«Три года в Калифорнии»

Объем труда, уже затраченного на приисках, почти не поддавался воображению. Каждая река и каждый ручей от края до края представляли собой кипящую жизнь картину; на речных косах шахтеры, разумеется, концентрировались в наибольшем числе, однако едва ли находилось русло, где не велись бы хоть какие-то работы, а флюмов было так много, что примерно на треть своей длины реки устремлялись по этим деревянным акведукам.

Самой густонаселенной частью приисков являлись высокие горные земли между реками, и здесь был перерыт весь край: каждый речной загон и овраг подвергся разведке золота, и всюду, где обнаруживались богатые прииски, вырастали города и поселки.

Сколь ни была юна Калифорния, в одном отношении она превосходила родную страну, ибо жизнь протекала столь стремительно, что здесь уже появились развалины и заброшенные деревни. В глухих местах попадались пришедшие в негодность хижины, брошенные хозяевами ради переселения в другие места; виднелись даже опустевшие и заброшенные селения из тридцати-сорока лачуг там, где добыча не оправдала первоначальных надежд основателей.

Труд, однако, не ограничивался исключительно горнодобывающими работами. Во многих местах склоны гор были изрезаны дорогами, строились мосты, вовсю функционировали бесчисленные лесопилки, большинство из которых приводились в движение паром; многие из них возвели в расчете на спрос на пиломатериалы еще до того, как вокруг появилось какое-либо население. Каждая малая долина в горах с пригодной для земледелия почвой уже обзавелась оградой и давала урожаи ячменя или овса; а для доставки речных вод на горные вершины к недоступным иным путем приискам прокладывались каналы, порой достигающие сорока или пятидесяти миль в длину.

Жизнь в большинстве своем была, конечно, суровой, но каждая деревня представляла собой миниатюрный город, где можно было жить в сравнительной роскоши. Даже в Даунивилле имелись театр и концертные площадки, бильярдные и разного рода салоны, ежедневная газета, горячие ванны и рестораны, где мужчины в красных фланелевых рубахах с голыми руками расстилали салфетки на испачканных грязью коленях и по полчаса изучали меню, прежде чем решиться заказать обед.

Однажды я сидел на камне у речки и делал набросок, когда заметил, что мне через плечо заглядывает крайне оборванный субъект. Без сомнения, это был самый истасканный и рваный человек из всех, что я видел за всю жизнь; даже его волосы и борода производили впечатление лохмотьев, полностью соответствовавших костюму. Он представлял собой совершенную карикатуру на старого шахтера и сам по себе выглядел живописно с любого ракурса.

Поля его старой бурой шляпы грозили соскольжить на плечи с минуты на минуту, а тулья, порвав всякую связь с донышком, образовывала сверху неровную окружность, кое-где украшенную прядями светло-каштановых волос; чтобы вся конструкция не развалилась под собственным весом, вместо ленты ее опоясывал кусок бечевки. Волосы длинными прядями спускались на плечи прямо и плоско, словно к макушке прибили носовой платок, а затем разорвали его на клочки; длинная борода того же покроя обрамляла лицо цветом с махагоновый стол. Его рубашка когда-то была красной фланелевой — она и теперь оставалась фланелевой, во всяком случае то, что от нее уцелело, — но в весьма потрепанном виде. На полпути к локтям болтались какие-то обрывки, заставлявшие думать, будто некогда у него имелись рукава; однако они, по-видимому, пали жертвой времени и непогоды, которые потрепали и остальные части одеяния, заодно превратив первоначальный алый цвет в различные оттенки малинового и пурпурного. Оставшейся части рубашки почти хватало до пары — не брюк, но вещиц того же материала на еще более продвинутой стадии разложения, о которых лучше и вовсе не упоминать. Некогда у него наверняка были штаны, но, полагаю, он их износил; я невольно задумался о том, какими невероятными они должны были предстать утром, когда он пришел к выводу, что носить их больше нельзя. Осмелюсь предположить, он бы и рад их натянуть, но, возможно, они настолько изобиловали дырами, что он не знал, в какую из них просунуть ноги. Его сапоги достигли как раз этой стадии, и признать в них обувь было бы предельно совестливым поступком. Кожи в них оставалось куда меньше, чем дыр, и называть их сапогами они уже не имели никакого права.

Это был мужчина лет тридцати-сорока, и, несмотря на лохмотья, во внешности его не было ничего грязного или отталкивающего; напротив, лицо его оказалось весьма красивым и привлекательным, с налетом изысканности, сразу наводившим на мысль, что он привык к благопристойному обществу. Следовательно, манера его обращения меня не удивила. Он немного поговорил со мной, и я нашел его весьма забавным и обходительным малым. Он оказался немецким доктором, хотя в его произношении едва улавливался иностранный акцент.

Участок, на котором он трудился, находился милях в двух вверх по реке, и его артель, по его словам, являлась одним из величайших курьезов края. В нее входили два американца, два француза, два итальянца, два мексиканца и мой потрепанный приятель, бывший единственным человеком в артели, знавшим какой-либо язык, кроме родного. Он состоял капитаном артели и генеральным переводчиком для всей этой толпы. Я охотно поверил ему, когда он сказал, что держать их в повиновении — тяжкий труд и что в его отсутствие работа вовсе встает, а потому он сейчас спешит обратно к своему участку. Но перед тем как покинуть меня, он произнес: «Я видел, как вы делали набросок с тропы, и спустился, чтобы попросить вас об услуге».

В лохмотьях порой бывает не меньше тщеславия, чем в великолепных нарядах; и ему от меня требовалось сделать его зарисовку — во всех лохмотьях и во всей красе, ровно таким, каков он есть. Изучить столь яркий образ было как раз тем, чего хотел я сам, так что я назначил ему встречу на следующий день и между тем слезно умолял его даже не думать о том, чтобы расчесать волосы — судя по их виду, он действительно не делал этого уже давным-давно.

Впоследствии я узнал, что он был личностью известной и носил прозвище Летучий Голландец.

Как-то раз я проходил мимо его прииска, и зрелище это было еще то! Вавилонская башня рядом с ним — сущая мелочь. Вся его артель стояла по пояс в воде посреди реки, силясь возвести запруду из бревен. Американцы, французы, итальянцы и мексиканцы тянули в разные стороны огромное, неповоротливое бревно и осыпали друг друга самыми страшными проклятиями, к счастью, на незнакомых языках; меж тем их вдохновенный руководитель, Летучий Голландец, метался среди них и дико жестикулировал, пытаясь их успокоить и растолковать, что именно нужно делать. Он изъяснялся на всех современных языках сразу: то перекидывался испанским с французом, то английским с итальянцами, затем ругал собственный энтузиазм по-немецки и отчитывал их всех разом на разномастной смеси национальных ругательств, пока они наконец не останавливались в полном недоумении, и тогда Летучий Голландец, казалось, и сам готов был опустить руки от отчаяния. Но, обратившись к каждой нации в отдельности на их родном языке с парой пояснений, он убеждал их попробовать еще разок, после чего дело ладилось какое-то время, пока что-нибудь вновь не шло наперекос — и сцена с Вавилонской башней повторялась сызнова.

Что побудило Летучего Голландца собрать артель из столь разношерстного сброда и тратить столько сил на попытки заставить ее работать, сказать не берусь — разве что кроха того самого наивного тщеславия, что сквозило в его вычурной манере одеваться.

В окрестностях Даунивилла водилось немало французов, но держались они особняком. Столь немногие из них — даже среди людей порядочных — умели говорить по-английски, и столь мало кто из американских рудокопов понимал по-французски, что им почти никогда не доводилось работать вместе.

В обыденном общении при купле-продаже либо в расспросах и даче необходимых справок ни одна из сторон особо не терялась: пара обрывков английских фраз, словцо-другое на французском да изрядная доля пантомимы выручали их на любых переговорах.

Когда рядом случайно оказывался кто-то, способный послужить переводчиком, француз в нетерпении то и дело докучал ему вопросами: «Qu’est ce qu’il dit?» «Qu’est ce qu’il dit?» Это засело в ушах американцев сильнее всего остального, и «кескиди» в конце концов сделалось синонимом словечка «парлеву».

«Датчане» на приисках — под каковым наименованием числились всевозможные немцы — выказывали куда большую склонность сливаться с окружающим людом. Французов вечно заставали артелями, «датчан» же обычно встречали поодиночке, и они куда чаще сходились с американцами, нежели с земляками. Большей частью они превосходно изъяснялись по-английски, и не было среди них таких, кто не сумел бы выразиться предельно понятно.

Но проводя подобное сравнение между немцами и французами, было бы несправедливо упустить из виду то обстоятельство, что преобладающая часть первых имела за плечами преимущество пожить в Соединенных Штатах то или иное время, тогда как французы почти все до единого прибыли целыми кораблями прямо из родных краев.

Млях в тридцати выше Даунивилла возвышалась одна из высочайших гор на приисках. Вид с вершины, состоявшей из нескольких выстроившихся в ряд скалистых пиков, точно зубья пилы, считался одним из красивейших в Калифорнии, и мне страстно хотелось взглянуть на него; однако гора лежала на самом краю обжитых мест, и ближе к ней, чем Даунивилл, не нашлось бы ни лагеря, ни постоялого двора. Впрочем, француз, в доме которого я гостил, обмолвился, что на днях сюда спустится его приятель-рудокоп и он меня с ним сведет. Назавтра тот явился за провизией, и я с радостью ухватился за возможность вернуться вместе с ним.

Тропа тянулась вдоль реки безотлучно и выдалась прекрутой, местами едва ли не столь же скверной, как «Мыс Горн». У француза имелся вьючный мул, нагруженный запасом провизии, с которым тот намаялся сверх всякой меры. Обращаться с вьюками он умел столь скверно, что груз то и дело съезжал, требуя перевязки и закрепления. В одном месте, где от тропы к реке шел крутой спуск футов в сто, весь груз сорвался с креплений и грянулся оземь. Единственной вещью, впрочем, скатившейся с узкой тропы, оказался бочонок с маслом: он запрыгал вниз по склону, пока не достиг подножия, где одним махом сдобрил маслом всю поверхность крупной плоской скалы посреди реки. Француз спустился в обход, дабы подобрать то, что уцелело, я же остался перевьючивать ношу. Без дальнейших происшествий к наступлению темноты мы добрались до хижины моего спутника, где застали его напарников за хлопотами по ужину — и ужин вышел что надо: располагая лишь простейшими припасами из муки, окорока и говядины, просто поразительно, какое отменное блюдо умудрялся состряпать француз.

Выкурив бесчисленное множество трубок, я вытянулся на полу, задрав ноги к печурке, и проспал как убитый до утра; после чего, получив от француза указания насчет дороги, я тронулся в путь штурмовать гору. Хижина примостилась у подножия одного из отрогов, на которые расходилась гора, и отстояла от вершины миль на восемь.

Добравшись примерно до середины подъема, я заприметил предприятие по измельчению кварца, приткнувшееся в чрезвычайно крутом месте, где с уступов низвергался бурный ручей. В склоне холма была высечена полка, на которой красовалась хижина, а прямо под ней вовсю трудились две «растеры».

То были простейшего толка приспособления для перемалывания кварца. Они представляли собой круглые площадки футов десяти-двенадцати в диаметре, вымощенные плоскими камнями, по которым кварц крошили два огромных тяжелых валуна; их таскал по кругу запряженный мул, привязанный к горизонтальному брусу, к которому те также крепились.

Кварц раздробляли на мелкие куски еще до того, как отправить в растеру, а для облегчения процесса требовался постоянный приток воды, так что в процессе помола масса походила на густую белую грязь. У мексиканцев, вовсю использовавших этот механизм, имелся способ определять готовность кварца: они растирали его между указательным и большим пальцами одной руки, а другой трогали мочку уха; и когда кварц приобретал ту же мягкую бархатистую гладкость, считалось, что он измельчен достаточно, после чего золото извлекали путем амальгамации с ртутью.

В этом месте был проделан немалый труд. Кварцевая жила залегала ярдами на несколько сотен выше расет, и от нее по склону горы была проложена двухпутная рельсовая дорога для доставки кварца вниз. Груженая вагонетка должна была затаскивать пустую наверх; однако дорога выглядела столь крутой, казалось, пущенная вниз вагонетка не остановится уже до самой реки, лежавшей в двух-трех милях внизу.

Сама жила в ту пору не разрабатывалась; я застал на месте лишь одного человека, приставленного гонять двух мулов на «растерах». Он сказал мне, что подъем отсюда столь тяжкóк, что до моего возвращения стемнеет, и уломал меня переночевать у него, а трогаться на заре.

В последнее время ночи стояли довольно зябкие, а здесь — и подавно; впрочем, при помощи пылающего костра нам удалось обустроить ночлег с удобствами. Я улегся перед огнем в предвкушении доброго сна, но посреди ночи проснулся от пробирающего до костей холода. Дело в том, что бревенчатая хижина по сути являлась лишь срубом из бревен, щели между которыми никто и не думал заделывать, да к тому же разыгрался настоящий ураган. Место, где стояла хижина, продувалось насквозь, и порывы ветра хлестали по ней и сквозь нее так, будто намеревались унести нас всех.

Эта приятная обстановка продлилась два дня, в течение коих я просидел в хижине арестантом, ибо напористый ветер не позволял устоять на ногах снаружи, а лютый мороз сковал льдом лужи в протекавшем рядом ручье. Хижина служила хилым укрытием: ветер гулял по ней вволю, сдувая со стола оловянные тарелки прямо во время обеда, а мощные порывы, залетая в трубу, набивали жилище дымом, золой и тлеющими углями. Два таких дня выдались прескверными, но благодаря карандашу и паре-тройке старых романов мне удалось переждать непогоду.

На третий день шторм утих, и, пусть еще морозная, погода выдалась на редкость солнечной и ясной. Отправляясь в поход на вершину горы, сперва мне довелось карабкаться по рельсовому пути, доходившему до гребня хребта, где кварц выходил наружу массивными пластами. Оттуда начинался пологий подъем на вершину милях в четырех по каменистой почве, напоминавшей свежезамощенную дорогу и заросшей жестким кустарником по пояс. Путешествие по этим местам делалось еще прелестнее оттого, что они кишели гризли, чьи следы попадались мне везде, где земля была способна запечатлеть их лапы. Наконец я достиг подножья исполинских каменных громад, венчавших верхушку горы, и продолжить подъем удавалось лишь карабкаясь по длинным осыпям рыхлых, остроугольных камней всех размеров. С каждым шагом вперед я съезжал назад шага на полпоры: камни ускользали из-под ног, вызывая всеобщую возню от макушки до низа. Одолев это место ценой немалых мук для голеней и башмаков, я очутился на скальном уступе, над коим в сорока-пятидесяти футах маячил точно такой же, путь к которому преграждала новая осыпь сыпучих камней; и протратив около часу на штурм череды подобных участков, я добрался до подножия гигантской стены из монолитной скалы, венчавшей вершину горы. Чтобы достичь низшей точки на гребне возвышавшейся надо мной отвесной стены, мне предстояло преодолеть футов пятнадцать-двадцать карабкаясь как придется, причем перспектива сорваться сулила мало радости, ведь в случае падения меня унесло бы в пропасть вместе с лавиной рыхлых обломков и камней. Даже стоя на месте, раздумывая, как именно взобраться по выступающим уступам и намечая маршрут перед броском, я почувствовал, как камни под ногами поехали; понимая, что медлить нельзя, я полез наверх и после изнурительной борьбы вырвался на гребень. Впрочем, то была еще не вершина — я очутился лишь между зубьями пилы; однако мне удалось одолеть один из пиков по узкой, шириной фута в полтора полке, косо взбиравшейся по лицу скалы. Тут я присел насладиться открывшимся видом, и поистине труд мой стоил вознаграждения: панорама вокруг поражала необъятностью и величием. Я окинул взглядом на сотню с лишним миль гористые, заросшие соснами пределы «Приисков», где по очертаниям гор легко узнавал многие из мест, где побывал. За ними лежали просторы долины Сакраменто, в которой русла рек угадывались по тянущимся вдоль берегов рощам, а за равнинами отчетливо синел Прибрежный хребет.

По другую сторону, откуда я вел восхождение, отвесно обрывалась скала футов в двухстах вышиной, у подножия которой в вечной тени белели сугробы. Горы на этом направлении выглядели суровее и голее, а за ними проступали белоснежные пики Сьерра-Невады. Воздух поражал кристальной чистотой — казалось, атмосфера вовсе отсутствовала, а удаленные предметы рисовались столь живо и отчетливо, что несведущий в таких климатах человек с трудом поверил бы в их истинную дальность. Дьявольская гора, причудливо изломанный пик неподалеку от Сан-Франциско, лежавший в трехстах с лишним милях от места моего стояния, проглядывала со всей отчетливостью, с какой в ясный день в Англии видишь горы в пятидесяти-шестидесяти милях.

Прелесть пейзажа, коренившаяся главным образом в его просторах, неизмеримо выигрывала оттого, что созерцался он с такой заоблачной высоты. Возникало ощущение парения в небесах, в отрыве от всякой связи с дольним миром. Абсолютное одиночество этих мест давило на психику, становясь еще зловеще от то и дело разносившихся гулких раскатов: какой-нибудь отломившийся от массива кусок породы с грохотом несся вниз в поисках более смиренного упокоения. Разрушение гор шло непрерывно: едва затихнув в вышине, заунывный рокот падения сменялся новым обвалом. Дул пронзительный ветер, холод пробирал до костей, так что, пробыв наверху с часок, я совсем закоченел и озяб. Спускаться со столь превознесенной точки было делом щекотливым и куда более опасным, нежели карабкаться наверх; тем не менее я справился без происшествий и затемно достиг хижины моего знакомого рудокопа.

Тут обнаружилось, что за время моего отсутствия прибыли трое мужчин с ранчо, устроенного ими в небольшой долине милях в тридцати глубже в горах. Никаких других белых людей в той стороне не водилось, и эта хижина являлась ближайшим к ним жильем. Они пригнали шесть или семь вьюков сена для несчастных животных, что несли бессменную вахту на «растерах».

ГЛАВА XVI.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВНИЗ ПО РЕКЕ — ДОБЫЧА ЗОЛОТА — «ФЛОРИДА-ХАУС» — МУЗЫКАНТ С ШАРМАНКОЙ — «НА МЕЛЕ» — СКЛОННОСТЬ СТРАТЕЙ К БРОДЯЖНИЧЕСТВУ — МОНЕТА — ЭКСПРЕСС-КОМПАНИИ — СЛАТ-РЕЙНДЖ — ЛАГЕРЬ — «БРЕВЕНЧАТАЯ ПЕРЕПРАВА».

Назавтра я возвратился в Даунивилл; а поскольку погода делалась сырой и неприятной, и мне вовсе не улыбалось застрять столь высоко в горах с приходом сезона дождей, я пустился в обратный путь вниз по реке к приискам подоступнее.

Выйдя из поселка, я ступил на тропу, вившуюся вдоль речного берега несколько миль, прежде чем устремиться вверх на горный кряж. Прямо под городком гора обрывалась круто и гладко, и по ней вилась тропа футах в трехстах-четырехстах над рекой. То была простая натоптанная стезя — столь узкая, что вдвоем не разойтись, и почти без единого куста или дерева, способного помешать человеку скатиться с нее прямиком в реку.

При встрече вьючных караванов на этом участке разъехаться стоило невероятных трудов. «Нисходящий поезд», шедший порожняком, разумеется, был обязан уступать дорогу. Мулы прекрасно сознавали собственные права. Те, что несли поклажу, упрямо держались тропы, тогда как пустые карабкались на склон, где замирали столбом, пока остальные не пройдут мимо. Впрочем, нередки были случаи, когда нагруженного мула сталкивали с тропы, и он летел в пропасть. Для бедного животного эта поездка неизменно оказывалась последней. Поклажу извлекали в том или ином виде, а останки павших мулов на скалах внизу служили предостережением всем будущим путникам. Всего несколькими днями ранее здесь ехал всадник, как вдруг по какой-то причине его мул оступился и сорвался с тропы. Мул, разумеется, пополнил коллекцию скелетов предшественников, а самого седока спасло лишь то, что его некстати подхватил куст — единственный предмет на пути, способный удержать от гибели.

Миновав это место, тропа ближе жалась к скалам у кромки воды; и хоть путь выдался ухабистым, прелесть дороги скрашивали бесчисленные лагеря старателей, попадавшиеся на пути, и созерцание разнообразных способов золотодобычи. На протяжении многих миль река текла в череде флюмов, где крутились бесчисленные водяные колеса, приводившие в движение всяческие насосы и прочие приспособления для экономии труда. Русло реки кипело старателями, а в крутых берегах то тут, то там чернели ряды из двадцати-тридцати туннелей, из коих непрерывным потоком выходили люди, катившие тачки с породой к реке на промывку в длинных томах.

У Гудирс-Бар, довольно крупного селения, тропа покидала реку и взбиралась на гору, слывшую крутейшей в той округе, и со своей стороны я был готов в это поверить. Мне встретилось несколько встречных пешеходов, страстно желавших узнать, близок ли низ. Я же с не меньшим жаром допытывался, близок ли верх, ибо сосновый бор стоял столь густой, что вверх удавалось разглядеть лишь клочки зигзагообразной тропы далеко в вышине.

Примерно на середине подъема, у разрыва в склоне, я обнаружил новехонькую бревенчатую хижину у ручейка. Ее украшала вывеска величиной с саму избушку, где значилось: «Флорида-Хаус»; а поскольку вечерело, а до следующего жилища было еще пять миль, я решил заночевать здесь. Содержал дом итальянец — или «эйтальянец», как выражаются по ту сторону Атлантики. При нем имелась жена-янки с оравой детишек, а уровень удобств соответствовал обычным для таких мест стандартам.

В ту ночь я оказался единственным постояльцем; когда после ужина мы уселись у огня с трубками, хозяин, малый компанейский, разговорился. Он поведал любопытную историю своих капризных приключений в Калифорнии, а заодно о фермерских трудах в Штатах, где провел последние годы. Затем, перебирая прошлое дальше, он обмолвился, что несколько лет прожил в Англии и Шотландии, и отзывался о тамошних местах так, будто знал их как свои пять пальцев. Мне стало любопытно, в каком же качестве столь зачурённый с виду субъект исходил все города королевства, но он явно уклонялся от расспросов, и я не стал настаивать. В моем воображении он тем не менее крепко связался с разномастными гипсовыми бюстами Наполеона, герцога Веллингтона, сэра Вальтера Скотта и прочих знаменитостей. Мне чудилось, будто я вижу всю эту скульптурную галерею у него на макушке, и так и подмывало заорать: «Картины!» — дабы посмотреть на эффект.

Вечером он поинтересовался, не желаю ли я послушать музыки, добавив, что слегка бренчит на итальянской скрипке. Я ответил, что с удовольствием, тем более что такого инструмента не знал. Единственной народной скрипкой на моей памяти была шотландская, и я уповал, что его инструмент окажется иным; однако ж меня здорово позабавило, когда под этим именем скрывалась не кто иная, как старая добрая шарманка. Она напомнила мне о доме пуще всего услышанного за долгое время. При первых же звуках статуи, само собой, растворились, уступив место образу несчастной обезьянки в красном мундире, пространные же странствия моего приятеля по Соединенному Королевству обрели самое исчерпывающее объяснение, и мне показалось весьма вероятным, что сладкие трели его итальянской скрипки доводилось слышать и раньше. Он исполнил с десяток классических мотивов; впрочем, шарманчанная музыка обладает тем свойством, что ее избыток утомляет; и я даже обрадовался, когда парочка струн лопнула — к вящей, правда, досаде хозяина, у коего не нашлось замен.

Шарманщик не шарманщик, а малый он был преприятный и общительный. Могу лишь надеяться, что все собратья по ремеслу таковы (быть может, оно и есть, стоило б только узнать их поближе) и в конце концов добиваются столь же почтенного положения в жизни, величая свои инструменты итальянскими скрипками и приберегая их для услады близких друзей.

Я держал путь к Слат-Рейндж, что лежала ниже по реке, но на другой день дошел лишь до Оук-Вэлли, прошагав последние мили с пареньком из южных штатов, которого нагнал в дороге. Он сообщил, что промышлял на приисках в Даунивилле, а теперь спешит к товарищам в местечко милях в тридцати отсюда.

К ужину он не явился, чего я сперва не заметил за общим столом, покуда хозяин не спросил, не собирается ли парень, прибывший со мной, ужинать, намекнув, что тот, часом, не «на мели», не «полный банкрот» — Anglicé, без гроша в кармане. Сам я по его беседе ничего подобного не заподозрил, однако, выйдя на улицу и поинтересовавшись причиной его отсутствия, с неохотой услышал в ответ, что состояние финансов ему этого не позволяет. Я заявил ему словами мистера Тутса, что «это совершенно неважно», и притащил в дом, где остальная братия и особенно хозяин без церемоний отчитали его за дурацкую затею ложиться спать натощак лишь из-за того, что он «на мели», выдав заодно полезные наставления, как вести себя в подобных обстоятельствах впредь, — несколько присутствовавших мужчин поведали, как сами попадали в такую переделку и, честно в том признавшись, были встречены как желанные гости везде.

Быть «на мели» в том, что касалось сиюминутного комфорта, на приисках волновало меньше, чем где бы то ни было. Здесь не существовало безработицы: каждый занимал себя сам и всегда мог рассчитывать на щедрую плату за дневной труд. Но несмотря на отсутствие оправданий для состояния «на мели», людей в таком положении находилось пруд пруди. Повсюду слонялись толпы ленивых бездельников без единого доллара в кармане; иные же доводили себя до ручки, спуская время и деньги на участки, не приносившие барыша, либо постепенно проматывали средства в скитаниях по краю и разведке золота, вечно недовольные средними приисками и теша надежду отыскать что-нибудь получше. Мало кто из старателей оседал на одном месте надолго, и изрядная часть населения беспрерывно кочевала. Почти на всех приисках мне попадались люди, виденные мной прежде в других местах. Иных я встречал часто: казалось, они только тем и занимались, что бродили по стране, довольствуясь расспросами старателей на разных приисках, «как идут дела», но сами и не думали утруждать себя разведкой.

Звонкая монета ценилась на вес золота — вернее, почти целиком оседала у картежников, которым она была необходима для удобства ведения дел. Обычные расчеты велись золотым песком, причем в каждой лавке имелись весы, на коих старатель отсыпал из кошелька из оленьей кожи столько золота, сколько требовалось для оплаты.

В розничной торговле золото принимали из расчета шестнадцать долларов за унцию; но в городах и селениях, в конторах банкиров Сан-Франциско и экспресс-компаний, его скупали по более высокой цене — в зависимости от качества песка и степени спроса на него для переводов в Нью-Йорк.

Служба «экспресса» в Соединенных Штатах возникла сравнительно недавно и поначалу ограничивалась пересылкой небольших ценных бандеролей. С открытием золота в Калифорнии нью-йоркские экспресс-конторы немедленно учредили филиалы в Сан-Франциско и тут же включились в пересылку золотого песка в монетный двор Филадельфии и по разным углам Штатов по поручению калифорнийских владельцев. Естественным следствием подобных оборотов стало то, что вскоре они принялись продавать собственные векселя на Нью-Йорк, а также скупать и переправлять золото за собственный счет.

Их агентства имелись в каждом крошечном поселке на приисках, пользуясь безусловным доверием общества: там принимали вклады от старателей и прочих лиц, а также продавали векселя на Атлантическое побережье. Фактически, помимо изначальных услуг экспресса по доставке грузов и пакетов и содержания собственной независимой почты, они сделались самыми настоящими банками, ворочая переводными операциями не хуже любого солидного финансового дома в стране.

Дефицит монет ощущался и в Сан-Франциско, так что в ход шли монеты всех стран для покрытия нехватки. Собственного монетного двора Калифорния еще не добилась, однако действовало Правительственное пробирное управление, выпускавшее крупные восьмиугольные золотые монеты достоинством в пятьдесят долларов — грубо сработанные кругляши вдвое массивнее кроны; в то же время пяти-, десяти- и двадцатидолларовые номиналы чеканились главным образом не на монетном дворе США, а выпускались частными конторами Сан-Франциско.

Серебро ценилось еще выше, а потому ходило по курсу, значительно превышавшему его номинал. Мелчайшей ходячей монетой была четверть доллара, но любой кругляк схожего размера принимался за ту же сумму. Франк ходил за четверть доллара, пятифранковая же монета — всего за доллар, что примерно соответствует ее реальной стоимости. Естественным следствием приема франков с наценкой в 25 процентов от подлинной цены стал их массовый ввоз и запуск в обращение. В 1854 году, впрочем, банкиры отказались их принимать, и они постепенно исчезли.

При перевозке золота из гор соблюдалась поразительная беспечность, и хотя его никогда не сопровождало ничего похожего на вооруженный эскорт, мне не довелось слышать ни об одной попытке нападения. Несколько раз я наблюдал, как курьер экспресса вез вниз партию золота из Даунивилла. Он и другой спутник, оба верхом на отличных лошадях, гнали мула с кожаными сумами, содержавшими фунтов двести-триста золота. Разумеется, они были хорошо вооружены; но пара грабителей, возникни у них такое желание, запросто могла уложить обоих винтовочными выстрелами в глухом лесу без малейшего страха быть разоблаченными. Сколь бы ни дурной славой пользовалась Калифорния, это доказывало, что она все же не столь дикий край, как полагали в общем, раз крупные партии золота вот так регулярно возили по уединенным горным тропам с куда меньшей охраной, нежели сочли бы нужной в иных уголках Старого Света.

Из Оук-Вэлли я спустился в Слат-Рейндж в компании американца, страстно желавшего показать мне свой тамошний лагерь. Спустившись по крутому склону горы, мы наконец вышли к реке; здесь она зажималась между громадами сланцевых скал, извивалась в русле и так круто скрывалась за отвесными выступами, что единовременно удавалось разглядеть лишь малую часть речного изгиба.

Час карабканья по остроугольным сланцам вдоль берега вывел нас к его лагерю — точнее, к месту, где они с напарниками устраивали ночлег на голых камнях, в углублении, столь затененном крутой горой, что солнце туда не заглядывало никогда. То было несомненно самое спартанское жилище в дичайшем и суровейшем из уголков, виденных мной на приисках. На грубой доске, положенной на два камня, красовались оловянные тарелки, кружки и прочая утварь, а пара плоских камней поодаль служила стульями. Повсюду, как водилось во всех лагерях старателей, валялось множество консервных банок из-под мяса, сардин и устриц, пустые бутылки всех форм и размеров, бесчисленные кости от окороков, рванье и прочий хлам. Вокруг закопченного пятна, явно служившего очагом, громоздились котелки и сковороды, мешки с мукой и бобами и прочая провизия вместе с разномастными жестянками и бутылками, содержимое коих угадывалось лишь при осмотре, ибо на приисках все выворачивалось наизнанку: масло могло храниться в банке с надписью «свежие омары», чай — в коробке из-под пороха, а соль — в тарелке для сардин.

Никакого подобия палатки или лачуги не наблюдалось: в укрытии от зноя не было нужды, поскольку место пребывало в вечной тени горы, а по ночам каждый заворачивался в одеяло, обустраивая постель на гладчайшем и мягчайшем куске скалы, какой удавалось отыскать.

Этот участок реки отличался богатством: золото залегало в мягкой сланцевой породе между пластами и в расселинах.

Мой приятель с напарниками трудились на запруде перед лагерем; река, оттесненная от половины собственного русла, ревела бешеным пенным потоком. В нее вписали огромное водяное колесо, приводившее в движение несколько насосов, а футах в двух над ним лежала поваленная сосна, служившая мостом. Река достигала в ширину тридцати футов, а дерево толщиной в полтора фута сохраняло первозданный вид — круглое и гладкое наощупь, к тому же непрерывно орошаемое брызгами от колеса, висевшего столь близко, что его почти можно было коснуться на ходу. Оступись кто и свались в воду, шансов выплыть у него имелось столько же, кабы он угодил под гребные колеса парохода; а какой-нибудь господин со слабенькими ногами и нервами, окажись он вынужден пересечь такой мост, наверняка перекинул бы ноги верхом и перебирался бы ползком. Впрочем, на приисках подобные «бревенчатые переправы» составляли столь обычный тип мостов, что к ним привыкали все и вышагивали точно канатоходцы; более того, преодоление столь скользкого и трудного препятствия таило в себе долю приятного азарта.

ГЛАВА XVII.

МИССИСИПИ-БАР — КИТАЙСКИЙ ЛАГЕРЬ — КИТАЙСКИЕ СТАРАТЕЛИ: ИХ МЕХАНИЧЕСКИЕ ПРИСПОСОБЛЕНИЯ — КИТАЙЦЫ В КАЛИФОРНИИ — СЕЗОН ДОЖДЕЙ — НАВОДНЕНИЕ НА РЕКЕ — НЕВАДА-СИТИ — МЕТЕЛЬ — ИСТОЩЕНИЕ ЗАПАСОВ — «БРОШЕННАЯ» ПОРОДА.

Находясь в этом лагере, я спустился по реке на две-три мили к местечку под названием Миссисипи-Бар, где трудилась артель китайцев. Пролазив с час по каменистым берегам и перебравшись через реку туда и обратно с полдюжины раз по сосновым бревнам, я наконец очутился среди сынов Неба.

Трудилось их тут человек сто пятьдесят, обитавших целой деревней из мелких палаток, сбившихся на скалах в кучу. В русле реки они разрабатывали участок при помощи запруды. Запруда, замечу здесь, это сооружение, сперва пересекающее реку до половины, затем идущее вдоль течения и возвращающееся к тому же берегу, отводя таким манером кусок русла без нужды в более разорительной операции подъема всей реки целиком во флюм.

Китайская запруда достигала в длину двух-трех сотен ярдов и сооружалась из крупных сосновых стволов, уложенных друг на друга. Им должно было стоить немалых трудов ворочать такие громадины в подобном месте; однако они выказывали исключительную изобретательность в применении механики, особенно в умении сосредоточить усилия множества людей на одной точке.

Среди них имелись китайцы поблагороднее, несомненно направлявшие работы и платившие рядовым рабочим жалкое жалованье — по крайней мере жалкое по меркам Калифорнии. Китайца можно было нанять за два, от силы три доллара в день любому, кто находил их труд соразмерным; однако работавшим здесь платили, по всей вероятности, еще меньше, ибо общеизвестно: целые корабли с китайцами прибывали в страну на положении невольников у богатых соотечественников из Сан-Франциско, которые сразу по прибытии переправляли их на прииски под началом агента, держа в повиновении с помощью некоего таинственного небесного влияния, вовсе не зависящего от законов страны.

Они завозили на прииски для своих нужд запасы китайской провизии и одежды, отчего все добытое ими золото оставалось в руках соотечественников, почти не принося пользы остальному обществу через обычные торговые каналы.

Фактически китайцы образовали обособленный класс, обогащавшийся за счет страны и выкачивавший львиную долю ее скрытых богатств, не внося притом соразмерного их численности вклада в процветание общины, частью коей они являлись.

Любой член общества должен существовать, удовлетворяя нужды других; если же человек не делает этого и не имеет собственных потребностей, кроме обеспечиваемых им самим, от него нет проку соседям; когда же вдобавок он снижает производительность края, он становится прямым убытком пропорционально захваченному общему достоянию, превращаясь в общественное бедствие.

Что справедливо для индивида, справедливо и для класса; и хотя китайцы, безусловно, вносили свой вклад в производство и потребление у себя на родине, огромная часть населения Калифорнии видела в них лишь разрушительное начало применительно к этой стране.

Разумеется, не до конца — столь многочисленная масса не могла обособиться настолько, чтобы полностью не зависеть от остальных; но выгода, извлекаемая страной от их присутствия, слишком дорого оплачивалась вывезенным ими золотом; целесообразность же изгнания всех китайцев из штата долго обсуждалась и в печати, и в легислатуре; однако восторжествовали принципы американской конституции: страна оставалась открытой для всего мира, и китайцы пользовались равными правами с наиболее привилегированными нациями. Кое-где на приисках, впрочем, старатели придерживались собственных взглядов на сей счет,

J. D. BORTHWICK DELT. M & N HANHART, LITH.

CHINESE CAMP IN THE MINES

и не пускали китайцев в свои ряды; но в целом их не трогали, поскольку те довольствовались разработкой столь бедных участков, отнимать которые никто не считал нужным.

Этот участок на Юбе оказался грандиознейшим предприятием из всех, за которые они когда-либо брались.

В своей работе они тратили массу избыточного труда, и их индивидуальные усилия по сути равнялись нулю по сравнению с другими старателями. Артель белых из пятнадцати-двадцати человек построила бы запруду на этом участке и выработала его за два-три месяца, тогда как сотня с половиной китайцев возилась вокруг весь сезон и не одолела и половины.

Механические приспособления не отличались привычным для приисков грубым простором: они выглядели затейливо и весьма искусно, но расточали уйму труда и к тому же страдали крайней неэффективностью.

Применявшиеся ими здесь насосы являли тому пример. Они строились по принципу цепного насоса, где цепь набиралась из деревянных брусков дюймов по шести с шарнирным соединением, с поперечными планками посредине под ковши площадью около шести квадратных дюймов. Шарниры точно входили в зацепление со спицами малого колеса, вращаемого китайцами с каждого бока на миниатюрной беговой дорожке о четырех спицах на той же оси. Как образчики плотницкого ремесла они выглядели миловидно, но в роли помп смехотворны: они перекачивали лишь жалкую струйку воды; цепь даже не заключалась в короб — она просто лежала в наклонном желобе, так что больше половины емкости ковшей терялось понапрасну. Американский старатель, затратив десятую долю труда на изготовление подобных игрушек, установил бы в реке водяное колесо для привода черпакового насоса, выбрасывавшего за полчаса больше воды, чем двадцать четыре китайца за день с дюжиной этих хрупких поделок. Их лагерь поражал чистотой: проходя сквозь него, я застал немало народу за туалетом — они брили головы или плели друг другу косички; но большинство ужинало, усевшись на скалах группками по восемь-десять человек вокруг занятных черных котелков и плошек, откуда они зачерпывали пищу палочками. Посредине красовалась бадья с рисом. То составляло их главную пищу, и пожирали ее с ненасытной жадностью. Окинув головы назад, они подносили широкую чашу к разинутым ртам и быстрым движением палочек в другой руке заставляли рис течь в глотку сплошным потоком.

Мне поступало несколько приглашений к обеду, но я отклонил любезность, предпочтя роль зрителя. Рис выглядел аппетитно, да и прочая снедь наверняка отличалась чистотой, но вид имела весьма сомнительный и вовсе не возбуждал аппетита. В лавке я застал лавочника, спавшего на циновке. Он представлял собой лоснящуюся грязную тушу вроде ощипанного жирного поросенка с гладко выбритой головой, за исключением косички. Трубка для опиума покоилась в его руке, а лампа по-прежнему горела рядом, так что, полагаю, он уже пребывал на седьмом небе. Лавка походила на прочие старательские магазинчики своей свалкой съестного и одежды, но все, кроме сапог, было китайским. Это единственная черта варварского костюма, заимствуемая китайцем, причем он неизменно носит их исполинского размера — под стать простору прочих одежд.

Следующим пунктом моего маршрута стал Вамбас-Бар милями ниже по реке; оттуда я собирался вернуться в Неваду, поскольку сезон клонился к закату и на хорошую погоду полагаться больше не приходилось.

В самый же день моего отъезда хлынул дождь, поливший такими потоками, что я отложил отправление. Ливень не прекращался несколько дней, и мне не оставалось ничего, кроме как сидеть на месте, ибо река стремительно вздулась и сделалась абсолютно непроходимой. Теперь ее ширина составляла ярдов восемьдесят, и она ревела бурной стремниной с валами высотой в несколько футов. Некоторые старатели выше по течению, уповая на затянувшуюся сухую погоду, не убрали из реки флюмы, и теперь их несло вниз, разбитыми в щепки, вместе с бревнами и целыми соснами; натыкаясь на препятствия, те порой торчком взмывали из воды. Зрелище стояло величественное: река казалась взбунтовавшейся ради обретения независимости и отмщения за все узы, наложенные на нее, — она крушила флюмы, запруды и мосты, увлекая прочь всё попадавшееся на пути.

Дом, в котором я остановился, был единственным в округе и представлял собой нечто среднее между лавкой и пансионом. В нем жили несколько рудокопов, а также пара-тройка застрявших из-за непогоды путников вроде меня. То была небольшая тесовая хижина на скале прямо над рекой, но все же достаточно высоко от воды, чтобы не опасаться наводнения. Мы находились вблизи устья ручья, однако в одну из ночей всерьез ждали, что жилище отправится в плавание вниз по течению. Застрявшие выше по течению плавучие бревна заклинило, отчего русло изменилось, и вода хлынула мимо угла избы, стоявшей на сваях. Вода поднялась дюймах в двух от пола; поскольку она волокла за собой бревна и камни, мы боялись сноса свай, после чего всё строение немицельно соскользнуло бы со скал в бушующую в нескольких футах внизу реку. На торце имелось маленькое оконце для спасения, и его вынули, дабы не терять времени при часе икса, а наготове держали топоры, чтобы проломить заднюю стенку хижины, примыкавшую к terra firma. Ночь выдалась непроглядно темной, лютой и дождливой, так что перспектива сидеть на мокрых скалах до утра прельщала мало; однако мысль о смыве в реку пугала еще сильнее, и засыпать не рискнул никто — вода уже почти подступала к полу, а малейший подъем вмиг разнес бы всю богадельню, так что бдительность была превыше всего. К счастью, изба мужественно выстояла до рассвета, когда часть постояльцев покончила с угрозой, поднявшись вверх по ручью и расчистив завал из бревен, отводивший воду.

После прекращения дождя нам пришлось прождать два дня, пока река не спала настолько, чтобы переправиться без серьезного риска; на третий же день вместе с попутчиком до Невады я преодолел переправу в маленьком челноке — впрочем, не без труда, ибо река оставалась полноводной и забитой бревнами и плавником. Высадившись на другом берегу, мы двинулись напрямик вверх по склону горы и вскоре вышли на возвышенность, где обнаружили быстро тающий под лучами все еще жаркого солнца снег.

Мы прибыли в Неваду после полутора суток грязевых ванн, но погода стояла ясная и солнечная, суля возвращение сухого сезона. Продлилось это, впрочем, недолго: вскоре разыгралась свирепая метель, и около трех недель кряду мели снег, шли дожди и стояли морозы, а снежный покров не сходил с земли, достигая трех-четырех футов в глубину. Подобная погода сделала дороги непроезжими, отрезав подвоз припасов из Мэрисвилла или Сакраменто, и цены на любую провизию взлетели до небес. При таком слое снега старатели не могли работать, и в целом вырисовывались тяжелые времена. Мука невероятно подорожала даже в Сан-Франциско: несколько капиталистов затеяли спекуляцию с мучным монополированием, скупая каждый прибывший корабль и удерживая цены. В Неваде ее продавали по доллару за фунт, а в дальних горных селениях выдавали поштучно, пока не иссякли запасы, втрое или вчетверо дороже. Во многих местах народ бедствовал от голода и невозможности добыть свежие припасы. В Даунивилле оставшаяся горстка людей перебивалась ячменем, чей малый запас счастливо хранился там на корм мулам. Несколько человек погибли в снегу, пытаясь выбраться из отдаленных горных лагерей; двое или трое расстались с жизнью возле ранчо моего приятеля-итальянца, шарманщика, доставляя муку в лагеря на реке; а в некоторых местах люди спасались от голодной смерти, питаясь собаками и мулами.

Люди продолжали со всех сторон стекаться в Неваду, выгнанные голодом из собственных лагерей; все они приносили с собой одни и те же рассказы о голоде и лишениях и были рады добраться до места, где можно было раздобыть еду. Город, служивший убежищем для шахтеров с отдаленных приисков, сильно переполнился; а поскольку из-за такой погоды никакие работы вестись не могли, населению оставалось лишь развлекаться кто как мог. Театральная труппа давала представления каждую ночь при полном аншлаге; игорные залы работали на полную мощность; по сути, каждый день походил на воскресенье из-за множества людей, которых можно было увидеть слоняющимися без дела, играющими в карты и азартные игры.

Хотя суровая погода на время прервала горные работы, для шахтеров в целом это тем не менее стало поводом для радости, поскольку во многих местах можно было работать только тогда, когда в оврагах бурно течет вода, и в сухой сезон люди нередко занимались тем, что намывали и сваливали кучи породы в ожидании обилия воды зимой, чтобы промыть ее. Обычно это делалось на ровных участках и в оврагах, где вода появлялась только сразу после сильных дождей. Было легко отличить кучу свеженамытой породы от кучи «хвостов», или уже промытой земли, и подобная собственность была совершенно неприкосновенной: золото чувствовало себя там не менее — а пожалуй, и более — в безопасности, чем если бы оно уже лежало в кармане владельца. В каком бы месте человек ни намыл кучу породы, он мог оставить ее без каких-либо опасений за ее сохранность и отправиться в другую часть страны, будучи уверенным, что найдет ее в целости и сохранности, когда вернется промывать, как бы долго ни отсутствовал.

ГЛАВА XVIII.

ОТПРАВЛЕНИЕ В САН-ФРАНЦИСКО — ПУТЕШЕСТВИЕ — НАВОДНЕНИЕ — МЭРИСВИЛЛ — РАВНИНЫ ПОД ВОДОЙ — СКВАТТЕРЫ, ОСТАВШИЕСЯ БЕЗ КРЫШИ НАД ГОЛОВОЙ — САКРАМЕНТО — ПЛАВАНИЕ ПО УЛИЦАМ — МЕРТВЫЕ КРЫСЫ — САН-ФРАНЦИСКО — ИЗМЕНЕНИЯ С ПРОШЛОГО ГОДА — ХОРОШАЯ ПОГОДА — КЛИМАТ.

Мне нужно было вернуться в Сан-Франциско в это время, и это путешествие оказалось едва ли не самым неприятным из всех, что я совершал. Дороги становились все хуже и хуже и были совершенно непроходимы для дилижансов или повозок. Почту доставляли курьеры экспресса, но никакого другого сообщения не существовало. Кратчайший путь в Сан-Франциско — через Сакраменто — был абсолютно неприемлем, и единственным способом добраться туда было ехать через Мэрисвилл, расположенный примерно в пятидесяти милях оттуда, у слияния рек Юба и Фезер.

Я отправился в путь во второй половине дня вместе с другом, который тоже ехал вниз и знал дорогу, что было довольно удобно, так как тропы скрывались под тремя или четырьмя футами снега. Иногда, впрочем, нам доводилось пользоваться узкой тропинкой, вытоптанной другими путешественниками; и хотя в тот день мы прошли всего двенадцать миль, на этом расстоянии мы постепенно выбрались из снега и спустились в края грязи, слякоти и дождей. Мы ночевали в придорожном доме, где обнаружили двадцать или тридцать шахтеров, изгнанных голодом из собственных лагерей, а утром возобновили путешествие под непрекращающимся проливным дождем. Грязь была глубже щиколотки, но настолько хорошо разбавлена водой, что не доставляла особых неудобств при ходьбе, тогда как у подножия каждой небольшой лощины приходилось брести по пояс в воде; ведь мы уже покинули горнодобывающие районы и пересекали холмистую местность между горами и равнинами, где вода не стекала так быстро.

Когда мы добрались до единственной крупной реки на нашем пути, оказалось, что мост, служивший обычно переправой, снесло, а берега с обеих сторон были затоплены на значительное расстояние. Когда воды было меньше, поперек русла свалили сосну, но теперь она скрывалась под потоком воды на два-три фута в глубину, и единственным свидетельством ее присутствия были торчавшие ветки, указывавшие ее направление через реку.

Переправляться через столь вздувшуюся реку по столь призрачному мосту было не слишком приятно, но делать было нечего; поэтому, нарезав палок, чтобы нащупывать ими опору под водой, мы брели до тех пор, пока не добрались до исходного берега реки, где нам пришлось ступить на сосновый ствол и преодолевать его как получится, придерживаясь за ветки, притом что вода бурлила почти по пояс. Нам предстояло пройти так футов пятьдесят или шестьдесят, но дальний конец бревна поднимался почти к самой поверхности воды и вывел нас на остров, с которого нам нужно было перейти на сушу через заросли кустарника, скрытые под четырьмя футами воды.

Ближе к вечеру мы прибыли на ранчо примерно в двадцати милях от Мэрисвилла, которое сделали конечным пунктом нашего дневного перехода. Мы насквозь промокли под дождем и измазались в грязи, но сухой одежды раздобыть было нельзя; так что нам пришлось провести еще одну ночь под гидропатической процедурой, естественным следствием которой стало то, что утром мы чувствовали себя отекшими и затекшими во всех суставах. Впрочем, пройдя небольшое расстояние, мы избавились от этого ощущения, получив новую порцию ливня, продолжавшего лить так же сильно, как и прежде.

Равнины, до которых мы теперь добрались, почти полностью ушли под воду, и в каждой впадине земной поверхности приходилось переходить вброд заилистую протоку соответствующей глубины — порой выше пояса. Дорога лишь кое-где угадывалась, и мы придерживались ее главным образом ориентируясь на дома, видневшиеся на расстоянии нескольких миль друг от друга.

В каких-то шести милях от Мэрисвилла мы пересекли Юбу, которая представляла собой здесь широкую бурную реку шириной в сто ярдов. Нас перевезли на небольшой лодке, причем пришлось подниматься вверх по реке почти на полмили, чтобы попасть к пристани на другом берегу. Я был не против снова оказаться на твердой земле, каковой она ни была, ибо лодка представляла собой плоскодонное узкое создание размером и формой с гроб и совершенно не годилась для такой работы. Волны поднимались настолько высоко, что мы с величайшим трудом избежали затопления, а все навыки плавания в таком течении ни для кого не закончились бы ничем хорошим.

От этого места до Мэрисвилла местность была затоплена еще сильнее. Мы миновали несколько повозок, которые в тщетной попытке подняться к горам с припасами безнадежно увязли в грязи на дне лощин, и из воды торчали лишь обода колес.

Мэрисвилл — город довольно значительный: будучи расположенным у начала судоходства, он служит складом и отправным пунктом для обширного горнодобывающего района, лежащего к северу и востоку от него. Он хорошо распланирован на широкие улицы с множеством крупных кирпичных и деревянных зданий, а земля, на которой он стоит, находится на высоте десяти или двенадцати футов над обычным уровнем реки. Но когда мы брели к нему, мы обнаружили, что та часть города, которая ближе всего к реке, полностью затоплена, вода доходит почти до первых этажей домов, а жители передвигаются на лодках. Однако на улицах, расположенных в глубине, дела обстояли не так плохо; можно было передходиться, не залезая выше щиколоток. Внешний вид этого места сквозь пелену сильного дождя выглядел далеко не обнадеживающе. Первая мысль, посетившая меня при его виде, была о ревматизме, а вторая — о лихорадке с ознобом; тем не менее я был рад оказаться здесь, хотя бы для того, чтобы снова испытать ощущение надетой сухой одежды.

Я узнал, что несколько человек утонули в разных частях равнин, пытаясь пересечь те или иные огромные заводи или протоки, подобные тем, что мы миновали по дороге; в то время как скот и лошади гибли в изобилии и умирали от голода на изолированных островках, с которых не было спасения.

Впрочем, на следующий день я вдоволь насмотрелся на это, плывя на пароходе в Сакраменто. Расстояние составляет пятьдесят или шестьдесят миль через сплошные равнины, но теперь они больше напоминали огромное внутреннее море.

Было бы трудно держаться речного русла, если бы не деревья, видневшиеся по обеим сторонам, и многочисленные лачуги скваттеров, которые обычно строились на местах с высоким берегом, возвышавшимся над водой, хотя во многих случаях не было видно ничего, кроме крыши хижины.

На крышах хижин и сараев, на кучах дров или на деревьях сидела домашняя птица, безмятежно ожидавшая своей участи; в то время как свиньи, коровы и лошади сбились в кучу по колено в воде на любом мало-мальски возвышенном участке, предлагавшем место для стоянки, и медленно умирали от истощения. Сами скваттеры были заняты тем, что вывозили в лодках все имущество, какое могли, а возле тех хижин, обитатели которых еще не были полностью залиты водой, сбоку крепилась лодка как средство спасения для бедняг, которые, когда пароход проплывал мимо, выглядывали из дверей сущей олицетворением скорби и отчаяния. Мы увидели двух мужчин, решительно сидевших на крыше своей хижины, причем вода подступала почти к самым их ногам; к дымовой трубе была привязана лодка, чтобы воспользоваться ею, когда дела примут совсем скверный оборот, но они, судя по всему, были полны решимости выстоять до конца, если это возможно. Они выглядели донельзя несчастными, хотя и не хотели в этом признаваться, поскольку кричали нам весьма фальшивое и безрадостное «ура», когда мы проплывали мимо.

Убытки, понесенные этими поселенцами, были огромны. Сама по себе неприятность оказаться на время согнанными с лица земли в небольшой лодке была достаточно скверной; но то обстоятельство, что большая часть их мирского достояния плавала вокруг них в виде туш их бывшего домашнего скота, должно было скорее способствовать падению их духа. Впрочем, калифорнийцы невосприимчивы ко всем подобным невзгодам — они подобны индийской резине: чем сильнее их бросают оземь, тем выше они поднимаются впоследствии.

Было трудно вообразить, какое количество дождя и снега должно было выпасть, чтобы столь обширная территория оказалась под водой; и хотя погода теперь налаживалась, и дождь шел не так непрерывно или сильно, должно было пройти еще немало времени, прежде чем воды спадут, поскольку выпавшему в горах снегу еще предстояло стечь вниз, и он продолжал подпитывать наводнение.

Город Сакраменто находился в столь плачевном положении, в каком город вообще может находиться.

Единственной сухой землей, которую можно было увидеть, была вершина дамбы, возведенной вдоль речного берега перед городом; все остальное представляло собой воду, из которой поднимались дома, или по крайней мере их верхние этажи. Все улицы превратились в бесчисленные каналы, заполненные лодками и баржами, осуществлявшими привычные перевозки; лодочники за плату промышляли на улицах вместо кэбов, а независимые джентльмены передвигались, отталкиваясь шестами на плотах или на импровизированных лодках, сделанных из пустых ящиков. В одной части города, где вода была недостаточно глубокой для общего судоходства, использовался весьма любопытный способ передвижения. Пары лошадей впрягали в крупные плоскодонные лодки, и множество таких повозок, перевозивших пассажиров или грузы, можно было видеть курсирующими вокруг: то мчащимися сквозь фут-другой грязи, которую лошади разбрызгивали во все стороны, барахтаясь в ней, то садясь на мель и подскакивая на каком-нибудь сухом участке, то снова изящно скользя по поверхности воды настолько глубоко, что лошадиные спины почти скрывались под ней.