Затем он пускался в рассказы о том, как во время ухаживания повез свою невесту на праздничную прогулку к морю. Находясь там, в пивном саду, он уговорил ее выпить рюмочку бренди. «Все началось с этого, — заключал он. — Помоги мне Бог!»

Ему действительно пришлось платить непомерные проценты по этому вкладу, ибо если какого-то кроткого человека и пилили до костей, или если чье-то терпение подвергали суровейшему испытанию, так это дядю Станвуда. К моему десятому дню рождения стены дома перестали отзываться эхом мира, ибо за столом ежедневно гремели тирады гнева и ярости.

Эти семейные скандалы принимали самые причудливые обороты. Моя тетя, хорошо начитанная в Диккенсе, чьи произведения казались ей живыми и яркими, свободно черпала из галереи типов этого мастера художественной прозы и примеряла их к характеру дяди. «Не сиди тут, потирая свои липкие руки, как Урия Хип!» — восклицала она или: «Да, вот ты вечно твердишь, что что-нибудь должно случиться, старый ты Микобер!» Но это литературное подражание вовсе не было односторонним, поскольку дядя читал даже больше своей жены и с большим эффектом заявлял: «Да, вот ты вечно намекаешь без конца, прямо как Бекки Шарп», причем этот выпад был суперэффективным, поскольку дядя прекрасно знал, что книга Теккерея — любимая книга тети. Одно время я слышал, как он сравнивал жену с миссис Гэмп, уж больно любившей приложиться к рюмочке эля, а в другой раз ее и вовсе причислили к восковым фигурам миссис Джарли!

В характере моей тети присутствовала странная жилка благотворительности — благотворительности, которая больше касалась чужих людей, чем тех, кто жил под ее собственной крышей. Я видел, как она носила бульоны и мясо соседям, в то время как мы с дядей довольствовались черствым хлебом с маслом и вареньем. Я видел, как она брала с собой передник и отправлялась к соседке мыть посуду, тогда как ее собственная горой копилась дома, ожидая, пока ее перетаскают с моей помощью. Жил в нашем городе один непутевый человек, глашатай, который ни за что не стал бы брать милостыню напрямую. Его тетя уговаривала приходить и писать деревенские пейзажи, ярко расцвеченные кричащими красками, словно у природы развилась цветовая слепота. На каждой картине присутствовали коровушки, причем тетя отмечала, что все они стояли в воде по колено. Ни одна не стояла на сухом месте среди ярко-зеленых холмов.

«Торви, — замечала она старику, — почему ты вечно ставишь коров в воду?» Старый художник отвечал: «Видите ли, миссис Бриндин, мэм, понимаете ли, я никогда не учился рисовать копыта!» В качестве дальнейшего проявления благотворительности к этому же человеку она держала наготове изношенные часы, чтобы тот мог заработать на них пенни. После каждого ремонта часы не захаживали и нескольких минут после ухода старика. Но тетя только смеялась над этим и называла Торви «еще тем чудаком!»

Я ходил в низкую кирпичную школу, которая весной и летом утопала в тени, и только черепичные трубы не были обвиты плющом. Директор устраивал нам короткие каникулы, заставляя наперегонки собирать орехи. Помимо обычных предметов, меня учили штопке, вязанию крючком, простому шитью и вязанию на спицах. Каждое понедельничное утро я должен был приносить свой пенни за обучение.

Вне стен школы царило веселье: мы высекали искры на каменных плитах железными подковками наших башмаков, бегали по вторникам утром к бойне, где мясник давал нам бычьи пузыри, чтобы надувать их и играть в футбол; а время от времени он просил нас придержать веревку и помочь повалить быка на колоду. Единственное яблоко, которое я видел растущим в Англии, висело над кирпичной стеной в гнезде листьев — красный дичок размером с мускатный орех. Я навещал эту стену с товарищами, но вовсе не для того, чтобы заполучить яблоко — оно казалось нам слишком священным для этого, — а чтобы любоваться им, когда оно покачивалось на ветру, и гадать, сколько еще их прячется за стеной среди крупных ветвей. По субботам, после того как я наводил лоск на каменном очаге с помощью синьки и песка, я выходил встретить шотландского волынщика, который под звуки своей сипевшей волынки, раздувавшейся подобно рождественскому гусу, шествовал по нашей улице с таким важным видом, что перо на его клетчатом берете не шелохнулось. Поскольку на это уходило не все утро, мы брали у домашних хлебные ножи и отправлялись в поля, где среди влажной земли откапывали земляные орехи, в то время как парящий в небе жаворонок ронял на нас свои сладкие трели.

Но праздничными днями были выходные, наполненные высокой романтикой и чистым весельем так, как умеют наполнять их только англичане. У нас были воскресные школьные «угощения», когда мы отправлялись в праздничных нарядах в поле, бегали, прыгали и резвились ради призовых крикетных мячей и бит, а подкреплялись булочками с изюмом и пахнущим кофе. Была неделя у моря, когда тетя и дядя побаловали меня граблями, совком и цветным жестяным ведром, чтобы я мог копать ракушки на берегу, строить песчаные горы и возводить гальковые волнорезы против прилива. Венцом же всего праздничного разнообразия, полного красок, шума, музыки и суматохи, стала ярмарка в Глоссопе, куда я отправился на специальном детском поезде. Там я проворно нырял между ног кривоногого пухлого старика, чтобы не отстать от руководителя нашей группы, и истратил несколько пенсов на неглубокие стаканчики с розовым мороженым, которые облизывал с таким усердием, что на третьем стакане подряд у меня замерз язык. Мне всегда давали достаточно пенсов, чтобы зайти к лоткам и купить баранью ножку с уксусом; съесть жареную рыбу; разжиться пакетом картофеля фри — аппетитных золотистых палочек, покрытых вкусным жиром; а также приобрести свирель Пана, набор из восьми тростниковых свистулек, на которых, хотя я покупал их несколько раз, мне так и не удалось постичь достоинство и трепет столь простой мелодии, как «Боже, храни Королеву». Главной кульминацией ярмарки, самой ее raison d’être, были сказочные представления под грязными брезентами, где краснолицые зазывалы щелкали потрепанными хлыстами перед пестрыми холстами с изображением «Дика Уингтингтона и его кота» у знаменитого верстового столба на фоне весьма импрессионистического лондонского тумана, столь неизбежного для Дика и его кота; либо «Джека и бобового стебля», где златокудрый принц в синем трико и облакоподобный великан протягивали огромную лапу, чтобы схватить невинного юношу и втащить в свою бездонную глотку.

«Эй, сюда, леди и джентльмены! — визжал зазывала, нервно и выразительно постукивая указкой по картинкам. — Только подлинный «Дик Уингтингтон и его кот», лорд-мэр Лондона! Взрослым — пенни, детворе — полцены! Подходите все! Заиграет музыка! Эй, сюда, ну же! Билеты вон там!»

Мой десятый день рождения ознаменовал конец моей ребяческой, веселой игровой поры. Переступив этот порог, я должен был встретиться и пожать мозолистую руку Труда. Не того труда, который удерживает здорового мальчишку от проказ или безделья, не труда ради простого достатка, но более грозной его формы; труда, от которого содрогаются сильные мужчины, труда, от которого люди зачастую ищут спасения в добровольной смерти, труда пота, слез, безжалостной автократии — труда Необходимости! И необходимости, которая вызвана не разумными и извинительными обстоятельствами, и не является результатом простой ошибки в суждениях о событиях, проистекающей из недостатка деловой хватки или чрезмерной самоуверенности в советах друга, но необходимости, уходящей корнями в беспечность, транжирство, пьянство.

Ибо на десятом году моей жизни то, что казалось прочными стенами дядиного дома, рухнуло окончательно. Подкоп шел незаметно, исподволь. В том году в гостиных «Птичьего гнезда» и «Синей вывески» моего дяди видели чаще, чем прежде. Его игра на пианино и соло на флейте превратились в почти непрерывное представление с раннего полудня до поздней ночи. Отправляясь развозить рыбу, он останавливал Боба перед «Птичьим гнездом» и забывал о клиентах, пока я не приходил и не напоминал ему. Кассы пабов начали притягивать деньги, поступавшие к дяде от развозки рыбы, его лавки и процентов с банковского вклада. Но денежные потери казались мелочью по сравнению с утратой тех крох деловой инициативы или склонности к труду, которыми он обладал. Он вскоре стал неспособен заказывать рыбу в Манчестере. Прежние клиенты не могли на него полагаться. Дядя Станвуд превратился в закоренелого пьяницу.

Прежде, несмотря на несовместимость характеров дяди и тети, возле нашего очага всегда витал слабый дух мира, но теперь он улетучился, и дом наполнился нервными перебранками, икотой и свинячьим хрюканьем. Созданный столь несовершенно человеческий храм отныне был осквернен. Плавные слова исчезли, уступив место бессвязному бульканью. Разумный блеск померк в этих грустных серых глазах. Твердая поступь, выдававшая немалую гордость, стала старческой, шаткой, ребяческой. Над косяками нашей двери было выбито: «Потерян человек».

Все это не составляло и тысячной доли той серьезности для кредиторов, требовавших уплаты долгов, каковой оно было для тети и меня. Видеть, как это сгорбленное, тупоглазое, пускающее слюни создание пересекает порог кухни и валится бесформенной кучей на посыпанный песком пол, было ударом меча, наносившим глубокие, не заживающие раны. Мужчина и мальчик внезапно поменялись местами. То странное, сжавшееся в комок, шарящее вокруг существо, беспомощное на кушетке, пачкающее грязными башмаками одежду, не было тем дядей, которого я знал. Мне казалось, что у меня нет дяди. Я действительно потерял его и теперь должен был занять его место как умел. Тэтя изо всех сил старалась с моей помощью удерживать лавку на плаву, но эта задача была нам явно не по силам.

Но дядя вел борьбу в попытках совладать с собой. Он напрягал волю до предела; утро за утро высказывал намерения «взять себя в руки»; выбирал окольные пути с тележкой, чтобы объезжать пабы стороной, оставлял кошелек дома, посылал тетю покупать рыбу в Манчестер, дабы не искушать себя, брал меня с собой напоминать о его обещаниях, даже отправлял в «Синюю вывеску» и «Птичье гнездо» наказы не давать ему больше в кредит и подписывал зарок; но непреодолимая жажда не поддавалась укрощению. Выбирать утром окольный путь означало лишь то, что он привяжет лошадь у фонарного столба «Синей вывески» на обратном пути; отправлять тетю в Манчестер означало лишь то, что при ее отсутствии перед ним открывалась прямая дорога в «Птичье гнездо». Когда я сопровождал его в качестве нравственного наставника, он подкупал меня пенни, чтобы отделаться. Иногда он заставлял меня ждать себя так долго, что я доведенный до отчаяния ехал домой один. Поскольку дядя был хорошим клиентом, пабы лишь улыбались, когда он передавал им просьбу не отпускать ему товар в долг; они не занимались отрезвлением клиентов.

Так что это была проигранная борьба от начала и до конца. Дядя был трусом в полном отступлении. Он не винил никого, кроме себя; в этом он трусом не был. В минуты трезвости в его голосе звучала новая унылая нота. Он повторял язык неудачников. Он встречал меня пристыженным лицом. Он воровато поглядывал на меня, точно виновный человек смотрит на того, перед кем глубоко провинился. Его плечи ссутулились, как у человека, впервые взвалившего на себя тяжкий груз стыда.

Тетя Милли, пытаясь исправить положение, к несчастью, выбрала неверный метод. Она настраивала мужа против себя, порой испытывая терпение смертного человека до предела. Она обычно выжидала, пока дядя протрезвеет, после чего обрушивала на его дух бури бранных слов сокрушительной силы. Она была мастером ругательного лексикона; жгучее, унижающее, сводящее с ума слово мгновенно срывалось с ее губ. Она не высказывала все сразу. Сделай она это, все, пожалуй, удалось бы исправить; но она поддерживала постоянный поток оскорблений все время, пока дядя находился дома. Часто он планировал провести вечер дома, когда жена обрушивала на него весь груз своего гнева; и хотя бы ради тишины он покидал дом вовсе и находил утешение в рюмках и кружках.

Будучи сторонним наблюдателем и хоть простым мальчишкой, я видел, что тетя идет неверным путем, и то и дело, подобно греческому хору в трагедии, увещевал ее: «Почему вы не оставляете его в покое, когда он хочет побыть дома? Вы же отгоняете его, когда он и не собирался уходить, тетя!»

«Шут гороховый! — бушевала она. — Знай свое место и манеры, пока я не переключилась на тебя и не отвесила ремня!»

После этого у меня вошло в привычку всякий раз, когда дядю отчитывали на чем свет стоит, шептать ему: «Не обращай внимания, дядя. Не уходи из дома. Она сама не понимает, что говорит!» Наедине дядя говаривал мне: «Это выше человеческих сил, Эл, эти постоянные придирки. Я бы наполовину реже пропадал в пабах, дай она мне пожить дома в тишине».

Поистине, мой дядя в подпитии был в пять раз приятнее, чем его разгневанная жена. Сама она выпивала умеренно, и каждый глоток эля разжигал ее нрав до белого каления. Весь британский бульдог ревел и визжал тогда в ней. Стоило дяде или мне возразить ей, как она швыряла первое попавшееся под руку: блюдце, нож, буханку. Я так боялся, что дело дойдет до убийства, что несколько раз шепотом уговаривал дядю отправиться в «Птичье гнездо» ради сохранения мира.

Подобно вестям гонцов, приносивших Иову всю полноту его утраты, прибывали рыночные письма из Манчестера, неоплаченные счета от городских лавочников и личные отказы от прежних клиентов моего дяди. Нам приходилось выпрашивать кредит у торговцев. Банкротство было на подходе.

Одним весенним днем того года дядя Станвуд вошел в дом в крайнем возбуждении. На вопросительную реплику моей тети он выпалил: «Я отправляюсь в Соединенные Штаты, Милли!»

«Отправляй своего дедушку! — парировала она. — Опять джина напробовался, а?»

«Слава богу, я трезв, — ответил дядя. — Я занял достаточно денег, чтобы переправиться через океан. Это единственный способ выпрямиться и уйти из пабов. Так будет лучше; не правда ли, старушка?»

«А как же мы?» — спросила тетя со злобным огоньком в глазах. — Что с нами будет?

«Ну, — запинаясь, произнес дядя, — видишь ли, сначала я должен поехать вперед и устроиться на работу; тогда я смогу прислать за вами, Милли. Подумай, что значит для нас уехать в Америку, где столько прекрасных возможностей! Бог свидетель, может, там я смогу поднять голову и начать новую жизнь. Пока я остаюсь здесь, я ничего не могу поделать».

Итак, после первого потрясения все было улажено. Впервые за много дней я увидел, как дядя обнял жену за плечи, словно ухаживая за ней заново, и вновь предался юношеским мечтам, описывая в привлекательных цветах это новое приключение. Когда надежда ярче всего засияла в его глазах, тетя поймала этот блеск и гораздо более мягким голосом, чем тот, к которому я привык, произнесла: «Сделай это, Станвуд! Сделай это, а мы присмотрим за лавкой, пока ты будешь готовиться к нашему приезду в новом свете!»

Через неделю дядя упаковал свои вещи в жестяной чемодан, попрощался со старыми друзьями, взял нас с собой на станцию, где горячо и мужественно беседовал с нами до прибытия ливерпульского поезда. Затем мы прошли через турникет к купе, и проводник затворил за ним дверь. Через открытое окно он шептал наставления и нежные слова, вновь повторяя свои новые намерения. Затем посреди суматохи поезд тронулся, увозя дядю прочь от нас; он отправлялся навстречу новому миру и, как мы молились, навстречу новой мужественности, оставляя тетю и меня ошеломленными нашим новым одиночеством.

Глава II. Картофель в жире, дипломатическая благотворительность и рождественские колядки

Глава II. Картофель в жире, дипломатическая благотворительность и рождественские колядки.

Вопреки своему обещанию, дядя не написал нам о своем прибытии. На самом деле по странной причине к концу лета не пришло ни единого письма. Когда листья опали и осенние ветры обнажили деревья, из Америки не поступило ни единой весточки, которая утешила бы нас.

Мы с тетей пытались держать лавку открытой, но каждый день убеждались, что у нас нет сноровки сделать ее прибыльной. Горожане уже считали нас банкротами. Вскоре мы продавали лишь копченую и сушеную рыбу, которой были забиты склады лавки. Свежей рыбы нам в кредит не давали. Даже бакалейщик больше не доверял нам и перекрыл поставки. Мы пытались сводить концы с концами — пусть и без философского спокойствия — на сухом хлебе, копченой рыбе и чае с удручающим постоянством. Тетя Милли была неподходящим человеком для жизни в стесненных обстоятельствах. Своими жалобами и нетерпеливыми тирадами в адрес виновника наших бедствий она напрочь отбивала вкус к красной сельди. Отсутствие писем тоже лишь усиливало ее гнев. За каждым обедом на десерт подавались раздраженные упреки. Библейское изречение «Лучше блюдо зелени, и при нем любовь» могло бы многое значить для меня в те голодные дни.

Затем пришлось поочередно расставаться с заложенным имуществом. Боб, одноглазый конь, друг тех ранних лет, запряженный в свою тележку, принес немного денег, на которые мы смогли купить небольшой запас свежего товара, который я попытался развозить на ручной тележке. Но у меня плохо получалось маневрировать, и когда я брел по тем же местам, где прежде ходил дядя со своим шутливым возгласом «Мидии живые! Покупайте живыми!», люди не торговали со мной, а жалели меня и сочувственно гладили по голове. Когда товар кончился — а кончился он быстро, — тетя решила, что лучше прекратить борьбу и устроить аукционную распродажу!

К тому времени зима вступила в свои права. Шли снега и дули мрачные ветры, издававшие одинокие звуки в нашей дымовой трубе. Старика Торви, городского глашатая, позвали на совет, и аукцион был окончательно спланирован. В следующую субботу утром, пока хозяйки были заняты чисткой каминных решеток, старый Торви, с большим воодушевлением позванивая ручным колокольчиком, прошествовал по середине улицы, останавливаясь в стратегических точках, и когда хозяйки в фартуках и их дети настороженно застыли на порогах, он торжественно провозгласил нараспев: «Продается с публичного аукциона сегодня в два пополудни весь торговый инвентарь Станвуда Бриндина в его лавке во главе Стэйшн-роуд вместе со всеми находившимися там движимыми светильниками и прочими не упомянутыми здесь предметами. Распродажа начнется точно в срок, товары уйдут тому, кто предложит высшую цену. Условия — наличные, приветствуются любые ставки. Подходите все до единого. Два пополудни. А теперь возвращайтесь к уборке, пока ваши физиономии не примчались хоум!» — последняя фраза была шуткой для женщин, где «хоум» означало «домой».

Весь день, пока шел аукцион, мы с тетей сидели в гостиной нашего дома за горшками с цветами, наблюдая за всеми входящими. Тетя вела непрерывный комментарий: «Да, заходи и ты, Джейн Харруп. Ты же не заглянула ко мне ничего купить, верно? Хм, этот кровопиец Томпсон! Какую толпу вампиров способна привлечь распродажа! Не думала я, что ты ищешь у нас дешевизны, Мартин Комфорт. Уму непостижимо, как люди сбегаются, когда ты оказываешься на дне!»

Затем, когда последняя зевака удалилась и лавка перешла в чужие руки, явились встревоженные лавочники, требуя уплаты по счетам. И когда последний пункт был оплачен, не осталось почти ни шиллинга. Мы лишь преуспели в том, что отстояли честь нашего дома.

На следующей неделе городской глашатай вновь прошествовал по улицам города, возвещая: «Продается с публичного аукциона в два часа дня большая часть домашней обстановки Станвуда Бриндина и т. д.» На этот раз наша гостиная лишилась пианино, нескольких декоративных предметов мебели и разнообразного безделушечного антиквариата. Когда покупатели увезли свои «приобретения», тетя сказала мне: «Вот на одну комнату меньше за которой нужно приглядывать, Эл. Полагается, наверное, радоваться, да я не рада!» После этого мы окончательно перебрались жить на кухню.

Так, имея на руках лишь несколько шиллингов от выручки с последнего аукциона, мы с тетей встретили зиму. Нас поддерживала надежда на то, что дядя Станвуд пришлет письмо вопреки своему странному молчанию. Но день ото дня угля в подвале становилось все меньше, дрова сгорели, а кладовая нуждалась в пополнении.

До нас стали долетать обрывки сплетен, ползших по всему городу: будто дядя расстался с тетей и больше никогда не будет жить с ней, будто наши финансовые неурядицы на самом деле в десять раз хуже, чем воображают люди, будто нас в конце концов упекут в работный дом!

За этой дверью, открывавшейся лишь изредка в ответ на дружеский стук, велась подлинная борьба с нищетой. Сухой хлеб и чай (в чашках всегда оставался густой осадок разбухших, раскисших листьев, которые я выжимал ложкой, чтобы извлечь каждую капельку чая) в конце концов составили основу скудного рациона. Под конец пропал даже чай, а хлеб, который мы ели, был поистине черствым. И все же я находил, что сухой хлеб имеет неплохой вкус, когда есть больше абсолютно нечего.

В середине декабря тетя вспомнила о нескольких ящиках из-под сельди, сваленных на чердаке над пустой лавкой. Она заставила меня наколоть их на лучины, связать в пентиумовые пачки и отправила разносить по дверям наших знакомых. Отправляя меня впервые с лучиной, тетя велела дождаться темноты. Она не хотела, чтобы меня видели при дневном свете с дровами. В тот день мы ели лишь овсяную лепешку с водой на завтрак, и я очень проголодался, жаждая поскорее продать хоть немного дров, чтобы перекусить. Но тетя была непреклонна, так что к моменту, когда я взял две пачки по пенни, пробило шесть часов и стало совсем темно. На хлопчатобумажных фабриках погасили все огни. Уличные фонари тусклыми пятнами выделялись на безмолвных улицах. Из передних окон лилось теплое сияние, и на многих оконных занавесках виднелись тени хозяек, подававших ужин. Мой собственный голод удесятерился. Я поспешил к первому дому на боковой улице, робко постучал и стал ждать ответа. Крупная румяная женщина открыла дверь, заглянула на меня сверху вниз и произнесла: «Ты откуда?»

«Пожалуйста, мэм, если можно, — ответил я, — я Эл Придди, мы с тетей остались без еды к чаю, и я продаю пачки сухих дров по пенни за штуку».

«Благослови его сердечко, — воскликнула крупная женщина. — Благослови сердечко! Живот-то у него пустой, точно. Заходи-ка в дом, маленький мальчик Придди, тут теплый чаек и горячие масляные пышки. Сара Джейн, — крикнула она вглубь дома, откуда доносился звон ложек о чашки и негулкий гум голосов, — возьми те два пенса из-под фарфоровой овечки на каминной полке и принеси сюда немедленно. Заходи, мальчик Придди, набивай живот!»

«Если позволите, мэм, — сказал я, — я не могу оставаться, пожалуйста. У тети Милли ничего нет поесть, и она меня ждет. Пожалуй, я возьму деньги и побегу домой, спасибо!»

«Благослови его сердечко, — пробормотала крупная женщина, — вот тебе два с половиной пенса, и приходи еще, когда напродаешь еще дров».

«Пожалуйста, — возразил я, — тут всего два пенса. Я не могу взять больше; тетя так велела!»

«Благослови его сердечко, оно и верно, — сказала крупная женщина. — Ты уверен, что не съешь горячую пышку, маленький мальчик Придди?»

Мне пришлось снова отказаться, и, сжимая в кулаке два пенса, я с ликованием побежал по дороге домой, где тетя сидела у крошечного огонька, который давал крошечный кусочек угля в большом камине. На один пенни я купил свежий хлеб, а на другой — золотистую патоку, и в ту вечер ни у одного лорда в Англии ужин не имел такого вкуса, как у меня.

Два дня спустя, когда в доме снова не было еды, а я перебился лишь скудным завтраком, мне встретился оборванный мальчишка немногим старше меня, бездомный бродяга, известный под проклятым прозвищем «Тэдди из Работного дома». В этот день при нашей встрече он проделал свой обычный трюк — покрутил пальцами у носа, жуткий молчаливый оскорбительный жест — и крикнул мне: «Эй, Рыбник, ракушку на носу не защемило?»

«Нет, — ответил я, тайком побаиваясь его, — нет. Я голоден. У меня не было обеда».

«Ой, у тебя кучи бабла, я-то знаю. Не заливай мне тут, не то я тебе нос большими пальцами расплющу, чтоб мне пусто было!» — и он скорчил страшную гримасу, чтобы испугать меня.

«Я и правда голоден! — запротестовал я. — Мы теперь бедные, Тэдди».

Тогда я выложил ему всю нашу историю, насколько мог, а когда рассказал про продажу лучины, он рассмеялся и сказал: «Черт побери, чудак! Тебе бы добывать пропитание как я. Слышь, парень, что ты скажешь насчет — ну-ка, дай подумать», — и он ненадолго задумался.

Затем произнес: «Ну так что скажешь насчет картошечки в подливке, мясного пирога, холодного, и кружки кофе?»

«О, — выдохнул я, — это было бы роскошно». Тут Тэдди подмигнул широким, многозначительным подмигиванием. «Тогда я твой батька», и добавил: «Перекрести сердце и скажи: „Убей меня, обдери меня, Всемогущий Господь, если сболтну!“» Когда же я поклялся так, он пояснил: «Ну вот, теперь ты не выдашь, где я храню пожитки, так что пошли, парень, я твой батька!» — и рассмеялся так весело, словно ему не приходилось ночевать где попало, как заблудшей овце общества, или прятаться от полиции, которая вечно сидела у него на хвосте, пытаясь водворить обратно в работный дом.

Когда наступила темнота, Тэдди провел меня через открытые ворота фабричного двора. Истопники в зареве своих печей весело покрикивали: «Черт побери, Тэдди, смотри, чтобы босс тебя не поймал!», а другой кричал: «Тэд, парень, не найдется ли у тебя для меня кусочка крученого табака?» Отдав рабочему табак и побоксировав с другим кочегаром, Тэдди подошел туда, где стоял я, и сказал: «По ночам мне разрешают спать здесь. Они хорошие парни. Ну а вот здесь я хвалю вещи». С этими словами он отвел меня в угол огромной кучи угля и там, в ящике среди густых куч угольной пыли, вытащил кувшин без носика, от которого остался лишь никуда не годный обломок ручки. Он также достал подобие пирожкового блюда и небольшую корзинку для фруктов. «Я держу их здесь, чтобы не садилась пыль», — пояснил он и протянул мне корзинку. «А теперь давай готовиться к ужину с жареной картошкой и мясным пирогом, парень».

«Когда в шесть часов фабрика закроется, мы с тобой встанем у ворот: ты встанешь с одной стороны, а я с другой. Ты не робей, парень, а говори громко: „Есть ли объедки, добрые люди!“, „Дайте нам ваши объедки!“. Кто-то из них поворчит на тебя, а кто-то скажет: „Убирайся, парень, мы позовем полисмена“, но они не позовут. Ты найдешь таких, которые откроют свои коробки и вывернут их для тебя прямо в корзинку. Тогда ты просто подойди ко мне, и я покажу тебе. Только помни, что это жареная картошка, мясной пирог и горячий кофе! У тебя ведь слюнки текут, парень?»

Я ответил, что это будет настоящий пир.

В шесть часов, когда звон большого колокола на фабричной башне вылился в бурный гул, вся внутренняя часть завода словно затихла под нарастающий гул, после чего тихие кварталы дворов заполнились болтливой черной армией. Мы с Тэдди встали по обе стороны от больших ворот и стали ждать исхода рабочих. Мне вдруг стало страшно, что меня затопчут, страшно, что мой голос не услышат, страшно, что меня бросят в тюрьму. Поэтому я позволил большей части толпы пройти мимо без просьб, а затем испугался, что Тэдди подвергнется меня всевозможным ужасным и жутким пыткам, если я не попробую, поэтому я буквально ткнул корзинку в живот высокому мужчине и пискнул: «Есть ли объедки, сэр?». Он остановился, оглядел меня, вытащил изо рта грязную трубку, продолжая разглядывать меня, и произвел: «Конечно, парень», после чего положил в мою корзинку булочку с изюмом и ломтик холодного мяса, а затем пошел дальше, бормоча: «Бог знает, это мог бы быть и мой собственный ребенок!»

Газовые фонари на фабрике уже погасли, и ее огромная громада казалась лишь частью молчаливой ночи, когда я подошел к Тэдди и показал ему то, что мне удалось раздобыть. «Совсем неплохо для новичка!» — прокомментировал он со смехом. «Чтобы раздобыть жареную картошку и мясной пирог, нужна практика, парень. Я тоже раздобыл еды и кувшин кофе. Мы поедим возле котлов», — и он повел меня во двор, заставив спрятаться за стопкой ящиков, когда ночной сторож подошел запирать ворота. Истопники разрешили Тэдди разогреть кофе и еду, и тогда мы уселись в зареве открытых топок, среди угольной пыли, и съели столь роскошный обед, какого у меня во рту не было уже давно.

Когда я выразил свою благодарность, Тэдди сказал: «Будь на месте и завтра, парень. Тогда будет рыба. Хочешь рыбу?»

«Я люблю рыбу, — согласился я. — Я приду завтра, Тэдди, спасибо тебе покорно».

«Я провожу тебя до ворот и пересажу через забор. Ворота заперты, парень». После множества попыток Тэдди наконец перебросил меня на ту сторону, и когда он пожелал мне спокойной ночи через прутья ограды, я спросил: «Ты что, будешь спать на снегу сегодняшней ночью, Тэдди?»

Он рассмеялся: «О нет, паренек, не я. Чем плоха дремота у котлов, когда вместо подушки кусок угля, а?» Зная, что ему, пожалуй, будет теплее, чем мне, я оставил его и побежал домой, чтобы рассказать тете, какой хороший ужин мне удалось раздобыть.

Когда я закончил свой рассказ об этом приключении, тетя пришла в страшное возмущение и сурово выпорола меня прочным кожаным ремнем. «Позоришь меня вот так перед всеми! — кричала она. — Попрошайничаешь у фабричных ворот! Я тебе покажу!» И мне пришлось поклясться, что я больше не буду иметь никаких дел с Тэдди из Работного Дома.

Но, судя по всему, благодаря тому случаю и тому, что я продал лучину, наши знакомые наконец узнали о настоящей нищете в нашем доме, и какое-то время казалось не будет конца тем мелким подношениям еды, которые нам приносили. Я всегда буду вспоминать с гордостью о том дипломатичности, с какой преподносилась большая часть этой еды. Когда миссис Харруп принесла дымящийся мясной пирог с голубями, завернутый в безупречно чистую салфетку, она сказала: «Миссис Бриндин, у меня оказалось больше мяса, чем я знала куда деть, да и тесто для пирога осталось, зря пропадет, вот я и говорю нашей Элизабет Энн: „Лизи Энн, испеки небольшой пирог для миссис Бриндин, пусть она увидит, как хорошо у тебя получается тесто. Она знает толк в хорошем тесте, когда пробует его, и я хочу, чтобы ты позволила ей оценить его, Лизи Энн“. Я также сказала: „Лизи Энн, если твое тесто для пирога не понравится миссис Бриндин, то твой муж никогда ничем не будет доволен“. Так что вот он, миссис Бриндин. Пожалуйста, не утруждай себя мытьем тарелки».

Миссис Харроу, скромная жена торговца скобяными изделиями, сама вышедшая замуж всего два месяца назад, заглянула к нам однажды утром, покачивая длинного тощего зайца. На ее лице застыло сомневающееся выражение, и, переступив порог нашей кухни, она поспешила бросить зайца на наш стол, воскликнув: «Вот, миссис Бриндин. Вот вам, чтобы вы нам сказали, что с ним. Я купила его вчера вечером на нижней дороге, и его принесли сегодня рано утром. Я собиралась его потушить, но потом понюхала. У него ведь совсем не приятный запах, правда? Я не заставила себя положить его в рагу. Вместо этого я приготовила пудинг и клецки. А вы понюхайте его, миссис Бриндин. Вы в них разбираетесь, ведь вам приходилось продавать их, и не раз. Он ведь пахнет не лучшим образом, верно?» Она с беспокойством посмотрела на тетю. «Полно, миссис Харроу, — сказала моя тетя. — Зайцы всегда такие. При готовке все это улетучивается. Из-за этого не стоит беспокоиться».

«Угу, — произнесла жена торговца скобяными изделиями, — улетучивается или нет, я бы все равно не смогла его съесть. Ни за что не смогла бы. Знаете что, миссис Бриндин, не позволите ли вы Аллу вон там выбросить его или сделать с ним что-нибудь. Я ни за что не потерплю такую вещь в своем доме!» — и она поспешно выбежала из кухни.

«Ал, — улыбнулась тетя редкой улыбкой, — тут у нас рагу и пирог почти на целую неделю».

Наши соседи не могли вечно заниматься такими дипломатичными делами, и спустя некоторое время нам пришлось вернуться к патоке и хлебу, ежечасно ожидая вестей из Америки. Мы верили, что дядя Станвуд даст о себе знать, хотя его долгое, удручающее молчание нас изрядно тревожило. Тетя не ходила на работу, потому что каждый день надеялась услышать призыв: «Приезжайте в Америка». Тогда в отчаянии тетя внесла свое имя в список нищих на один шиллинг в неделю. Мне приходилось ходить в приходской дом по понедельникам утром и стоять в очереди с заслуженными нищими — «Ячменным Зернышком» Джеком, страдающим эпилепсией восьмидесятилетним стариком, вдовой Станбридж, чья мать и бабушки с дедушками до нее стояли в этой утренней очереди по понедельникам, Натом Харвеллом, героем Крымской войны, у которого было пулевое ранение в спине, и многими другими второстепенными персонажами, приходившими за шиллингом. В первый понедельник, когда я стоял в этой очереди, я случайно шагнул вперед «Ячменного Зернышка» Джека, которому, как я тогда не знал, обычно отводилось почетное место в самом начале очереди. Он схватил меня за затылок, крутанул на месте, задрал мне верхнюю губу грязным пальцем и ухмыльнулся: «Наверняка и зубы целы! Сморщи-ка лицо, малец, сморщи как следует, а?»

Я был так напуган и с таким отчаянием пытался вырваться из его хватки, что Нат Харвелл вмешался: «Отпусти его, Джек, отпусти, старик!» И Джек действительно отпустил меня, закрутив волчком, пока у меня все не поплыло перед глазами. Я пристроился в очередь неподалеку от вдовы, которая рассмеялась надо мной, обнажив черные зубы; затем, крутя в руках край своего дурно пахнущего и полинявшего платка и посасывая его, она спросила: «Эль или портер тебя привели к нам, сынок?»

Я ответил, что я Ал Придди и что я «приличный человек». После этого очередь начала продвигаться мимо окошка клерка, и разговоры прекратились.

В таких обстоятельствах мы встретили рождественские праздники, а от Америки по-прежнему не было никаких вестей. Было рождественское сочельник, а сочельник в английском городке всегда полна романтики, радости и поэтического чувства. У торговца галантереей в витрине стояла белая глиняная церковь с цветными стеклами, за которыми горела свеча. У мясника в витрине красовался розовый поросенок в шляпе на голове, с рождественской улыбкой на морде и бахромой из закрученных спиралью поросячьих хвостиков, висевших рядами над ним. Там были украшенные мишурой деревья, из-за сладких чулок выглядывали золотые апельсины, страны чудес игрушек и Домик Санты, где его можно было увидеть за усердным изготовлением игрушек для всего мира. Мы с тетей прошли по ряду, разглядывая всю эту красоту, потому что тетя сказала: «Ал, на этот раз Рождество у тебя будет невеселым. Лучше насмотрись на все это вдоволь через витрины магазинов». Толпы людей, ходивших за покупками, толкали нас во все стороны. Раньше мы были с ними едины в рождественском духе, а теперь держались особняком из-за нашей нищеты.

«Боже мой, — прокомментировала тетя с прежней горечью в голосе, — какие же глупцы! Выставляют себя напоказ перед нами, чтобы показать, что они могут хорошо повеселиться!»

Когда мы вернулись, наш темный дом выглядел еще более унылым, чем прежде. «Марш наверх в спальню, — приказала тетя, — угля на растопку нет. Там хоть согреешься!» И хотя манера говорить у нее была грубой, я услышал, как у нее перехватило дыхание, а затем она разрыдалась.

«Не переживай, тетя Милли, — утешил я ее, — дядя обязательно напишет, я в этом уверен!» Она вздрогнула, подняла голову и, казалось, устыдилась того, что я застал ее плачущей и догадался о ее мыслях.

«Кто это тут хнычет? — яростно крикнула она. — Не твое дело!» Но я заметил, что когда она в ту ночь заглянула в мою комнату, думая, что я сплю, хотя на самом деле я прислушивался в ожидании колядок, она очень нежно поцеловала меня и молча ускользнула.

Когда рождественские колядки впервые касаются спящего слуха, человеку кажется, что далекие небесные хоры настраивают инструменты перед завтрашним пением перед Богом. Первые ноты рождают такие сны, полные ангелов и эфирных мыслей. Затем слух начинает различать время и место и улавливает человеческие нотки, которые можно обнаружить в рождественских гимнах, когда их поют фабричные люди в полночь в зимнюю погоду. После этого слух начинает отличать один голос от другого и следить за басом, который то взмывает, то падает в воздухе. Затем наступает великое крещендо, когда певцы оказываются прямо под окном, и слова вплывают в комнату, каждое из них окрылено простой человеческой нежностью и любовью. Так меня разбудили певцы колядок в ту рождественскую ночь. Первой песней, которую нам спели, была «Христиане, пробудитесь», а когда ее три куплета разбудили нас, и мы подошли к окну, чтобы посмотреть вниз на группу, за ней последовала «Слушайте! Ангелы-глашатаи поют», сменившаяся парящей обработкой «Коронации». Это была группа человек из пятнадцати. Там были старый Билл Скроггс со своей концертиной, Гарри Миллс со своей виолончелью и Эрвинд Николс с флейтой. Торвей тоже был там, хотя петь он не умел. Он носил фонарь, ловил монетки, которые бросали в его шляпу из окон, и не давал молодым людям и девушкам слишком много болтать, когда они подходили к разным домам. Когда они закончили свои гимны, тетя крикнула из окна: «Счастливого Рождества, добрые люди! Очень мило с вашей стороны вспомнить о нас. Это поистине прекрасно». Старый Торвей ответил ей: «Счастливого Рождества, миссис Бриндин. Нам пора идти дальше». Затем толпа выдала слитное «Счастливого Рождества» и двинулась дальше.

Затем мы снова легли в постель, чтобы спать до тех пор, пока нас не разбудил неестественный стук в нашу входную дверь внизу. «Что там, тетя?» — крикнул я. «Не знаю, — ответила она. — Одевайся и спускайся вниз, пока они не выломали дверь!» Я поспешно оделся, вставил массивный железный ключ в замок и повернул его, как вдруг дверь настежь распахнул старый Торвей, который взволнованно размахивал в воздухе письмом и кричал: «Это из Хаммерики, от него!»

Тогда тетя сбежала вниз, наскоро одетая, и завизжала от волнения. Трепещущими, нервными пальцами она разорвала конверт и в затаенном дыхании изучила содержимое.

«Это прислал Станвуд, — смеялась она, — здесь билеты в Америку и денежный перевод на пять фунтов!», а затем у нее начался истерический припадок, из-за которого пришлось звать жену зеленщика. Это было Рождество!

Глава III. Мои школьные товарищи Научите меня по-американски

Глава III. Мои школьные товарищи Научите меня по-американски

Оправдание, которое дядя Станвуд привел в объяснение своего пренебрежения к нам, было из ряда вон выходящим. Он покончил с этим вопросом, написав в своем рождественском письме: «Я был так занят и мне пришлось так тяжело, что у меня не было духу писать, пока я не собрал достаточно денег, чтобы прислать за вами. Я знаю, что вы, должно быть, очень волновались».

Однако его пароходные билеты мгновенно сделали нас знаменитостями в городе. «Бриндины уезжают!» — такая молва пронеслась повсюду. Я не могу вообразить себе большей славы, чем та, которую Соединенные Штаты завоевали в умах мужчин и женщин нашего маленького городка. Америка представлялась центром человеческих желаний, средоточием земного богатства, зеркалом блаженного рая. Если бы мы унаследовали графские титулы или были приглашены к двору королевы Виктории, вряд ли на нас обрушилось бы больше искреннего уважения, чем то, которого мы удостоились, когда стало известно, что мы отправляемся в «Штаты».

Было широко распространено мнение, что в Америке даже самый захудалый нищий получает золотой кафтан. Во время сборов, когда соседи заглядывали к нам, пока миссис Гирион заваривала горячий портер и угощала им гостей и тех, кто помогал собираться, вокруг нас создавалась такая Америка, которая соперничала с самой невероятной сказкой братьев Гримм.

«Да уж, — болтал старый Скроггс, — сказывают, чудесные там дела творятся в этой Хаммерике. Слыхивал я, будто они все свои медяки тратят на ириски да прочие сласти, золота-то у них вдоволь — настоящего золота! Пропасть его там, говорят!»

«Это точно, — вставила слово Мэгги, наша соседка. — И шансы есть у каждого. Двойная зарплата за самую пустяковую работу. Всякие яблоки и прочие вкусности. Дороги прекрасные, и все на велосипедах — они там такие дешевые! Говорят, солнце там светит постоянно, и дождей почти не бывает!»

В чьей-то памяти теплились предания, привезенные из Америки кем-то из побывавших там гостей. Помимо этих легенд, связанных с «золотом», «раем» и «легкой работой», существовало полдюжины янки-словечек, которые мы страшно любили повторять, словно тем самым мы обретали хоть малейшую причастность к этой удивительной стране. На школьном дворе мои товарищи натаскивали меня на эти слова, причем Билли Херд приговаривал: «Смотри, Ал, все эти янки всегда говорят в нос, вот так», и он продемонстрировал это гнусавым звуком, напоминавшим дребезжание натянутой струны пианино. «Ну вот, если собираешься стать американцем, говори так, это самый настоящий янки. А теперь давай-ка попробуй слово „кэнди“ (candy) — так они называют ириски по ту сторону океана. Только не забывай говорить в нос, как я».

Поэтому я глубоко засунул руки в карманы, «задрал нос», как мы называли дерзкий вид, и выдал с самыми преувеличенными интонациями: «Сэ-эй, ма-ам, хошь купит за деть центов ка-анди?»