«Три года в Калифорнии»

На борту умерло всего два человека, и, отдавая должное доктору, должен сказать, что причиной смерти ни в одном из случаев его не считали. Один случай произошел с молодым человеком, который, пока доктор лечил его от лихорадки, тайком сам лечился большими дозами скверного бренди, принимаемыми с завидной регулярностью — благо у него под кроватью имелся порядочный запас. Полтора суток — и с ним было покончено. Второй случай был куда более печальным. Это был молодой шведа — такой хрупкий, женоподобный парень, что казался совершенно чужеродным элементом среди грубых и шумных персонажей, составлявших остальную часть компании. За несколько дней до нашего отплытия из Сан-Франциско в Панаму прибыл пароход со множеством случаев холеры на борту. В Панаме произошло немало смертей, и среди жителей царила изрядная паника. Швед заболел лихорадкой, как и все мы, но в нем не было ни душевных, ни физических сил, чтобы противостоять недугу в таких обстоятельствах; а страх перед холерой овладел им настолько, что он твердил: у него холера и этой ночью он от нее умрет. Его причитания были жалостнейшими, но любые попытки успокоить его оказались тщетными. Вскоре он впал в бред и в безумии скончался до рассвета. Ни у кого из нас не было медицинских познаний, чтобы точно определить, от чего он умер, но все сходились во мнении, что он сам себя до смерти испугался. Заупокойную службу по нему прочитал помощник суперкарго, многие же пассажиры заглянули на церемонию лишь для вида, оставив свои карточки, а как только его спустили за борт, возобновбили прерванную игру; причем происходило это в воскресное утро. В дальнейшем капитан запретил любые карточные игры по воскресеньям, однако на протяжении всего путешествия почти половина пассажиров проводила весь день и пол ночи за любимой игрой в «покер», похожей на хвастовство, в которой они бессовестно жульничали друг с другом, провоцируя бесконечные ссоры; впрочем, до драки они никогда не доходили по той причине, как мне казалось, что, поскольку каждый носил при себе нож-боуи, перспектива получить клинок противника между ребрами удерживала любого от того, чтобы вытащить собственный или учинить хоть какое-то насилие.

У бедняги шведа не было на борту друзей; никто не знал, кто он, откуда родом и вообще ничего о нем; и потому несколько дней спустя после его смерти капитан распорядился продать его вещи с аукциона, причем роль аукциониста исполнял один из пассажиров, бывший прежде таковым в Штатах.

В ту пору лица, занимавшиеся перевозкой пассажиров на парусных судах из Панамы в Сан-Франциско, то и дело пускались на величайшие мошенничества. Желающих поскорее ухватиться за любую возможность добраться до Калифорнии в Панаме толкалось столько, что заполнить пассажирами любое старое корыто не составляло никакого труда; а прибыв в Сан-Франциско, люди обычно бывали слишком заняты зарабатыванием долларов, чтобы поднимать шум из-за перенесенного в пути обращения.

Многие суда отправлялись в путь с грузом пассажиров, самым бессовестным образом обделенным провизией, причем даже то, что имелось в наличии, отличалось наихудшим качеством; и нередко из-за нехватки самого необходимого для жизни им приходилось в бедственном положении заходить в промежуточные порты.

Мы очень скоро убедились, что наше судно не стало исключением. Первые несколько дней мы питались сносно, но постепенно съестные припасы заканчивались один за другим; и к тому времени, как прошло две недели пути, у нас не осталось абсолютно никакой еды и питья, кроме соленой свинины, заплесневелой муки и дурного кофе — ни горчицы, ни уксуса, ни сахара, ни перца или чего-либо подобного, что могло бы сделать эту пищу хоть сколько-нибудь съедобной. Можно представить, как восхитительно было по выздоровлении от лихорадки, когда естественным образом тянет на что-нибудь вкусное, не иметь в качестве питательного деликатеса ничего лучше кашицы из затхлой муки, поданной в самом натуральном виде.

Среди пассажиров царило сильнейшее возмущение. Толпа калифорнийских эмигрантов — не те люди, с которыми стоит шутить, и мысль сбросить суперкарго за борт обсуждалась вполне серьезно; но, к счастью для себя, он обладал даром убеждения и сумел внушить им, что его вины тут нет.

Мы бы зашли в какой-нибудь порт за припасами, но такой стряпни, как у нас, на борту хватало, и мы предпочитали выжать из нее максимум, чем терять время на заход к побережью, где так часты штили и слабые ветры.

Время от времени мы добывали морскую свинью и ели ее. Печень была лучшей частью и единственной, которую обычно употребляли в пищу: она напоминала свиную и оказалась вовсе неплоха. Раньше мне часто доводилось пробовать это мясо в море; оно невероятно жесткое, жилистое и волокнистое, похожее на самый худший стейк, какой только можно вообразить, и прежде я находил его едва съедобным, когда его тщательно маскировали соусами и специями. Но теперь, после столь долгого лечения соленой свининой, стейк из морской свиньи казался мне восхитительным блюдом даже без каких-либо приправ, подчеркивающих его природные достоинства.

Мы провели в море около шести недель, когда заметили вдали корабль, шедший в том же направлении, что и мы, и капитан решил подойти к нему на веслах и попытаться раздобыть кое-что из того, в чем мы так остро нуждались. Среди пассажиров поднялось страшное волнение; все хотели плыть с капитаном в шлюпке, но, дабы избежать обвинений в предвзятости, он отказался брать кого бы то ни было, кроме тех, кто сядет за весла. Я оказался одним из четырех добровольцев, и мы покинули судно под шумные наказы не забыть сахар, говядину, патоку, уксус и так далее — словно всякий просил о том, о чем тосковал больше всего. На борту было четверо или пятеро французов, которые горячо умоляли меня достать им хотя бы одну бутылку масла.

грести пришлось долго, поскольку незнакомец вовсе не спешил ложиться в дрейф ради нас; а догнав судно, мы обнаружили, что это шотландский барк, также направлявшийся в Сан-Франциско, шедший без пассажиров, но в делах продовольственных едва ли не столь же убогий, как и мы сами. Ничем поделиться с нами он не мог, однако капитан пригласил нас к обеду, и мы приняли приглашение с величайшим удовольствием. Было воскресенье, и обед, разумеется, оказался лучшим из всего, что они могли состряпать. Он состоял лишь из свежей свинины (остатков их последнего поросенка) и пудинга; но с горчицей к свинине и сахаром к пудингу он показался нам самым роскошным пиром. Не имея в скором будущем перспектив повторить подобное трапезное удовольствие, мы выжали из представившейся возможности всё. По правде говоря, мы вычистили стол дочиста. Уж не знаю, что думал о нас шотландский шкипер, но если бы он действительно мог поделиться с нами хоть чем-то, то та жадность, с которой мы уничтожили его обед, наверняка растопила бы его сердце.

Вернувшись к нашему кораблю с пустой шлюпкой, мы были встречены шеренгой вытянутых лиц, глядевших на нас сверху вниз через борты. Ни слова не было сказано, поскольку они наблюдали в подзорную трубу, как мы отходили от другого судна, и видели, что в лодку ничего не передали; а когда мы расписали великолепный обед, который только что умяли, лица вытянулись еще сильнее и приобрели такое удрученное выражение, что упоминать об этом казалось актом бессмысленной жестокости.

Но в конце концов наша скудная пища не доставляла нам больших страданий: мы привыкли к ней, к тому же плавание в Калифорнию не было похоже на путешествие в любое другое место. Каждый был настолько уверен в том, что сколотит там баснословное состояние за невероятно короткий срок, что уже строил планы на его будущее наслаждение, и текущие трудности с невзгодами не воспринимались должным образом.

Время проходило вполне приятно; все были настроены бодро, а среди такого множества мужчин всегда находились те, кто развлекал остальных. Многие неизменно были заняты тем, что меняли или продавали свои сюртуки, шляпы, сапоги, сундуки или любые другие вещи, какими владели. Думается, едва ли кто-нибудь сошел на берег в Сан-Франциско в том единственном комплекте одежды, в каком он прибыл из Панамы; едва ли нашелся хоть один предмет из чьего-либо гардероба, который за время нашего плавания не побывал бы в собственности каждого пассажира на корабле.

На борту находился один сварливый старый англичанин, который громогласно изрыгал крутизну добрых английских ругательств к великому удовольствию некоторых американских пассажиров, ибо английский матерный стиль сильно отличается от того, что принят в Штатах. Этот старик служил мишенью для всевозможных розыгрышей. У него была привычка засыпать днем в самых неожиданных местах, и когда звонил обеденный колокол, он обнаруживал себя связанным по рукам и ногам. Ему зашивали рукава сюртука, а затем спорили с ним на крупные суммы, что он не сможет надеть его и снять меньше чем за минуту. Ему подсовывали сигары с порохом внутри; короче говоря, шуткам над ним не было конца, и главным весельем, по-видимому, было слышать, как он ругается, что он и делал от всей души. Он вечно воображал себя больным и утверждал, что спасти его может только хинин; но хинин, как и все остальное на борту, давно кончился. Впрочем, один пассажир завернул в бумажки муку с солью и вручил их старику под видом хинина, сказав, будто только что отыскал их при разборе своего сундука. После этого у старика постоянно осведомлялись о здоровье, на что тот заявлял, что хинин приносит ему огромную пользу и его аппетит заметно улучшился.

В конце концов его довели до того, что он стал расхаживать с обнаженным ножом-боуи в руке, угрожая учинить страшную расправу над всяким, кто к нему пристанет. Но даже это не принесло ему покоя, а сам он был столь невыносимо ворчливым старым негодяем, что встряски, которые ему устраивали, казались мне абсолютно необходимыми, чтобы держать его в тонусе.

После донельзя долгого перехода, в течение которого нас преследовали лишь штили, слабые ветры да тяжелые встречные штормы, мы вошли в Золотые Ворота гавани Сан-Франциско с первым и единственным попутным ветром, выпавшим на нашу долю, и бросили якорь напротив города около восьми часов вечера.

ГЛАВА III.

САН-ФРАНЦИСКО — ВИД ДОМОВ — РОСТ ГОРОДА — ПЛАЗА — КОРАБЛИ НА УЛИЦАХ — ЖИЗНЬ — ЧИСТИЛЬЩИКИ ОБУВИ — РЕСТОРАНЫ — ОТЕЛЕЙ.

Вход в гавань Сан-Франциско пролегает между отвесными скалистыми мысами шириной около мили, получившими название Золотые Ворота. Сама гавань представляет собой обширное водное пространство, достигающее в ширину в самом широком месте двенадцати миль, а в длину — сорока или пятидесяти миль, постепенно сужаясь, пока наконец оно не превращается в обыкновенный ручей.

На северном берегу в гавань впадает Сакраменто — крупная река, в которую несут свои воды все остальные реки Калифорнии и которая судоходна для крупных судов вплоть до города Сакраменто, на расстояние почти в двести миль.

Город Сан-Франциско раскинулся на южном берегу, почти напротив устья Сакраменто, в четырех-пяти милях от океана. Он построен на полукружном заливе шириной около двух миль, у подножия гряды мрачных песчаных холмов, кое-где покрытых низким кустарником. До открытия золота в этих краях он состоял лишь из нескольких небольших домов, занятых коренными калифорнийцами, и пары иностранных купцов, промышлявших вывозом шкур и рогов. Гавань также служила излюбленным местом пополнения запасов воды для китобойных судов и военных кораблей, крейсировавших в той части света.

Ко времени нашего прибытия в 1851 году от первоначального поселка не осталось почти никаких следов. Все свидетельствовало о новизне, и большая часть города производила впечатление временного, наскоро сколоченного пристанища, состоящего из самой пестрой смеси зданий, какую только можно вообразить. Одни представляли собой простые палатки, возможно, с деревянным фасадом, достаточно прочным, чтобы нести вывеску владельца; другие состояли из листов цинка на деревянном каркасе; имелось множество домов из гофрированного железа — убожайших на вид строений, обычно окрашенных в коричневый цвет; встречалось немало привезенных из Америки домов, все, разумеется, белых с зелеными ставнями; попадались и мрачные китайские постройки, а время от времени — солидные кирпичные здания. Но подавляющее большинство составляли неописуемые, бесформенные, лоскутные сооружения, при возведении которых листы железа, дерево, цинк и брезент использовались без разбора; в то же время то тут, то там посреди ряда подобных строений высился корпус корабля, который когда-то вытащили на берег, а теперь использовали под склад, причем каюты были переоборудованы под конторы или иногда под пансионы.

Холмы поднимались от берега столь круто, что для быстрого расширения города просто не оставалось места, а поскольку участки ценились тем дороже, чем ближе они находились к причалам, первичное разрастание города пошло вглубь залива. Дома уже строились на сваях почти на полмили дальше первоначальной линии прилива; именно так корабли, выброшенные на берег и застроенные вокруг, оказались столь полностью оторванными от своей стихии. Холмы сложены из очень рыхлой песчаной почвы, а потому их было легко срыть настолько, чтобы на них можно было строить; а то, что срезали с холмов, шло на засыпку пространства, отвоеванного у залива. Это было проделано в таких масштабах, что в наши дни вся деловая часть города Сан-Франциско стоит на твердой земле, где еще несколько лет назад на якоре стояли крупные корабли, а то, что тогда было линией прилива, теперь находится более чем в миле вглубь суши.

Главная улица города тянулась примерно на три четверти мили, и на ней располагалось большинство контор банкиров, главные магазины, лучшие рестораны, а также бесчисленные питейные и игорные заведения.

На Плазе — большой открытой площади — стоял единственный уцелевший дом старого Сан-Франциско: небольшой коттедж из высушенного на солнце кирпича. Две стороны Плазы были застроены самыми внушительными зданиями в городе: некоторые из них были кирпичными и насчитывали несколько этажей; другие, хотя и деревянные, представляли собой крупные сооружения с красивыми фасадами, имитировавшими камень, и почти каждое из них служило игорным домом.

Разбросанные по холмам над городом, казалось бы, наугад, но строго на отведенных участках вдоль улиц, обозначенных пока лишь грубыми загородками, ютились жилища самого разного толка: красивые трех- и четырехэтажные деревянные дома, аккуратные коттеджи, железные постройки и бесчисленные палатки.

Арендная плата зашкаливала, а за деньги едва ли можно было найти прислугу; вести домашнее хозяйство решались лишь те, кого не пугали расходы, да кому посчастливилось иметь при себе семьи. Население, однако, состояло главным образом из одиноких мужчин, и стандартный образ жизни сводился к тому, чтобы снимать какую-нибудь комнату для ночлега, а питаться в ресторанах. Но даже отдельная комната была дорогим удовольствием, и чаще мужчины спали прямо в своих магазинах или конторах. Что до постели, то на этот счет никто не церемонился; ночлег на столе или на полу был обычным делом, а о простынях вспоминали редко. Каждый был слугою самому себе, да вдобавок собственным грузчиком. Ничего удивительного не было в том, чтобы увидеть респектабельного пожилого джентльмена, какого-нибудь отца семейства, который у себя дома пришел бы в ужас от подобной мысли, как он сам открывает с утра свой магазин, берет метлу, выметает его, а затем принимается чистить собственные ботинки.

Ремесло же чистки обуви зародилось и развивалось стремительно. Оно было монополизировано французами и процветало главным образом на Плазе, на длинном ряду ступеней перед игорными домами. Поначалу условия были не ахти какие. Нужно было встать одной ногой на ящичок, пока француз, устроившийся ступенькой ниже, трудился над ней. Вскоре появились кресла, а поскольку чистильщики работали в паре, время экономилось за счет одновременной чистки обоих ботинок. Любопытно было смотреть на тридцать или сорок мужчин, сидевших в ряд в самом оживленном месте города, пока им чистили ботинки, в то время как еще столько же ожидали своей очереди. Следующим нововведением стало предоставление утренних газет во время процедуры; и наконец, братия чистильщиков обуви, идя в ногу с прогрессивным духом времени, открыла салоны, обставленные рядами удобных кресел на возвышении, где клиенты сидели и читали новости или любовались собой в зеркало на противоположной стене. Стандартная плата за чистку ботинок составляла двадцать пять центов, английский шиллинг — наименьшую сумму, о которой стоило упоминать в Калифорнии.

Впрочем, в 1851 году дела еще не доходили до такой степени утонченности, чтобы внешний вид мужской обуви имел хоть какое-то значение.

Что касалось простой еды и питья, жизнь была вполне сносной. Рынки изобиловали всевозможной дичью — олениной, лосятиной, антилопами, мясом гризли и неисчислимым разнообразием пернатой дичи. В гавани кишела рыба, а река Сакраменто была полна великолепного лосося, не уступавшего по вкусу шотландским речным собратьям, хотя внешне не столь безупречного — с несколько неуклюжим хвостом.

Овощи были не столь многочисленны. Картофель и лук, лучшие в мире, составляли главную опору. Остальные овощи, хоть и редкие, удавались в равной степени великолепно и достигали гигантских размеров. Свекла весом в сто фунтов, напоминавшая стволом дерева, не считалась диковинным экземпляром.

Дикие гуси и утки в изобилии водились по берегам залива, и многие мужчины, преимущественно англичане и французы, которые на родине с презрением отнеслись бы к идее продажи дичи, здесь пустили свои охотничьи навыки в дело и превратили ружья в источник неплохого дохода. Знакомый мне француз добыл дичи на полторы тысячи долларов всего за две недели.

Имелось два-три французских ресторана, почти не уступавших лучшим заведениям Парижа, где самый дешевый обед стоил три доллара; однако существовало и множество отличных французских и американских заведений, где можно было питаться куда скромнее. Недостатка в хороших отелях не ощущалось, но цены в них поражали воображение своей безумностью; и хотя они представляли собой хрупкие деревянные постройки без вычурных фасадов, их убранство отличалось той показной роскошью, что свойственна модным отелям Нью-Йорка. По правде говоря, все места общественного досуга были обставлены и декорированы с варварским великолепием, завалены дорогими предметами французской мебели, заставлены огромными зеркалами, сверкали позолотой, великолепными люстрами, золотыми и фарфоровыми безделушками, что создавало ощущение роскошной изысканности, странно контрастировавшей с внешним видом и занятиями завсегдатаев.

Сан-Франциско демонстрировал колоссальный запас жизненной энергии, спрессованный в тесных границах, а в каждом действии повседневной жизни чувствовалась целеустремленность. За неделю там проживали интенсивнее, чем за год в большинстве других мест.

За месяц или год в Сан-Франциско совершалось больше тяжелого труда, вынашивалось и воплощалось больше спекулятивных планов, зарабатывалось и спускалось больше денег, чем где-либо еще; здесь происходило больше купли-продажи, больше резких поворотов судьбы, больше еды и питья, курения, сквернословия, азартных игр и жевания табака, больше преступности и разврата и в то же время — большего прогресса в деле общего процветания, богатства и цивилизованности, чем любая община того же размера на земном шаре могла бы показать за тот же промежуток времени.

Привычный размеренный темп обычной человеческой жизни оказался слишком медленным для калифорнийцев в их яростной погоне за богатством. Самым долгим сроком, какой кто-либо принимал в расчет, был месяц. Деньги давали в долг, а дома снимали поминутно — простите, по месяцам; проценты и арендная плата неизменно выплачивались ежемесячно и вперед. Все договоренности заключались на месяц, за который перемены и случайности происходили в таких масштабах, что никто не желал связывать себя долгими обязательствами. За месяц весь город мог сгореть дотла, а на его месте мог процветать совершенно новый. Колебания цен на товары были столь постоянными, а характер ведения дел — столь опрометчивым и спекулятивным, что ни о какой стабильности не могло быть и речи, а вечно меняющийся облик улиц, где дома беспрестанно сносились и возводились заново, символизировал столь же непостоянную фортуну их обитателей.

Улицы являли собой картину сумасшедшей суеты и возбуждения. Тротуары были завалены горами товаров перед и без того тесными магазинами; люди проносились мимо с таким видом, будто на их плечах лежал груз всех дел Калифорнии; другие стояли кучками на углах улиц; тут и там в грязи валялся пьяница, упиваясь жизнью с тем же безмятежным видом, будто он всего лишь свинья; старые старатели, вероятно направлявшиеся домой, слонялись вокруг, разглядывая все подряд во всем великолепии своего старательского убранства, ревностно оберегая каждый дюйм своих длинных волос и развевающихся бород и каждую крупицу калифорнийской грязи на своих рваных рубахах и разномастных панталонах как доказательство того, что они по меньшей мере «видали слона».

Толпы недавно прибывших французов маршировали в сторону приисков, сгибаясь под тяжестью снаряжения — ранцев, лопат, кирок, жестяных тазов для промывки, пистолетов, ножей, шпаг и двустволок. Одеяла были перекинуты через плечи, а тела увешаны жестяными кружками, сковородками, кофейниками и прочей утварью, к которой крепились топорик и запасные сапоги. Топливом для толп китайцев, направлявшихся на прииски в гигантских плетеных шляпах, служили бамбуковые шесты на плечах; с обоих концов свисала невообразимая смесь горнорудного инструмента, китайских корзин и коробок, огромных сапогов и прочих китайских «штуковин», назначение которых мог понять лишь соотечественник. Все они горланили разом, болтали и щебетали на своем ужасном жаргоне, производя шум, напоминающий гогот стаи гусей. Нескончаемыми потоками двигались телеги, запряженные великолепными лошадями и груженные товарами со всего света, а всадники носились взад и вперед, не проявляя ни малейшей заботы о собственной и чужой жизни.

То тут, то там слышались голоса двух-трех аукционеров, расхваливающих свои товары с характерным калифорнийским исступлением, в то время как их соседи по ремеслу звонили в колокольчики, собирая толпу; оглушительный дисгармоничный звон дополняли полдюжины духовых оркестров, горланивших разные популярные мотивы из стольких же игорных домов. Посреди всего этого шума зазывалы конкурирующих речных пароходов расхваливали превосходства своих судов во всю мокроту легких примерно так: «Один доллар сегодня до Сакраменто на великолепном пароходе “Сенатор”, самом быстром судне, провернувшем колесо от Длинного причала, с пуховыми подушками и матрасами из конского волоса, красного дерева дверями и серебряными петлями. Сегодня на борту восемь молодых леди, владеющих всеми мертвыми языками, и ни одного цветного от носа до кормы!» Тут из засады выходил конкурент, и оба принялись поливать друг друга грязью на изысканнейшем калифорнийском сленге на радость восхищенной толпе.

У входа в игорный дом, подняв одну ногу на ступеньку, стоял хорошо одетый молодой человек и перекидывал золотой шарик на ноге, играя в наперсток на радость толпе разинувших рот простофиль, кто-нибудь из которых обязательно должен был клюнуть. Неподалеку отирался малолетний негодяй лет четырнадцати-пятнадцати, стоявший за бочкой и затеявший на ее крышке нечто вроде наперсточной игры в три карты под названием «французское монте». Сначала он показывал лица карт и называл одну из них — скажем, туз пик — выигрышной, а затем, перетасовав их на крышке бочки, раскладывал в ряд рубашкой вверх и продолжал громко вещать толпе, что туз пик — это выигрышная карта и что он «готовится поставить с любым сто или двести долларов на то, что тот не отыщет туза пик». Иногда кто-нибудь, поглазев на фокус, решал, что нет ничего проще, чем угадать туза пик, и соответственно расставался со своей сотней долларов, после чего сорванец забирал деньги вместе с картами и исчезал в другом месте, будучи не столь глуп, чтобы повторять шутку слишком часто или играть на суммы меньше сотни долларов.

Тут же раздавались пронзительные голоса разносчиков газет, выкрикивавших свежие новости со всего света, и мальчишек с коробками сигар, предлагавших «лучшие гаванские сигары по биту за штуку, такие же хорошие, как в магазинах по четвертаку». «Бит» составлял двенадцать с половиной центов, или английский шестипенсовик, и на все, что можно было на него купить, толку было едва ли больше, чем от английского фартинга.

Вскоре можно было услышать: «Эй! Там заваруха!» (по-английски — драка), и народ устремлялся к месту событий со всех сторон. Аукционные залы, игорные дома, лавки и питейные заведения мгновенно пустели, а на улице собиралась толпа. Заваруха, скорее всего, сводилась лишь к недоразумению между джентльменами, решившими прибегнуть к арбитражу ножей или пистолетов; но если никто не был убит, толпа рассеивалась так же быстро, как и собиралась, возвращаясь к своим делам.

Некоторые главные улицы были застелены досками, как и та часть города, что покоилась на сваях; но там, где досок не было, грязь стояла по щиколотку, а во многих местах красовались рытвины, делавшие улицу почти непроходимой. Улицы служили общим приемником для любого мусора. Они были усыпаны обломками ящиков и бочек, кусками корзин, железными обручами, старыми жестянками и пустыми бутылками. Вблизи многочисленных еврейских лавок старьевщика они были густо усыпаны старыми сапогами, шляпами, сюртуками и панталонами, ведь большинство населения носило гардероб на собственных спинах, и когда покупалась новая вещь, старая, подлежащая замене, летела прямо на улицу.

Я часто удивлялся, почему никто из предприимчивых ребят из братства торговцев «старьем» не открыл дело в Калифорнии. Они могли бы заполучить целые корабли старого тряпья просто за труд подобрать его. Кое-что из этого, несомненно, не стоило хлопот, но на улицах ведомо валялись тонны выброшенной одежды, которую, как мне кажется, сообразительный торговец старьем сумел бы пустить в дело. Калифорния часто слыла знаменитой тремя вещами — крысами, блохами и пустыми бутылками; однако старая одежда вполне могла пополнить этот список.

Все вокруг кишело крысами чудовищных размеров; ночью едва ли удавалось пройтись, не наступив на них. Они уничтожали уйму имущества, и хороший крысолов стоил своего веса в золотом песке. Однако мне известны случаи, когда первоклассные фокстерьеры в городе Сакраменто (который по части крыс уделывал Сан-Франциско в два счета) до того пресыщались убийством грызунов, что переставали считать это забавой и позволяли крысам бегать у них под носом, даже не удостаивая их взглядом.

Что до остальных трудолюбивых крошечных зверушек, они представляли собой страшную напасть. Полагаю, они были аборигенами здешних песчаных почв. Обычным делом было увидеть, как джентльмен неожиданно задирает рукав сюртука или штанину брюк и торжествующе улыбается, прихлопнув маленького мучителя. После нескольких недель проживания в Сан-Франциско в этом деле неизбежно обретался изрядный навык.

Что до последнего предмета — пустых бутылок, — их огромные кучи, сваленные по всевозможным закоулкам, наводили на мысли об истинно жутких масштабах потребления спиртного. Пустые бутылки были так же обыкновенны, как кирпичи, и из них можно было бы выстроить крупный город.

Внешний вид людей, представлявших собой этакую всемирную выставку человечества, отличался крайним любопытством и разнообразием. Тут были китайцы во всем великолепии небесно-голубых или пурпурных узорчатых шелковых курток и узких желтых атласных рейтуз, черных атласных туфлей с толстыми белыми подошвами и белых гетр; с веерами в руках и прекрасно заплетенными блестящими косами, свисавшими до самых пят из-под алых тюбетеек с золотыми пуговками на макушке. Это были франты-китайцы; низы же «поднебесных» облачались обычно в невероятно широкие синие ситцевые куртки и мешки — иначе штаны назвать было нельзя, — а на головах носили огромные плетеные колокола, которые вполне сошли бы за семейную корзину для белья.

Мексиканцы были весьма многочисленны и носили национальные костюмы: ярко раскрашенные сарапе элегантно накидывались на левое плечо, по внешней стороне брюк тянулись ряды серебряных пуговиц, причем штанины обычно оставляли расстегнутыми, чтобы виднелись свободные белые подштанники, а в тисненых кожаных крагах красовался нож-боуи с серебряной рукоятью.

Англичане предпочитали охотничьи пиджаки, янки с восточного побережья — неизменные черные сюртуки, черные панталоны и черные атласные жилеты; в то время как ньюйоркцы, южане и французы щеголяли в новейших парижских фасонах.

Те же, кто не придерживался прежнего стиля одежды, предавались всей экстравагантной вольнице калифорнийского костюма, принимавшего любые формы, какие только подсказывал каприз. Никто не мог выглядеть столь причудливо, чтобы привлечь к себе хоть какое-то внимание. Преобладающей модой среди отребья была красная или синяя фланелевая рубашка, широкополые шляпы любых мыслимых форм и расцветок, а также брюки, заправленные в высокие сапоги.

Пистолеты и ножи обычно носились за поясом на спине, и отсутствие их было скорее исключением из правил.

Те немногие дамы, что уже находились в Сан-Франциско, вполне естественно избегали появляться на публике; однако обилие женских туалетов из самых экстравагантно богатых и роскошных тканей мели грязные улицы, добавляя немало колорита в общую пеструю картину.

Поверхностному наблюдателю аукционные торги и азартные игры показались бы двумя главными достопримечательностями города.

Игорные дома были многочисленны, занимали самые видные места на главных улицах и все выделялись более заметным видом по сравнению с большинством окружавших их зданий. Они кишели народом круглые сутки, и в каждом играл прекрасный оркестр, участниками которого обычно были немцы или французы.

Переступив порог первоклассного игорного зала, попадаешь в просторное помещение футов шестидесяти-семидесяти в длину, ярко освещенное несколькими прекрасными люстрами, стены которого украшены росписью и позолотой, увешаны большими зеркалами и броскими картинами, в то время как на возвышающейся эстраде полдюжины немцев исполняют оперную музыку. В зале насчитывалось с полтора десятка столов, у каждого толпилась плотная масса азартных игроков, а всё пространство было настолько заполнено людьми, что протиснуться между столами составляло немалый труд. Воздух стоял густой от табачного дыма, сильно пропитанный парами бренди. Если доводилось войти во время перерыва музыкантов, поражали тишина и безмолвие. Не было слышно ничего, кроме слабого гула голосов и непрерывного звона монет — ведь среди завсегдатаев считалось шиком, стоя у стола и делая ставки, держать в руках пачки долларов и непрерывно перебирать их тууда-сюда, как игральные карты.

Толпу составляли люди всех классов, от высших до низших, и хотя перед нами представали все те же типы, что и повсюду, их невероятное разнообразие характеров и нарядов казалось еще более любопытным оттого, что они оказывались сведены столь близко друг к другу и словно бы уравнены в правах. Вокруг одного и того же стола сидели респектабельные на вид господа, а рядом с ними — грубые старатели прямо с приисков, с тугими кошельками из оленьей кожи, грязными старыми фланелевыми рубашками и бесформенными шляпами; веселые матросы навеселе, ничего не смыслившие в игре и, казалось, не проявлявшие к ней интереса, но кутившие у игорного стола просто потому, что так было принято, и добродушно спускавшие кучки из пяти-шести сотен или тысячи долларов; мексиканцы, закутанные в одеяла, попыхивающие сигаретками и пристально следившие за ходом игры из-под широких полей шляп; французы в блузах с черными трубками; сорванцы, или даже маленькие старые плуты лет десяти-двенадцати, попыхивающие сигарами размером с них самих с видом людей, которым известны все ходы и выходы этого грешного мира (каковым оно и было), и с легкостью матерого игрока проигрывающие по сотне долларов за раз; в то время как толпы мужчин, разодетых под джентльменов вперемешку с разношерстными бродягами, теснились и тянулись поверх сидевших за столами, чтобы сделать свои ставки.

Встречались грязные, убогие, гнусные на вид мерзавцы, никогда не смотревшие прямо перед собой, но вечно выслеживающие что-то так, словно «брали это на заметку», и лица коих в некоторых частях света могли бы сделать им состояние при позировании на роли убийц или бандитов в целом.

Время от времени в толпе можно было заметить беспрепятственно толкаемую туда-сюда живую оболочку несчастного, одурманенного, несчастного вида человека, облаченного в обноски былой изысканности; его стеклянный, ничего не выражающий взгляд казался неспособным на чем-либо сосредоточиться, словно он созерцал смутное, туманное видение всего и сразу. Единственное осмысленное выражение застыло на его губах, где все еще теплился след блаженного смакования последней рюмки виски вперемешку со смиренным и тоскливым вздохом о скором повторении столь пробуждающего блаженства, недвусмысленно выражая неутолимую жажду крепких напитков и полное отсутствие сил как-то утолить ее. Весь облик человека вопил о горьком разочаровании и неудачах, пережить которые у него не было сил. Он был живым воплощением пьяного отчаяния, и имя таким двойникам было легион.

В толпе было немало холеных, гладко выбритых мужчин в высоких шляпах и сукне; но как бы близко человек ни подходил по своему внешнему виду к общепринятому представлению о джентльмене, вовсе не стоило полагать, будто он из-за этого был хоть капельку лучше своих соседей или заслуживал такую репутацию. Человек, стоявший рядом с ним в обличье простого рабочего, возможно, превосходил его по богатству, характеру и образованию. Внешность, по крайней мере что касалось одежды, не имела абсолютно никакого значения. Человека оценивали по количеству денег в его кошельке, и нередко тот, за чьи доллары стоило больше всего бороться, вызывал наибольшее презрение своим видом.

Один из элементов пестрой толпы людей в Штатах и в этой стране был представлен очень слабо. Там почти не было ирландцев из низших слоев; стоимость эмиграции в Калифорнию в то время была слишком высока для большинства представителей этого класса, хотя сейчас ирландское население Сан-Франциско по своей доле почти не уступает таковому в крупных городах Союза.

Испанская карточная игра монте, завезенная в Калифорнию толпами прибывших туда мексиканцев, была в то время самой популярной игрой, и вести ее доводилось почти исключительно мексиканцам. В нее играют на столе размером примерно шесть на четыре фута, с каждой стороны которого сидит банкомет, а между ними находится банк из золотых и серебряных монет на сумму в пять или десять тысяч долларов, сложенных рядами на пространстве в пару квадратных локтей. Игра ведется на испанских картах, рисунки на которых отличаются от обычных игральных карт, а в колоде всего сорок восемь карт, так как в ней нет десяток. На обоих концах стола на сукне отмечены два отделения, на каждое из которых банкомет выкладывает по карте. Затем делаются ставки путем размещения своей ставки на ту карту, на которую ставят; они разрешаются в зависимости от того, какая из выложенных первой карт появляется, когда банкомет карта за картой вытягивает из верхней части колоды. Это игра, в которой банкомет обладает такими преимуществами и которая в то же время предоставляет ему такие возможности для жульничества, что любой, кто продолжает делать на нее ставки, неминуемо будет обчищен до нитки.

Фаро, которая была более излюбленной игрой для крупных ставок и которую вели в основном американцы, ведется на столе того же размера, что и стол для монте. На нем разложены все тринадцать карт одной масти, на любую из которых делаются ставки; они разрешаются в зависимости от того, появится ли та же карта первой или второй, когда банкомет вытягивает их по две сверху из колоды.

В фаро обычно играли профессиональные игроки, которые знали или думали, что знают, что они делают; в то время как монте, из-за своей кажущейся простоты, пользовалось покровительством новичков. Имелись также столы для рулетки и руж-э-нуар и бесконечное разнообразие мелких игр в кости, классифицируемых под общим названием «чака-лак».

Следует упомянуть, что в Калифорнии слово «игрок» не используется в точно таком же отвлеченном смысле, как у нас. Индивидуум мог проводить все свое время и зарабатывать на жизнь тем, что делал ставки за публичными игорными столами, но это не давало ему права на особое наименование игрока; о нем сказали бы лишь, что он играет в азартные игры.

Игроками были исключительно профессионалы — люди, которые раскладывали свои банки в общественных залах и приглашали всех подряд делать против них ставки. Они представляли собой обособленный и многочисленный класс общества, который занимался своим ремеслом ради удобства публики; и любой, кто вел с ними дела, был не более «игроком», чем человек, купивший фунт чая — бакалейщиком.

В то время игроки были, по общему правилу, самыми хорошо одетыми людьми в Сан-Франциско. Многие из них выглядели очень по-джентльменски, но от них исходил особый дух, выдававший их профессию, — до такой степени, что нередко можно было услышать замечание, будто такой-то «выглядит как игрок». У них был изможденный, озабоченный вид (хотя в Калифорнии это было не редкостью), и когда они сидели за своими столами, раздавая карты, ни одно колебание удачи не вызывало ни малейшего изменения в выражении их лиц, которые были сосредоточены на игре, но в то же время совершенно равнодушны к ее результату. Даже среди тех, кто делал ставки, это бросалось в глаза, хотя и в меньшей степени, ибо борьба за то, чтобы казаться невозмутимым, когда человек терял все до нитки, часто проявлялась слишком явно.

Мексиканцы демонстрировали самое восхитительное хладнокровие. Мне доводилось видеть одного из них, делавшего столь крупные ставки за столом для монте, что вокруг собралась толпа, чтобы понаблюдать за исходом. Выиграв крупную сумму денег, он в конце концов поставил ее всю на одну карту и проиграл, при этом выказав меньше беспокойства, чем многие из зевак, ибо он лишь соизволил слегка пожать плечами, закуривая сигариту и не спеша удаляясь.

В утренние часы, когда азартные игры затихали, игроки вставали из-за своих столов и, оставляя лежать на них на милость пестрой толпы, циркулирующей по залу, стопки золота и серебра, уходили прочь, казалось, заботясь о сохранности своих денег не больше, чем если бы те находились под замком в железном сундуке. Странно было видеть столь явную уверенность в честности человеческой природы и в городе, где грабежи и насилие процветали до такой степени, что, выходя ночью в безлюдные кварталы, люди ходили с пистолетом в руке посреди улицы, наблюдать деньги, выставленные напоказ столь странным образом, что в любой другой точке мира это сочли бы безумием. Но здесь скорый суд, который могла вершити толпа, был достаточен для обеспечения должного соблюдения закона моего и твоего.

Эти питейные заведения отнюдь не посещались исключительно теми, кто приходил туда с целью азартных игр. Ма у кого были серьезные стимулы проводить вечера в своих убогих жилищах, и игорные залы служили излюбленным общественным местом отдыха, причем одна лишь музыка привлекала многих, кто никогда и не помышлял о том, чтобы поставить доллар за каким-либо из столов.

Еще одной крайне привлекательной особенностью была барная стойка — длинный полированный прилавок из красного дерева или мрамора, за которым дежурили двое или трое расторопных молодых людей, имея за спиной длинные ряды декоративных бутылок, содержавших все многочисленные ингредиенты, необходимые для приготовления ста и одного вида «выпивки», которые заказывались посетителями. Это была также наиболее тщательно отделанная часть заведения: стены были полностью занавешены зеркалами и позолотой, а дополнительным украшением служили фарфоровые вазы, букеты цветов и золотые часы.

Сюда постоянно направляются небольшие компании мужчин, чтобы «пропустить стаканчик». Возможно, каждый из них выбирает свой собственный вид пунша, слинга или коктейля, требующий различных сочетаний в разных пропорциях виски, бренди или джина с сахаром, биттером, перчной мятой, абсентом, кюрасао, лимонной цедрой, мятой и прочими добавками; но бармен смешивает их все словно по волшебству, после чего каждый человек, беря свой стакан и чокаясь со всеми остальными под бормотание какого-нибудь тоста, проглатывает эту смесь и вытирает усы. Затем компания удаляется, чтобы уступить место другим, причем вся процедура от начала до конца занимает не больше пары минут.

ГЛАВА IV.

ДЕФИЦИТ РАБОЧИХ РУК — ВЫСОКАЯ ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА — ОТСУТСТВИЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ СТРАХОВОК И ОГРАНИЧЕНИЙ — ОЖЕСТОЧЕННАЯ КОНКУРЕНЦИЯ ВО ВСЕХ ЗАНЯТИЯХ — РАЗОЧАРОВАННЫЕ НАДЕЖДЫ — ПЬЯНСТВО — АМЕРИКАНСКИЙ СТИЛЬ УПОТРЕБЛЕНИЯ АЛКОГОЛЯ — БАРЫ — БЕСПЛАТНЫЕ ЗАКУСКИ — БАРМЕН — МНОГООБРАЗИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ — КИТАЙЦЫ — КИТАЙСКИЕ ЛАВКИ И ПРАЧЕЧНЫЕ — ТЕАТРЫ И ИГОРНЫЕ ЗАЛЫ — МАСКАРАДЫ — «ОРУЖИЕ НЕ ДОПУСКАЕТСЯ» — ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ МАГАЗИНЫ — ПЛАНИРОВКА И ВЫРАВНИВАНИЕ УЛИЦ — ПАРОВЫЙ КОВШ — ПОДНЯТИЕ ДОМОВ — КЭБЫ — ПОЧТА — ПОЖАР — ПОЖАРНЫЕ КОМАНДЫ — МИССИЯ ДОЛОРЕС — САН-ХОСЕ — КОРЕННЫЕ КАЛИФОРНИЙЦЫ.

Наиболее полезным качеством для калифорнийского эмигранта было то, которым американцы обладают в превосходной степени, — природная гибкость нрава и приспособляемость к любому роду занятий или профессий.

Численность различных классов, составлявших общество, находилась не в той пропорции, которая требовалась для сохранения его равновесия. Переселение в Калифорнию из любой точки мира влекло за собой расходы, превышающие возможности большинства рабочих классов; а для тех, кто все же прибыл в страну, рудники, разумеется, были главным центром притяжения; так что в Сан-Франциско количество людей наемного труда и трудящихся классов вообще было далеко не равно спросу. Как следствие, заработная плата рабочих и ремесленников была до смешного высока; и, как правило, чем проще требовался вид труда или услуг, тем более экстравагантной в пропорциональном отношении была выплачиваемая плата. Жалованье матросов составляло двести и триста долларов в месяц, и в бухте стояли сотни простаивающих кораблей из-за нехватки экипажей, чтобы укомплектовать их даже по таким ставкам. Каждый корабль по прибытии немедленно покидался всей командой, ибо, из всех людей, матросы были наиболее неукротимы в своем стремлении отправиться на прииски; и там ходила расхожая поговорка, правде которой я сам видел множество примеров, гласившая, что матросы, ниггеры и голландцы были самыми удачливыми людьми на приисках: какой-нибудь сильно пьющий старый морской волк неизменно оказывался особенно везучим.

Наблюдался большой избыток молодых людей с образованием, которые никогда и не помышляли о физическом труде и обнаружили, что их услуги в привычном качестве не востребованы в столь грубом и простом месте, где каждый сам за себя. Тем не менее тяжелый труд обычно оплачивался лучше умственного, и люди брались за любую работу, совершенно не считаясь с предвзятыми представлениями о собственном достоинстве. Это была сплошная ожесточенная гонка за долларами: тот, кто добывал больше всех, был лучшим человеком; то, как он их добывал, не имело никакого значения. Никакое занятие не считалось зазорным, и, по сути, каждый был слишком поглощен собственными делами, чтобы хоть в малейшей степени беспокоиться о своем соседе.

Поступки и поведение человека совершенно не сдерживались обычными условностями цивилизованной жизни, и, пока он не посягал на права других, он мог следовать собственным путем, к добру или к худу, с абсолютной свободой.

Среди стольких искушений совершить ошибку, навязываемых прямо на каждом шагу, при полном отсутствии общественных оград, способных им противостоять, не приходилось удивляться тому, что многие мужчины оказались слишком слабы для такого испытания и, говоря выразительным, хотя и не слишком изящным языком, катились ко всем чертям. Общество состояло из разобщенных индивидуумов, каждому из которых было совершенно наплевать на доброе мнение соседа; и при устранении внешнего давления общества люди принимали свой естественный облик и показывали, кем они являются на самом деле, следуя своим необузданным импульсам и склонностям. Человеческая природа обыденной жизни представала в обнаженном и голом виде, а природные дурные страсти людей со всеми пороками и развращенностью цивилизации предавались с той же свободой, которая характеризует жизнь дикого дикаря.

Тем не менее имелись и яркие примеры обратного. Если наблюдались щедрые траты на потакание порокам, то присутствовала и щедрость в деле благотворительности. Хотя существовали пышные храмы для поклонения мамону, имелось достаточное количество школ и церквей для любой деноминации; в то же время под влиянием неуклонно растущего числа добродетельных женщин уровень нравственности неуклонно повышался, и общество, обретая очертания и форму, начинало заявлять свои права на уважение.

Хотя работу того или иного рода и с хорошей оплатой мог найти каждый, кто был способен и готов трудиться, тем не менее существовало колоссальное количество нищеты и нужды. Многие люди прибыли в страну с завышенными донельзя ожиданиями, воображая, что сам факт эмиграции в Калифорния гарантирует им быстрое состояние; но когда они сталкивались с жесточайшей конкуренцией во всех отраслях торговли, их надежды постепенно рушились под тяжестью суровой реальности.

Любой вид бизнеса, клиентуры и занятости навязывался с назойливостью, мало знакомой в старых странах, где ход всех подобных вещей идет по столь изезженной колеи, что ее не так-то легко свернуть. Но здесь поле было открыто, и каждый боролся за то, что казалось доступным для всех, — за первенство в своей сфере. Удержание своего места в толпе требовало непрерывной реализации тех же бодрости и энергии, которые были необходимы для его завоевания; и многие люди, обладая качествами, которые позволили бы им отличиться в тихой рутинной жизни старых стран, вытеснялись со своих мест множеством соперников, чей недостаток достоинств в других отношениях более чем компенсировался избытком беспринципной дерзости и физической энергии. Блестящее образование мало помогало, если оно не сопровождалось необычайным уровнем демократического чувства; ведь крайняя щепетильность, к которой оно в противном случае склонно приводить, делала человека непригодным для участия в подобной рукопашной схватке со своими ближними.

Выпивка была главным утешением для тех, у кого не хватало моральных сил перенести выпавшие на их долю разочарования. Одни люди постепенно омрачали свой рассудок растущей привычкой к выпивке и столь же постепенно доходили до последней стадии нищеты и нужды, в то время как другие брались за дело более решительно и допивались до белой горячки, прежде чем успевали сообразить, где они находятся. Это весьма распространенная болезнь в Калифорнии: в климате есть что-то такое, что вызывает ее при меньших предпосылках, чем в других странах.

Но хотя пьянство было достаточно распространено, число пьяных людей, попадавшихся на глаза, оказалось невеликим, учитывая колоссальное потребление спиртного.

Американский стиль употребления алкоголя настолько отличается от того, что моден в Старом Свете, и составляет столь важную часть социального общения, что определенно заслуживает того, чтобы считаться одним из специфических институтов страны.

В Англии человек приберегает свои возможности к выпивке, чтобы усилить удовольствие от главного события дня и увеличить ощущение сытного комфорта, испытываемое им при размышлениях о нем. Обед делит его день на две отдельные жизни, а утренняя выпивка наводит на мысль о человеке, который крадется в укромные, таинственные места и пьяненько дурманит себя в одиночестве пинтами эля или многочисленными стаканами бренди с водой.

У американцев, однако, дело обстоит совсем иначе. Обед для них не представляет столь комфортной вехи в повседневной жизни: он не приносит даже часа отдыха, положенного рабочему человеку, — напротив, это одна из необходимостей человеческого существования, и, поскольку он на время исключает все прочие занятия, с ним расправляются как можно быстрее. Они не пьют во время обеда и сразу после него. Самая частая отговорка при отказе на предложение друга «пропустить стаканчик» звучит так: «Спасибо, я только что пообедал». Они совершают путешествие сквозь жизнь на полном ходу все время; они живут насыщеннее за определенный отрезок времени, чем другие люди, и закономерно прибегают к постоянным стимуляторам, чтобы восполнить нехватку периодов отрешенности и покоя. Необходимое количество пищи они поглощают в определенные часы, но их порция стимуляторов разбивается на множество мелких доз, принимаемых с короткими интервалами в течение всего дня.

И потому такой стиль питья, который погубил бы репутацию человека в этой или любой другой стране, где еда и питье идут рука об руку, в Штатах практикуется публично и открыто. Бары являются излюбленным местом времяпрепровождения, располагаясь в самых оживленных и заметных точках; и здесь в любые часы дня мужчины глотают жгучие порции бренди или джина, делающиеся еще более резкими благодаря добавлению прочих ингредиентов и смягченные небольшим количеством сахара с водой.

Никто и не думает пить в баре в одиночестве: он оглядывается в поисках какого-нибудь друга, которого может пригласить составить ему компанию; отказываться не принято, и ожидается, что любезность будет возвращена: так что вся эта система создает впечатление простого обмена комплиментами; и многие мужчины, подчиняясь ей, руководствуются главным образом желанием проявить должную вежливость по отношению к друзьям.

В Сан-Франциско, где привычный ритм существования был еще более стремительным, чем в атлантических штатах, людям требовалось дополнительное количество стимуляторов, чтобы поддерживать его, и эта мода на выпивку доходила до крайности. Салоны были переполнены с раннего утра до позднего вечера; и в каждом из них двое или трое барменов без устали трудились, смешивая напитки для ожидающих групп клиентов. У них не было времени даже продавать сигары, которые чаще всего отпускались в миниатюрной табачной лавке в другой части салона.

Среди владельцев салонов или баров конкуренция была настолько велика, что вместо обычной тарелки с крекерами и сыром на прилавке они дошли до того, что в течение нескольких часов до полудня, а затем и вечером стали выставлять стол, заставленный роскошнейшим ланчем из супов, холодных мясных блюд, рыбы и так далее, с двумя-тремя официантами для обслуживания. Все это было бесплатным — за это не нужно было платить: ожидалось лишь, что никто не станет вкушать эти блага без того, чтобы следом не «пропустить стаканчик».

Подобные вещи довольно обычны в Новом Орлеане, но в таком месте, как Сан-Франциско, где самый скромный обед, который мог съесть человек, стоил доллар, казалось странным, что столь прекрасное угощение предоставляется даром всем подряд. Тем не менее это показывало, какие огромные барыши получались в барах, раз они позволяли себе подобные траты, и давало представление о соперничестве, существовавшем даже в этой сфере бизнеса.

Другая особенность устройства американского бара служит примером доверия к благоразумию публики — а именно способ отпуска спиртного. Когда вы просите бренди, бармен подает вам тумблер и графин с бренди, и вы наливаете себе столько, сколько пожелаете: цена при этом одинакова; не имеет значения, каков или насколько велик объем порции, которую берет человек; а в случае с коктейлями и подобными напитками, которые смешивает бармен, вы говорите ему сделать напиток столь легким или крепким, каково ваше желание. Это обычай даже в заведениях самого низкого разряда. В Штатах ходит байка на этот счет, до того ужасно старая, что мне почти стыдно ее повторять. Я слышал ее тысячу раз, и всегда действие происходило в баре отеля «Астор-Хаус» в Нью-Йорке; так что мы можем полагать, будто это случилось именно там.

Один мужчина подошел к бару и, попросив бренди, получил соответствующий графин с этим напитком. Наполнив тумблер почти доверху, он осушил его и, положив шиллинг на стойку, уже направлялся к выходу, как бармен окликнул его: «Эй, незнакомец! Вы забыли сдачу — тут шесть пенсов». «Нет, — ответил он, — я дал тебе только шиллинг; разве порция не стоит шиллинг?» «Да, — сказал бармен, — продавая в розницу, мы берем шиллинг, но с такого парня, как вы, берущего оптом, мы берем всего шесть пенсов».

Американский бармен — это поистине самостоятельное явление. Он стоит на более высокой ступени развития по сравнению с теми, кто занят в аналогичной роли в нашей стране, и не имеет здесь аналогов. По сути, работа за баром — это профессия, в которой отдельные личности добиваются известности и становятся знаменитыми своими коктейлями и искусством обслуживать клиентов. Скорость и ловкость, с которыми они смешивают полдюжины разных видов напитков одновременно, просто поразительны; видишь лишь хаос из бутылок и стаканов да каскады жидкостей, когда они переливают их из стакана в стакан на вытянутой руке для лучшего смешивания ингредиентов; и за то время, которое обычному человеку потребовалось бы, чтобы налить бокал вина, смеси уже готовы, причем каждая приготовлена столь же точно, как аптекарь изготавливает рецептурное лекарство.

Бармены в Сан-Франциско проявляли изобретательность, придумывая новые напитки на любой вкус. Самым простым и лучшим из тех, что мне известны, является шампанское с коктейлем, который очень легко сделать, добавив несколько капель биттера в тумблер и доверху залив его шампанским.

Иммиграция французов была настолько масштабной, что некоторые районы города выглядели совершенно по-французски: магазины, рестораны и эстамине были раскрашены на французский манер и пестрели французскими вывесками, сами буквы которых имели французский облик. Названия некоторых ресторанов звучали довольно амбициозно — вроде «Тру Фрер», «Кафе де Пари» и тому подобное; но это были заведения второго и третьего разряда; те же, что добивались покровительства высших слоев всех наций, принимали имена, более способные польстить американскому слуху, — такие как «Джексон Хаус» и «Лафайет». Ими руководили элегантно одетые дамы за прилавком, и все убранство было выдержано в парижском стиле.

Основные американские заведения были ничуть не хуже; имелось также в изобилии мест, где те, кто обожал кукурузный хлеб, гречневые оладьи, соленья, жир, патоку, яблочный соус и тыквенный пирог, могли в полной мере удовлетворить свой вкус.

В любых закусочных не было ничего особенно английского; однако существовало множество английских питейных заведений второго разряда, где Джон Булль мог спокойно и невозмутимо покурить трубку и потягивать эль, не будучи обязанным проглотить его залпом и удалиться, чтобы уступить место другим, как это происходило у баров американских салонов.

Немцы также имели свои погребки с лагером, но шум и дым, поднимавшиеся оттуда, были способны отпугнуть любого, кроме самого немца, от попытки туда заглянуть.

Имелся в городе и мексиканский квартал, где находились сальные на вид мексиканские фонды, а вокруг околачивались толпы ленивых мексиканцев, закутанных в одеяла и курящих сигариты.