«Тридцать лет вне дома, или Голос с главной палубы: Опыт Сэмьюэла Лича»

Поскольку команда «Сирены» получила увольнение на берег, полный благих намерений вести оседлую жизнь на суше, я поспешил прямо на Бродвей справиться о своем прежнем нанимателе — добром сапожнике. К моему разочарованию, он уехал в Филадельфю, так что я вернулся на борт, несколько огорченный крахом своего плана.

На следующее утро нас перевезли на большой парусной шлюпке на борт гермафродитного брига «Том Боулинг». Здесь меня поздравил старый квартирмейстер Льюис Дил, который был со мной тогда, когда мы чудом избежали захвата у входа в Салемскую гавань во время рыболовной вылазки. Он сказал, что очень переживал за мою безопасность все плавание, особенно ввиду слухов, будто мой прежний капитан учинил строгий розыск матросов «Македонянина» среди всех американских пленных, отправленных в Англию. Добросердечный старик прослезился от радости при моем благополучном возвращении.

Пока мы стояли на «Том Боулинге», разразился упомянутый выше сентябрьский шторм. Радуясь тому, что мы так надежно укрылись в хорошей гавани вместо того, чтобы подвергаться его ярости в открытом море, мы с облегчением наблюдали, как буря тщетноистовщается над нашей стоянкой. Немало храбрых сердец сгинуло в том памятном шторме.

С истечением двухлетнего срока, на который мы нанимались, с нами произвели полный расчет. Получив сто долларов, я поспешил на берег и сдал свои деньги на хранение хозяину матросского пансиона. Далее последовала жизнь в разгуле и безумствах. Серьезные зароки остепениться на суше в роли тихих фермеров испарились без следа. Выпивка, ругань, азартные игры, походы в театр и прочие сопутствующие пороки занимали все наше время, пока не кончались деньги. Наши религиозные обеты были столь же презренны и забыты: вместо того чтобы стать лучше, мы сделались хуже прежнего. Нам казалось, что Нью-Йорк принадлежит нам и что мы — поистине самые счастливые и веселые парни на свете.

Что до меня, то я погрузился в грех глубже, чем когда-либо прежде: пил, сквернословил и играл в азартные игры так, как не делал ни в одном прежнем путешествии. Да и как могло быть иначе? Кому тогда был дорог матрос? Никому. Его оставляли на волю побуждений его собственного испорченного сердца. Бетелы и религиозные пансионы тогда еще не окутывали его путь своими благотворными влияниями, чтобы манить шаги к святилищам добродетели и религии. Возле самого места, где ныне стоит церковь Бетел в Нью-Йорке, я часами играл на деньги с бутылкой спиртного на столе, безразличный всем и никому не нужный на белом свете. Троекратно благословен тот муж, кто первым учредил Бетелы и общества трезвости! Они — спасательные шлюпки матроса, вырывающие его из кровавых пастей бессовестных сухопутных акул, которые жиреют на его погибели.

Порой в минуты трезвости я думал порвать с этим порочным образом жизни. Я даже нанялся к сапожнику, чтобы до конца освоить его ремесло; однако страх перед заточением за обувной скамьей, которое рисовалось моему буйному воображению хуже тюрьмы, отвратил меня от задуманного и оставил в прежней компании товарищей.

Наконец хозяин пансиона сообщил, что мои деньги полностью израсходованы и я должен подыскать себе какое-нибудь дело. Мои товарищи оказались в похожем положении: их число уменьшалось с каждым днем, по мере того как один за другим они нанимались на различные торговые суда, готовившиеся к выходу в море. Увы! Что стало с нашими фермерами в перспективе. Их мечты о пахоте испарились, оставив их тем, кем они были прежде и какими большинство из них оставалось до самой смерти, — пахарями океана. Нежный намек хозяина положил конец моим эксцессам по той весьма уважительной причине, что он сопровождался отказом по моим дальнейшим чекам на обналичивание средств. Некоторое время я находил работу на погрузке и разгрузке судов, а также в помощи при подготовке их к морю. Но поскольку заработок этот оказался ненадежным, меня уговорили присоединиться к нескольким товарищам по пансиону и отправиться к месту сбора команды брига ВМС США «Боксер». Там мы нанялись еще на два года. Мне тогда исполнилось восемьнадцать лет, и меня записали в матросы второго класса с жалованием в десять долларов в месяц. И вот узрите меня, дорогой читатель, снова на борту военного корабля вопреки всем опасностям, которых мне удалось избежать, и всем обещаниям больше не рисковать собой на океане! Следующая глава поведает о событиях, произошедших во время моего плавания на «Боксере».

ГЛАВА XI

По найму на «Боксер» я получил трехмесячное авансом, которое, за исключением небольшой суммы, потраченной на одежду, целиком перешло в руки моего алчного хозяина. Сколько этому джентльмену удалось умыкнуть у меня, я сказать не берусь; но в том, что он получил с лихвой, у меня нет сомнений. Ему достались мои сто долларов, мой аванс, все заработанное мною на причалах и еще девять долларов, которые я выхлопотал у казначея. Все это, судя по его словам, я истратил за несколько недель, за исключением самой малости, пущенной на одежду. Поскольку у меня не было средств опровергнуть его отчеты, не оставалось иного выхода, кроме покорности и возвращения к жизни, полной тяжкого труда и опасностей, ради добычи новых средств.

Поскольку способ, коим я добыл упомянутые девять долларов у казначея, иллюстрирует один из методов обирания матросов, я опишу его. На «Сирене» я получал лишь половину полагавшегося мне пайка грога. По правилам службы я мог потребовать разницу деньгами. Я упустил это из виду при расчете, но когда средства исчерпались, вспомнил об этом. Я предложил некоторым ребятам, имевшим аналогичное право, навестить казначея. Они лишь посмеялись надо мной, заявив, что это бесполезно, поскольку теперь, после увольнения, он ничего не выплатит. Убедившись, что они не составят мне компанию, я отправился в «Сити Хотел», где квартировал казначей, и спросил его у бармена. Он спустился вниз, и я изложил ему свои претензии. Он начал шуметь и заявлять, что мне не положено никаких подобных выплат; я же настаивал, говоря, что это мое право и он обязан заплатить. Надеясь отделаться от меня, он велел зайти на следующий день. Я так и сделал, и тогда он выплатил мне девять долларов. Это покажет читателю один из способов обчищения бедняги Джека, и кем — ДЖЕНТЛЬМЕНАМИ!

«Боксер» стоял у военно-морской верфи, куда нас и препроводили. Непостоянство матросского нрава проявилось еще до того, как мы поднялись на борт: один из наших бежал; другой пошел еще дальше первого. Он поднялся на палубу и якобы уронил за борт шляпу. Выпросив разрешение подобрать ее, он ухватился за канат, крепивший шлюпку к берегу, спустился по корме в лодку, подгреб к причалу, выпрыгнул на сушу и скрылся. Подобная ветреность нередка среди матросов.

Мы потеряли еще одного члена команды куда более печальным образом: он состоял в моем кубрике, был англичанином по рождению и только что покинул британское судно, чтобы поступить на американскую службу. Он работал на грот-рее и по какой-то причине потерял опору под ногами и сорвался. К несчастью, при падении он ударился о винт карронады, получив страшную рану. Несчастный мучился в невыносимых агониях короткое время и скончался. Мы похоронили его на берегу в простом гробу, без всяких церемоний и обрядов. Таковы случайности, готовые в любую минуту увлечь моряка в могилу!

Какое-то время мы были заняты работой на бриге; после чего на борт прибыл наш командир, капитан Портер. Мы быстро поняли, что он скорее принадлежит к племени Фицроев и Карденов, нежели Декейтеров, Паркеров или Николсонов. Он склонялся к тирании и суровой дисциплине.

Вскоре он продемонстрировал свой нрав актом грубейшего и незаконного наказания. Мы стояли борт о борт с «Хорнетом» или «Пикоком», уж не помню точно. Случилось так, что ее капитан и большинство офицеров в тот день сошли на берег. Наш капитан случайно увидел, как один из матросов с того судна совершил некий проступок: вместо того чтобы заявить о нем его собственному начальству, он приказал привязать его к ванте и жестоко выпороть, невзирая на слезные мольбы провинившегося о помиловании. Почему капитан того судна не призвал капитана Портера к ответу за это явное посягательство на его прерогативы, я так и не узнал, ибо вскоре мы вышли в море. Офицер, столь беззастенчиво предлагающий свои услуги для наказания чужого человека, в душе должен быть тираном. По крайней мере, так думали мы, в то время как тревожные мысли о будущем омрачали наши умы.

Поскольку теперь я числился не мальчиком, как прежде, а полноправным матросом, меня определили на фор-март, а не в услужение к какому-нибудь офицеру. Кроме того, меня назначили в гребной экипаж капитанского ялика. Из-за этого моя доля стала куда тяжелее и хлопотнее, чем в любое из прежних плаваний, в чем я вскоре и убедился. Стояла поздняя осень, погода выдалась преомерзительно холодная. Однажды днем вымпел запутался за брам-стеньгу, и офицер велел мне подняться наверх и распутать его. Варежек у меня не было, на выполнение задачи ушло немало времени, и пока я спускался, один из пальцев у меня отморозился. Такова уж доля бедного матроса, хотя сам он считает себя счастливым, если удается отделаться от смертельных опасностей столь легкими увечьями.

Нрав нашего командира раскрылся передо мной с еще более неприятной стороны в тот день, когда мы работали с канатами. Что-то сделанное мной пришлось ему не по нраву, и он съездил мне кулаком по голове — как раз неподалеку от того места, где меня прежде покалечил малайский мальчишка. Этот подлый удар причинял мне жестокую боль несколько дней.

С тех пор я испытываю стойкую неприязнь к привычке, до прискорбия распространенной в некоторых школах и семьях, — я имею в виду обыкновение стучать детей по голове наперстком, костяшками пальцев или чем попадя. Подобный обычай порожден неразумной яростью, он опасен, а потому заслуживает самого сурового порицания. Если утверждают, что это необходимо для поддержания послушания и уважения, то я знаю: ничего подобного это не добьется, а вызовет лишь жажду мести, недоброжелательность и злобу.

Мы получили приказ сниматься с якоря и вскоре уже шли полным ходом, держа курс на Бализ у устья Миссисипи. В этом переходе нам представилась возможность еще лучше узнать характер наших офицеров. Хотя капитан Портер был суров и строг, он никогда не сквернословил. Он всегда изъяснялся с величайшей рассудительностью, но с такими явными нотками чувств в голосе, что при звуках его речи мы нередко трепетали. Большинство прочих офицеров вовсе не были новичками в искусстве сквернословия, но наш штурман превосходил всех прочих в этой дьявольской привычке. Когда он заступал на вахту на палубе, то упражнял свой голос и оттачивал применение своего богатого и разнообразного словаря ругательств, непрерывно оря на матросов и угрожая им. Всякий раз, когда нам приходилось ставить или рифлить паруса, он проявлял в этом деле особое усердие, перемежая проклятия угрозами порки для тех, кто мешкал или чьи действия не вполне угождали его вкусу. Если бы такие офицеры только могли осознать глубину презрения и жгучей ненависти, с какими взирает на них их доведенная до исступления команда, они бы одновременно дрожали за свою безопасность и презирали собственную ничтожность душонки. Ни один по-настоящему великий человек не стал бы вытворять ребяческие фокусы мелкого тирана.

Было одно обстоятельство, досаждавшее нам на «Боксере» сильнее, чем то, к чему я привык на «Македонянине». На этом последнем судне только капитан мог приказать выпороть матроса, тогда как на «Боксере» лейтенант или вахтенный офицер могли отправить человека к фальшборту и велеть боцману охаживать его концом линя. Подобное вольнодумство законам флота следовало бы запретить. За человеком должны быть обеспечены права гражданина как на борту, так и на родной земле. Конечно, могут сказать, что для поддержания порядка на корабле необходима суровая дисциплина. Но требуется не суровость, а строгость. Пусть соблюдается строгая дисциплина, подкрепленная приветливым взглядом и криком: «Ну-ка, ребята, поживей!», и подчинение будет более быстрым и безупречным, чем тогда, когда каждый приказ сопровождается руганью и демонстрацией конца линя или плети-девятихвостки. Здравый смысл, как и опыт, подтверждают это мнение.

Пока на борту происходили все эти события, наш маленький бриг лихо рассекал волны. Мы прибыли к Бализу, откуда спустились к Корабельному острову, где пополнили запасы воды. Часть этой тяжелой работы выпала и на мою долю, поскольку меня забрали с ялика и перевели в вельбот, освободив место для мальчика поменьше и полегче. Воду мы добывали, выкапывая в песке глубокие ямы, в которые опускали бочонки; морская вода, пройдя сквозь толщу песка, так тщательно фильтровалась, что к моменту попадания в бочки становилась вполне пригодной для питья. Затем мы переливали ее в десятигаллонные бочонки, именуемые «брейкерами», которые носили на плечах к шлюпке. Сама по себе эта работа была тяжелой, но на острове имелись особые мучители, делавшие ее поистине каторжной. Это были тучи голодных, гигантских комаров, которые налетали на нас летучими эскадрильями, нападая на наши тела и особенно на босые ноги с яростью, свидетельствовавшей о неукротимой жажде крови. Но и они были не самыми страшными нашими преследователями. За ними следовали армии крупных желтых слепней, которых наши матросы называли галлинипперами. Эти безжалостные крылатые хищники непременно норовили атаковать именно то место, которое мы уже расчесали до крови после комариных укусов. Их укус ощущался как укол шпаги; на моих ногах до сих пор остались шрамы, оставленные этими свирепыми галлинипперами.

Этот остров хранил следы битвы за Новый Орлеан; мы обнаружили здесь различные предметы со знаком широкой стрелки и клеймом «G. R.». Мы также заметили несколько насыпей, похожих на большие могилы. Позднее мы узнали, что именно сюда англичане свозили своих мертвецов после неудачного нападения на Новый Орлеан.

С Корабельного острова мы направились в Новый Орлеан. Переход этот оказался тяжелым; течение реки неслось с поразительной силой, увлекая за собой громадные бревна, которые при столкновении с нашими носами или канатами могли нанести большой ущерб: чтобы уворачиваться от них, требовалось немало усилий. Иногда мы пытались бечевать судно, то есть тащить его канатами вдоль берега, подобно тому как лошади тянут баржи по каналам. Но поскольку от этого мы попадали на мелкопье, от затеи пришлось отказаться.

По берегам реки то тут, то там виднелись огромные аллигаторы, которые нежились на застрявших в иле корягах. Мы не раз пытались подобраться к этим чешуйчатым монстрам достаточно близко, чтобы проткнуть их багром, но они держались настороже и неизменно ныряли в воду еще до того, как наша шлюпка успевала подплыть на расстояние удара. Зато, потерпев неудачу с аллигаторами, мы в изобилии раздобыли на берегу пальмовые листья, из которых наделали себе шляп.

Один из случаев тирании нашего командира произошел во время подъема вверх по реке. Он попросил матроса по фамилии Дэйли, кое-как знавшего фарватер, побыть лоцманом. Из-за случайности или небрежности тот посадил бриг на мель, хотя судно не понесло ни малейшего ущерба. Капитан пришел в бешенство, приказал ему идти к фальшборту и велел боцманмату охаживать его концом линя. Эту порку я не видел, поскольку команду не созывают для свидетельства наказания, если оно не назначается плетью-девятихвосткой, однако один из моих товарищей по кубрику говорил, что бедняга получил не менее ста ударов. Я видел его несколько дней спустя: его спина выглядела так, будто ее зажарили на огне, а сам он не мог выпрямиться. Какое-то время после этого он носил ту же самую рубашку, в которой его пороли. Она была изорвана в клочья и обнажала состояние его спины под ней. Он носил ее намеренно, чтобы пристыдить капитана и показать тому всю глубину его жестокости.

Жестокость порки концом линя справедливо описана в замечательной книге мистера Даны «Два года у мачты». Пусть эта кара и не столь свирепа, как плеть, тем не менее она остается суровым и унизительным наказанием. Наши матросы бывало говаривали, что «уж лучше пусть их искромсают на голой спине плетью, чем испорчат спину вместе с рубашкой», как это случилось с беднягой Дэйли. По правде говоря, та порка была одновременно и несправедливой, и незаконной. Военно-морской устав гласит, что за преступление нельзя назначать больше двенадцати ударов; здесь же сто ударов обрушили ни за что — за случайность, которая могла приключиться с любым лоцманом из тех, что когда-либо ходили по Миссисипи. Но хотя капитана можно было привлечь за это к суду, кто стал бы верить простому матросу? Если бы он подал жалобу, это несомненно обернулось бы против него же, ибо закон, а в особенности флотский закон, всегда на стороне сильных. Это был не единственный случай незаконной порки; однако оправдания подобным чрезмерным истязаниям находили в мнимом совершении нескольких преступлений беспомощными нарушителями.

Однажды мы находились на боевых постовках, отрабатывая различные боевые маневры: то стояли у пушек, то разыгрывали сцену абордажа неприятеля; то взлетали на мачты, словно собираясь рубить вражеский такелаж, то бросались вниз, будто для абордажа, паля из пистолетов, коля абордажными пиками и размахивая тесаками на все стороны. В разгар этого возбуждения действия одного из матросов пришлись капитану не по нраву, и тот схватил тесак, ударив его плашмя страшной силы ударом; распаленный гневом, он позволил клинку соскользнуть при ударе, и лезвие, вонзившись в спину матросу, оставило глубокую рану, которая очень долго не заживала. Некоторые из наших матросов клялись, что окажись они на месте пострадавшего, они бы пристрелили капитана на месте! Разве люди с такими зверскими наклонностями пригодны для командования военным кораблем? Разве не удивительно, что при столь суровой дисциплине мятежи случаются так редко? Такой офицер сгодился бы командовать шайкой пиратов, но никак не свободными людьми, доверить которым охрану национальной чести на море американцы почитают за честь.

По прибытии в Новый Орлеан наше судно прошло доковый ремонт. Нас перевели на «Луизиану», старый брандвахтенный корабль, но каждое утро нам приходилось переправляться через реку, чтобы помогать на работах у брига. Многие из наших матросов, и я в том числе, сильно заболели здесь из-за обильного употребления речной воды. На «Луизиане» содержалось под стражей за какие-то преступления немало людей; на их ногах гремели цепи, привязанные к тяжелому ядру: суть их проступка мне выяснить не удалось.

Последствия суровости капитана Портера проявились здесь в потере двух матросов. Они состояли в команде ялика и сбежали, пока он находился на берегу. Он учинил строгие, но безрезультатные поиски. Чтобы отбить у других охоту к подобным попыткам или просто потому, что ему требовался объект для излияния своей мести, он подверг жестокой порке одного беднягу за то, что по трезвому размышлению вообще не было проступком. Матрос находился на берегу вместе с другими, занимаясь починкой такелажа, и зачем-то отошел на небольшое расстояние от остальных, не имея ни малейшего намерения бежать. Но капитану требовалась жертва, и это послужило предлогом.

По окончании работ на нашем бриге мы вернулись на борт и вскоре вновь оказались на нашей прежней стоянке у Корабельного острова, где обнаружили несколько других мелких военных судов. Находясь там, я стал свидетелем порки сквозь строй, или, как точнее было бы выразиться, сквозь эскадру. Это был единственный случай подобного рода, виденный мною во время службы на американском флоте, и хотя спина того несчастного была изуродована самым зверским образом, я все же не думаю, чтобы он страдал так же сильно, как те, кого порят сквозь английский строй. И тем не менее унижение и жестокость остаются теми же самыми по своей сути, хоть и различаются по степени: ЧЕЛОВЕКУ никогда не следует позволять претерпевать подобное.

Неподалеку от нашей стоянки, в местечке под названием Сент-Луис-Бей, наш капитан приобрел земельный участок и даже направил туда нескольких наших матросов, чтобы расчистить его от леса и поставить бревенчатый дом. Не берусь судить, законно ли использовались силы и навыки его людей, но мне это показалось извращением государственных ресурсов в личных целях. Почему командиру военного корабля дозволяется использовать время и труд своих матросов в личных целях, тогда как чиновник правительства, решивший использовать каззенные средства ради собственной выгоды, обвиняется в растрате и мошенничестве? Эти случаи абсолютно одинаковы, за исключением того, что один расходует государственные деньги, а другой — то, что на эти деньги куплено. Это обман страны и поборы с матросов.

Четвертого июля в заливе Сент-Луис произошло трагическое событие, вызвавшее жуткое потрясение на всем корабле. В тот день меня отправили туда на баркасе. Чувствуя усталость, я остался с другим матросом в лодке, стоявшей на якоре у берега. Спустя некоторое время один из матросов по имени Томас Хилл вернулся за пистолетом — в шлюпке их лежало несколько — и демонстративно зарядил его. Мой напарник, старый матрос с «Македонянина» по фамилии Кокс, спросил его, зачем ему пистолет. Хилл, слывший отчарным головорезом, велел ему не лезть не в свое дело, иначе он его пристрелит. Кокс, знавший его норов, счел за благо пропустить это оскорбление мимо ушей, полагая, что тот отправляется пристрелить собаку или змею, коих там водилось в изобилии. Зарядив пистолет, Хилл ушел, и мы больше об этом не думали. Вскоре к шлюпке прибежал человек и сообщил, что двое наших матросов ссорятся. В тот же миг раздался пистолетный выстрел: поспешив к месту, указанному нашим вестником, мы обнаружили истекающего кровью товарища по имени Смит, которому Хилл пустил пулю в грудь. Мы столпились вокруг него; в мучениях он умолял пристрелить его, поскольку выносить такие страдания было выше сил. Полагая, что он умирает, наши показания о его словах, будто убийцей был Хилл, записали на месте. Затем раненого отвезли в надлежащее место для ухода; на следующий день его перенесли на бриг, а оттуда в некое подобие берегового госпиталя, где после нескольких дней мучений он скончался. Убийцу схватили и заковали в кандалы на борту брига. Впоследствии его перевели на другое судно, но о том, что с ним стало, я точно не слышал; ходили слухи, будто его помиловали.

Причиной этой роковой ссоры стал главный подстрекатель преступлений — ром. Оба матроса находились под его воздействием; распаленные хмельными парами, они утратили всякую рассудительность и затеяли ссору, перешедшую от слов к кулакам. В этой схватке преимущество было на стороне Смита. Обнаружив, что проигрывает, его противник побежал к шлюпке за пистолетом. Вернувшись с ним, он пригрозил пристрелить неприятеля. Смит потребовал себе пистолет, дабы, как он выразился, силы были равными. В тот же миг его трусливый противник выстрелил в него! Будь они оба трезвы, этой трагедии никогда бы не произошло. Кто способен предугадать все последствия влияния алкоголя?

С этой стоянки мы отплыли в Тампико, где пробыли совсем недолго и не встретили ничего примечательного, за исключением того, что обнаружили в реке множество черепах; днем их головы торчали из воды во всех направлениях. По ночам мы отправляли матросов на берег для их поимки. Это делалось по следам на песке, куда черепахи выползали для откладки яиц. Мы переворачивали их на спину и тащили к шлюпке. У борта судна их поднимали наверх с помощью талей; некоторые весили по четыре-пять центнеров. После этого их умерщвляли и варили суп на всю судовую команду.

На следующий день после нашего выхода из Тампико курсом на Веракрус я стоял на бакштове у правого клюза; заметив парус, я завопил: «Парус на горизонте!», после чего в поле зрения появились еще три судна. Все они оказались каперами-патриотами, так что нам объявили боевую тревогу; однако суда, разобравшись, с кем имеют дело, держались подальше от наших орудий, а мы продолжили свой путь.

Около десяти часов утра мы увидели еще двух таких каперов, переполненных командой, но вооруженных лишь одним длинным орудием. Приняв нас за испанский бриг с деньгами на борту, они изо всех сил палили, призывая лечь в дрейф. Наше вооружение состояло из коротких карронад, за исключением двух длинных девятифунтовых пушек на носу, так что мы легли на курс, причем вся команда находилась на боевых постовках, чтобы задействовать наши короткоствольные пушки. Тем временем мы палили из одной длинной девятифунтовой пушки во всю мощь. Я был приписан к этому орудию; поскольку в мои обязанности входило работать банником и заряжать его, мне приходилось напрягать каждый мускул и вытягивать все жилы, ибо палить из единственной пушки требовалось как можно чаще. Однако до того, как мы подошли достаточно близко, чтобы причинить им вред, они сообразили, что мы за птицы, пальнули в подветренную сторону в знак дружелюбия и легли на другой курс. Не сделай они этого, наши матросы, как они изящно выражались, показали бы им, где раки зимуют.

Вскоре мы заприметили прекрасный вращающийся маяк, бросающий свои дружелюбные лучи на порт Веракрус, где мы, как и в предыдущих местах, простояли недолго, а затем, посетив еще несколько портов, вернулись на прежнюю стоянку у Корабельного острова. Впрочем, мы пробыли здесь лишь недолгое время, после чего снялись с якоря и пошли на Новый Орлеан, откуда отплыли на Гаваны. Такова неизменная череда событий у военных кораблей в походе.

Во время этого перехода я оказался в положении, которое грозило мне поркой, хотя мне посчастливилось спастись чистой случайностью. Среди нас была распространена привычка, обычная для всех моряков в море, — я имею в виду кратковременный сон во время ночной вахты. Усевшись на пушечный лафет или на ящик для ядер со скрещенными на груди руками, мы предавались сладкому сну на минутку-другую, несмотря на то, что это противоречило корабельному уставу. Чтобы по возможности пресечь это, вахтенный офицер вручал первому попавшемуся заснувшему матросу шпринтовку, с которой тот был обязан расхаживать по палубе, пока не обнаружит другого спящего, которому ему разрешалось передать свою ношу. Одной ночью меня застали за дремотой, и мне пришлось совершать положенный марш со шпринтовкой. Походив некоторое время безрезультатно в поисках спящего, я решил попытать счастья на марсах. Едва моя нога ступила на марс, как офицер снизу крикнул: «Эй, на фор-марсе!»

«Вабродь?»

«Марш наверх, убрать фор-брамсель!»

Этот приказ заставил каждого матроса сорваться к своему посту. Полагая, что перед мачтой никто не пойдет, я прислонил шпринтовку вертикально к ней. Но там как раз дремал матрос по фамилии Найт; когда же окрик офицера разбудил его, он шагнул перед мачтой на правый борт. Поскольку моряки на марсе обычно за что-нибудь хватаются, он промахнулся мимо того, за что хотел ухватиться, и ухватился за мою шпринтовку, которая, разумеется, полетела вниз. К моему ужасу, он рухнул вместе с ней. Вывалившись с фор-марса, он на свое счастье угодил на леер фор-рея, что смягчило силу падения. Оказавшись на палубе, он с размаху приземлился на высокого плотного ирландца по имени Том Смит, который, не представляя причин столь грубого и внезапного нападения, заорал, когда они оба рухнули на палубу: «Ой! Вы же меня убили!» Впрочем, тут он ошибался; страху он натерпелся больше, чем вреда, и невольная причина его испуга смогла вернуться к своим обязанностям после двух-трех дней отдыха. К величайшему счастью для моей спины, незадачливую шпринтовку никто не заподозрил, и мое участие в этом серокомичном происшествии так и осталось тайной в глубине моей души.

Для меня всегда было предметом удивления, как это матросы так редко срываются с марсов во время долгих ночных вахт. Мне часто доводилось стоять по два часа, а порой, когда товарищи забывали меня сменить, по четыре долгих томительных часа на королевском реях или брам-рее, не имея рядом никого для беседы. Здесь, одолеваемый усталостью и нехваткой сна, я впадал в полудремотное состояние, из которого меня вырывал подветренный крен корабля. Вскакивая на ноги, я чувствовал, как волосы встают дыбом от ужаса перед опасностью, которой мне удалось чудом избежать. Но несмотря на этот внезапный испуг, не проходило и нескольких минут, как меня снова клонило в сон. Удивительно, как это больше людей не поглощает алчная пучина!

В бурную погоду нам разрешалось стоять на реях фор-марселя или на брам-краксенгах; а если корабль сильно качало, для большей безопасности мы привязывали себя канатами к мачте. Уверяю читателя, в этой части матросской службы нет ничего привлекательного. В чем бы ни заключалась прелесть морской жизни, это явно не несение вахты на мачте по ночам.

Но хуже всего — быть вынужденным стоять на этих шатких высотах, когда тебя полумертвого тошнит от морской болезни. Некоторые полагают, будто матросы никогда не страдают морской болезнью после первого выхода в море. Это заблуждение; с ними обстоит дело примерно так же, как с сухопутными людьми, когда тех укачивает в экипажах. Люди с желчным складом характера неизменно страдают от качки, когда едут в дилижансе или санях, тогда как другие никогда не испытывают тошноты в таких случаях. То же самое и с моряками: одних никогда не укачивает, других тошнит лишь при выходе из порта, а некоторые страдают от этого в любой шторм. Мистер Дана упоминает некоторых матросов со своего корабля, которых тошнило даже после двух лет плавания, когда они подходили к Бостону. Меня обычно мутила качка после долгого стояния в порту, и мне часто доводилось стоять на мачте в таком состоянии, при котором любой сухопутный обыватель на берегу счел бы за несправедливость невозможность отлежаться в постели. Для матроса не делается никаких поблажек на морскую болезнь; он обязан оставаться на посту до смены.

Войдя в Гавану, мы бросили якорь неподалеку от испанского форта и дали салют, который испанцы вежливо поддержали ответным. Мы пробыли здесь совсем недолго, как вдруг один ирландец по имени Доэрти, ранее дезертировавший из испанского гарнизона, вздумал бежать с нашего брига. Ему удалось это при помощи нескольких испанцев, которым он открылся. Еще несколько человек покинули нас в этом порту, в том числе наш ругаемый штурман, и по всему кораблю только и было разговоров о побегах. Тот матрос, которого по ошибке выпороли в Новом Орлеане, теперь попытался сбежать взаправду. Он отстал от шлюпки, но встретивший его офицер попытался силой заставить его вернуться. Он оказал сопротивление, завязалась потасовка; офицер упал на землю, а матрос призвал испанцев на помощь. Те, однако, предоставили ему сражаться в одиночку; тогда офицер, сумевший взять верх, приставил пистолет к его груди, и тот сдался. За этот проступок его выпороли самым страшным образом. В британской службе его бы повесили! У них за удар офицера полагается неминуемая смерть.

Наслушавшись столько разговоров о побегах и чувствуя себя почти столь же несчастным, как на «Македонянине», я и сам начал подумывать об этом. Иногда я помышлял о том, чтобы завербоваться солдатом в испанский гарнизон, иногда — прибиться к какому-нибудь из бесчисленных работорговцев, стоявших на рейде, где, по словам наших матросов, выпадал неплохой шанс. Печальные шансы, как видится теперь, особенно последние; но я был молод и невежествен. Мои чувства, а также советы и мнения товарищей по кубрику влияли на меня сильнее, чем доводы просвещенного рассудка. Решив попробовать при первой возможности, я однажды надел лишнюю рубашку и натянул вторые панталоны. Когда я уже приготовился, вахтенный офицер заметил два пояса моих брюк и с подозрительным любопытством принялся меня расспрашивать. Я сочинил на ходу столь правдоподобную байку, какую только мог придумать: будто я зашивал штаны и до того, как закончил, меня позвали в шлюпку на берег, а поскольку времени убирать их не нашлось, я натянул их поверх. К счастью, иголка с ниткой, имевшиеся при мне, подтвердили мою историю и избавили от неприятностей. Тем не менее было вполне очевидно, что офицер, хоть его и удалось заставить замолчать, остался не удовлетворен; после того дня за мной следили столь пристально, что я бросил мысль о побеге как совершенно несбыточную и безнадежную.

Из Гаваны мы вернулись к устью Миссисипи, где захватили шхуну «Комета» под флагом патриотов по подозрению в том, что патриотизм ее команды выродился в нечто менее почтенное. Как бы сурово это ни звучало для ее офицеров, мы обвинили их в пиратстве, захватили судно и доставили его команду в качестве пленных на борт нашего брига. Капитана звали Митчелл; его команда состояла из дюжих свирепых чернокожих с самыми диковинными именами вроде Понедельника, Пятницы и т. п. Судно везло богатый груз и крупные суммы денег. Поговаривали, будто они напали на какой-то остров в Мексиканском заливе и перебили тамошнего губернатора. Мы заковали их в кандалы и выставили часовых с приказом сносить им головы, если они посмеют поднять их выше люка. Какое-то время я тоже несли эту вахту, расхаживая вокруг люка с обнаженным тесаком; однако они не выказывали никаких признаков сопротивления, и их отправили на их же судне в Новый Орлеан. Их дальнейшую судьбу я так и не узнал.

Это приключение стоило жестокой порки одному из наших матросов, ирландцу по имени Том Смит. Смит был этаким моральным философом на свой лад, хотя приходится сожалеть, что его философия была слегка заражена безумием. Посылки ее, конечно, звучали здраво, но, к несчастью, выводы имели мало общего с родителем, которым они так кичились. Он учил, что человек рожден для добрых дел, что высшее его благо — продвижение собственных интересов, а следовательно, он должен загребать себе все, до чего может дотянуться, не считаясь с правами других. Руководствуясь такими взглядами, Том яростно защищал законность пиратства, и если бы ему удалось пробраться на пиратское судно или хотя бы ухитриться отбить наш собственный корабль у офицеров и поднять черный флаг, он бы с радостью это сделал. Но как бы то ни было, хотя он и приобрел немало последователей среди товарищей по кубрику, наш капитан ни в грош не ставил его теории; ибо когда Том, действуя в полном согласии со своими всенародно провозглашаемыми принципами, тихонько прибрал к рукам крупную сумму денег из нашего захваченного приза, капитан, сам заметивший кражу, велел отправить его к фальшборту и отвесил столько крепких ударов, словно у Тома вовсе не было никакой философии.

Но хотя философия Тома Смита не спасла ее несчастного приверженца от нефилософского наказания плетью, она все же оказала пагубное влияние на нравы нашей команды. Многие из матросов без сомнения были скверными людьми и до прихода на борт, но более совершенной школы для творимых беззаконий, чем та, что царила на нашем бриге, просто не существовало. Сквернословие, богохульство, лжесвидетельство, распутные разговоры и даже целая система мелкого воровства процветали здесь в широких масштабах. Многие матросы были готовы на любое преступление, на какое только способна падшая человеческая природа, и мне часто думалось, что даже палубы капера или пирата не способны завести человека быстрее и глубже в крайности порока, чем влияние нашей главной палубы.

С каким же призывом взывают подобные картины матросской безнравственности к усилиям просвещенного христианского сообщества на благо моряков! Где присутствие кроткого духа христианства нужнее, чем на палубах наших торговых и военных судов? Где миссионеры и Библия могли бы добиться большего, чем здесь? Нет сферы христианского служения столь важной и многообещающей, как эта. На каждом военном судне должен быть свой капеллан. И не из ваших напыщенных, любящих веселье, безблагодатных винопийц, а смиренный, преданный делу человек, который не сочтет ниже своего достоинства общаться с простыми матросами как пастырь среди любимого стада, формируя их грубую, но податливую натуру по образу добродетели силой своего благочестивого примера и влиянием действенных молитв. Затем на торговом флоте можно было бы безгранично использовать нечто вроде странствующих миссионеров. Их могло бы направлять общество, взявшее на себя их обеспечение, и с разрешения судовладельцев они могли бы отправляться в плавание на корабле в его исходящем рейсе. Прибыв в порт назначения, миссионер мог бы отправиться в другое место на другом судне, а затем вернуться домой на третьем. Таким образом, два десятка преданных людей нужного склада смогли бы оказать беспрецедентное влияние на нравственный облик моряков. Порок, безверие, сквернословие и неподчинение мгновенно бежали бы перед лицом первозданной чистоты религии, и наши корабли вместо того, чтобы именоваться плавучими адами, превратились бы в дома Божии, ковчеги святости, освященные Вефили! Молись же, христианин, дабы это желанное свершение поскорее настало; и не довольствуйся одними молитвами — подкрепи свои молитвы делами. Всколыхни свою церковь во имя нужд моряков! Жертвуй деньги на поддержку миссионеров для моряков, Вефилей и тому подобного. Сделай твердым решением своего сердца не успокаиваться до тех пор, пока ты не увидишь моряка вознесенным на подобающее ему место, коего он заслуживает, — место христианина!

ГЛАВА XII

После непродолжительной стоянки у Бализа мы вновь вышли в море — как предполагалось, с тем чтобы зайти в Гавану, а оттуда вернуться в Нью-Йорк. Это было радостное плавание; мысль о скором возвращении в Америку наполнила сердца всей команды чувством изысканного восторга и превратила несение службы в удовольствие. Одним из следствий этого стало то, что матросы, одаренные талантом столь высоко ценимым на военном корабле — «травить байки», — принялись за дело во всякую свободную минуту, когда только удавалось собрать вокруг себя группу слушателей. Первым среди этих интеллектуальных убийц времени был Ричард Диксон, мой товарищ по кубрику, добродушный англичанин. Он называл себя сыном Старого Дика, каковой кличкой его обычно и величали. Таланты Дика пользовались теперь огромным спросом, и он пускал их в ход к нашему всеобщему удовольствию, хотя судить о том, сколь сильно он заботился при этом о правде, я не берусь. Впрочем, весьма вероятно, что правда присутствовала в выдумках Дика в минимальных количествах. Он был своего рода импровизатором-беллетристом; все, что его волновало, — это эффект, и когда истина подводила его, вымысел великодушно спешил на помощь. Рассказы Дика были столь чарующими, что я томился в ожидании часа, когда можно будет лечь в гамаки и слушать. Моим первым приветствием, когда мы в последний раз бросили якорь в гавани Гаваны, было: «Ну же, Дик, трави байку».

«Какой смысл? Ты же заснешь», — обычно отвечал он.

«Нет, не засну, Дик; я могу слушать твои байки всю ночь напролет», — неизменно отзывался я.

Тогда Дик заводил какую-нибудь историю, которая, пускай и не столь увлекательная, как тысяча и одна ночь из арабских сказок, была по крайней мере столь же жизненной, а по части юмора могла сравниться с изречениями столь славной особы, как Санчо Панса, знаменитый оруженосец бессмертного Дон Кихота; однако, несмотря на все мои обещания, спустя короткое время я обычно извещал о своем состоянии исполнением созвучия носовых рулад, именуемого в просторечии храпом, что доводило Дика до бешенства и зачастую клало конец его выступлениям на всю ночь.

Едва ли стоит говорить, что эти «байки» отнюдь неблаготворно влияли на нравственный облик слушателей. Обычно они состояли из вымышленных приключений на море и на суше, густо сдобренных сквернословием и распутными намеками. Когда моряки возвысятся духовно и получат должное образование, эти скверные истории будут вытеснены чтением хорошей и полезной литературы, коей каждый корабль должен быть обеспечен благодаря щедрости христианской общественности.

На пути в Гавану мы с Диком навлекли на себя капитанский гнев. Одной ночью нас несли вахту на фор-марсе, где мы преспокойно дремали, коротая время. Капитан находился на палубе. Вахтенный офицер окликнул фор-марс. Мы не слышали его до тех пор, пока оклик не повторили два или три раза. За это нас согнали вниз, а капитан объявил, что на следующий день нас выпорот перед всей командой. С этим утешительным известием мы вернулись на свой пост, уже не испытывая ни малейшего желания снова уснуть до конца вахты. Преисполненный какого-то философского отчаяния, я рассмеялся и произнес: «Дик, что бы ты предпочло — лишиться грога на время или схлопотать порку?»

Дик очень любил свой грог и потому ответил: «О, я бы предпочел, чтобы мне перекрыли кислород, а не грог, и лучше стерплю знатную порку, чем лишусь его». Впрочем, сомневаюсь, что окажись он перед выбором между грогом и плетью у фальшборта, он не изменил бы своей тональности в пользу грога. Тем не менее его ответ показывает, как сильно матросы привязаны к своему любимому рому. Я рад осознавать, что эта привязанность угасает и что движение за трезвость приносит свои плоды среди моряков. Да продолжится это до тех пор, пока холодная вода не станет на военном корабле столь же популярна, как грог двадцать лет назад. Впрочем, о нашем проступке больше никто не вспоминал. Дик был у офицеров в большом фаворе, а меня, если не считать удара по голове от капитана, прежде никогда не наказывали. Быть может, именно по этой причине нам удалось избежать фальшборта.

В Гаване мы приняли на борт крупную сумму испанских долларов для неких нью-йоркских купцов. Их контрабандой переправляли с берега. Наших матросов отправляли на шлюпках, а карманы и пазухи их были набиты драгоценным металлом; таким макаром мы вскоре благополучно укрыли все деньги в трюме, за исключением того, что капитанский слуга, до беспамятства в них влюбившись, набил ими все карманы, какие смог, и сбежал с корабля.

Пополнив наш груз долларов прекрасным запасом апельсинов, лимонов, ананасов и прочей снеди, мы с легким сердцем снялись с якоря и взяли курс на Нью-Йорк. Мы достигли этого порта после короткого и благополучного плавания, не встретив никаких происшествий, если не считать того, что из-за холодной погоды нам пришлось немного померзнуть, а кахману — прибавить пару долларов к прибылям от рейса, снабдив нас партией рубах из красной фланели.

На «Сирене» я чувствовал себя довольным. Офицеры были добры, команда вела себя мирно и благопристойно; но на «Боксере» некоторые офицеры отличались суровостью, а команда была развращена, так что я совершенно не находил радости в жизни. Кое-кто говорил, будто в военное время матросов содержат лучше, чем в мирное, но хотя в этом и есть доля правды, я все же думаю, что разница между этими двумя бригами объяснялась характером их командиров больше, чем чем-либо еще. Как бы то ни было, мой опыт службы на «Боксере» до тошноты опротивил мне жизнь на военном корабле, и я решил, если удастся, порвать с ней раз и навсегда.

Моя служба в составе экипажа вельбота часто предоставляла мне возможности для осуществления задуманного. И вот однажды по наущению товарища я решился на попытку побега. Моим оправданием служило жестокое обращение; однако порой мне бывало стыдно за свой поступок в том случае, и я от всего сердца посоветовал бы всем юнгам на военно-морской службе отслужить положенный срок до конца. Бегство увенчалось успехом; а поскольку денег у нас почти не было, я направился прямо с берега в ломбард, где сбыл наши новые бушлаты, за которые кахман вычел с нас по десять долларов. За оба мы выручили жалкую сумму в шесть долларов. С этими деньгами мы сели в наемный экипаж, который должен был вывезти нас за город. Затем мы шагали весь день напролет, заночевав в сарае, где жутко страдали от холода. На следующий день мы продолжили путь в сторону Нью-Хейвена. Еще через день мы все еще брели по дороге. Была суббота, и нам казалось странным видеть добропорядочных жителей деревень, через которые мы проходили, направлявшихся на собрание. Грелки для ног, которые чинные матроны несли в руках, были диковинкой, какой я прежде не видел, так что к велишему веселью моего спутника я заметил, будто это отличные приспособления для ношения книг на собрание! Мы прибыли в Нью-Хейвен в понедельник вечером, остановившись на ночлег в матросском пансионе. Здесь мой попутчик покинул меня, а я в одиночестве двинулся на Хартфорд, добывая пропитание подаянием по дороге, поскольку к тому времени мои деньги полностью иссякли.

В Хартфорде я попытался завербоваться на какое-нибудь торговое судно. Не преуспев в этом, я старался найти кого-нибудь, кто взял бы меня в ученики обувному делу, но также безрезультатно. Эти отказы меня деморализовали. Стоял день Рождества, и связанные с ним воспоминания — детские забавы ранней юности — казались мне в моем бедственном положении далеко не радостными. Звонил колокол по случаю похорон пастора Стронга, и казалось, что меланхолия скорбящих полностью гармонировала с моими чувствами и была мне милее духа веселья, царившего среди тех, кто отмечал Рождество в радостном настроении. Пожалуй, пригласи они меня разделить их трапезу, я бы изменил свое мнение. Имея же в кармане всего пять центов, я бродил по городу одинокий и печальный. Охваченный чувством отчаяния, я заглянул в подвал, чтобы промочить горло. С меня взяли пять центов, оставив меня в одночасье и без друзей, и без гроша. У моста сборщик пошлин потребовал цент. Я свирепо глянул на него и сказал, что у меня ничего нет. Он пропустил меня бесплатно. Ближе к вечеру, чувствуя усталость и голод, я попытался наняться на работу. Но кто стал бы нанимать абсолютного незнакомца? Я обошел множество домов, умоляя о ночлеге. Сталкиваясь с ледяным равнодушием, я получал отказ за отказом, пока мое сердце не заледенело от ужаса перед перспективой провести эту долгую холодную ночь под открытым небом. Наконец я постучался к добросердечному пресвитерианину, который накормил меня ужином, предоставил ночлег и завтрак. Их утренние и вечерние молитвы показались мне необычайно интересными, ибо со времен пленения в Кейптауне мне еще не доводилось слышать молитв экспромтом.

На следующее утро я покинул это поистине гостеприимное семейство и продолжил поиски работы. Одни спрашивали, умею ли я рубить дрова; другие — разбираюсь ли в сельском хозяйстве; а когда я отвечал «нет», они качали головами, и я брел дальше. Иногда я предлагал работать за еду и кров, но поскольку я был матросом и не имел рекомендаций, люди боялись принимать меня в свои семьи. И все же я упорно шел вперед. В городке Ковентри меня догнал мужчина и завел очень интересную и искреннюю беседу о религии. Я почтительно выслушал его; он привел меня к себе домой, где, несмотря на то, что был дьяконом, угостил меня сидровым бренди: но то были времена, далекие от сухой трезвости. После этого он отправил меня в таверну Помероя, рассчитывая, что там меня наймут. Эта попытка также не удалась, и он посоветовал обратиться на стеклодувный завод, находившийся неподалеку. Следуя его совету, я распрощался с дьяконом Куком и направился к стеклодувным мастерским.

Однако дойти до них до наступления темноты я не успел. Меня приютила семья, жившая в красном доме, а я отплатил за гостеприимство, исполнив несколько матросских песен. Рано утром я попытался устроиться на стеклодувный завод, но хотя я был готов работать за еду и кров, меня брать отказались. Мистер Тернер, управляющий, весьма любезно накормил меня завтраком, после чего я распрощался с ним, решив во что бы то ни стало добраться до Бостона и снова выйти в море.

Мое положение поистине было нелегким: из одежды у меня имелись лишь синий бушлат да брюки; обувь была изношена больше чем наполовину, а крошечная парусиновая шляпа сдвинута на затылок в истинно матросской манере. Варежки и деньги были одинаково далеки от моих пальцев, а друзья ценились на вес золота. К тому же люди, казалось, побаивались моряка, что вдобавок ко всем моим невзгодам делало меня подозрительной личностью. Уверяю вас, молодой читатель, в такие минуты образ доброй матери и отчего дома слишком уж отчетливо встает перед мысленным взором, наполняя душу тысячей напрасных и бесполезных сожалений. Ни один юноша не пожелал бы оказаться в том бродяжническом положении изгоя, в каком пребывал я в глухую пору той холодной зимы.

Добравшись до селения Мэнсфилд, я постучал в дом мистера Натаниэля Данхэма; добрый нрав и приветливые слова его супруги я не забуду никогда. Она сказала мне, что если я честен, Провидение вскоре укажет мне путь, которым я смогу прокормиться. Ее слова пали на мою душу словно пророчество, и я покинул дом, уверенный в том, что в моих делах вскоре произойдет благоприятный поворот. На Мэнсфилдских Четырех Углах я расспросил о работе доктора Уолдо, сидевшего с несколькими людьми на крыльце, а после — мистера Эдмунда Фримана. Они не обнадежили меня. Проявив упорство, я в конце концов встретил некоего мистера Питера Кросса, который, завидев мой матросский наряд, поинтересовался, на каких кораблях мне довелось ходить. Услышав от меня упоминание «Македонянина», он произнес: «Здесь живет человек по имени Уильям Хатчинсон. Он попал в плен на том же судне. Ты знаешь его?»

«Да, — ответил я, немного припомнив; — он был нашим помощником оружейника».

Разумеется, я не стал терять времени и отправился на поиски старого товарища. Перебравшись через несколько земельных участков и изрядно измучившись без точных указаний, я добрался до его уютной усадьбы. Сперва он меня не узнал из-за сильных изменений, которые произошли с моим ростом и внешностью за прошедшие годы; но когда память вернула ему мой образ, он с благородной матросской откровенностью предложил мне всё гостеприимство и помощь, на какие был способен. На стол быренько собрали отличный ужин; затем, усевшись перед просторным камином, в котором весело искрился и потрескивал огонь, мы принялись рассказвать о своих приключениях. Он забрел в Коннектикут и женился на весьма почтенной женщине. Теперь они владели домом с небольшим участком земли и находились в сносных и процветающих обстоятельствах. За подобными беседами мы проговорили большую часть ночи, после чего старый матрос проводил меня в мою комнату, лукаво заметив, что «моя постель качаться особо не будет».

На следующее утро он заявил, что я не уйду из его дома, пока не устроюсь тем или иным образом. Благодаря его заступничеству мистер Джеймс, его шурин, нанял меня работать на своей суконной фабрике. Поскольку ремесла я не знал и в моих услугах особой нужды не было, единственной платой за труд мне полагалась еда и кров.

Мое новое положение вскоре стало казаться мне восхитительным, и я чувствовал себя счастливее, чем когда-либо после отъезда из Блейдена. Время протекало весьма приятно, особенно вечерами, когда соседи заходили послушать, как я травлю матросские байки и пою песни с бака. Кое-кто из молодых людей «низкого пошиба» решил, что я гожусь на роль Самсона для их развлечения в доме Божьем. И они пригласили меня посетить собрания методистской епископальной церкви в том селении. Но они сильно заблуждались насчет нрава моряков, которые, как уже отмечалось ранее, обычно выказывают уважение к религиозным обрядам и служителям церкви. Я отправился на собрание, но вовсе не забавы ради. К чему привело меня это дурно задуманное приглашение, станет ясно впоследствии.

Зимние месяцы пролетели, и весна застала меня без средств, соответствующих моим нуждам. Решив, по возможности, остаться на берегу, я нанялся к фермеру за еду и кров. По вечерам я плел соломенные шляпы и таким образом добывал скудное количество одежды. Небольшой случай, иллюстрирующий беззаботный и игривый характер моряка, возможно, будет небезынтересен моим юным читателям.

Тот, кто видел, как совершенный новичок пытается управлять упряжкой волов, может составить некоторое представление о комических приключениях, через которые я прошел во время своего сельскохозяйственного ученичества с этими рогатыми животными. Упорство, однако, дало мне некоторый контроль над нашей упряжкой, когда, как назло, мой хозяин «выменял» их на другую пару. Когда они вернулись домой, после некоторого покрикивания и стегания кнутом, мне удалось их «запрячь»; затем, схватив погонялку с таким же достоинством, с каким Нептун когда-либо держал свой трезубец, я взобрался на дышло (которое я называл бушпритом), и, с прилаженными на обоих концах лестницами, отдал команду своей упряжке. Они, однако, проявили признаки бунта и, пустившись наутек, увезли меня в триумфе. Это было настоящее веселье; я стоял там, просунув голову и плечи между передней оснасткой, и смеялся так, что бока готовы были лопнуть, в то время как грабли, вилы и доски играли в чехарду у задней части моей телеги, а мальчишка моего хозяина был напуган до смерти. Наконец, гневный голос моего хозяина вывел меня из игривого настроения; ему не понравилось грубое обращение, которому подвергались его сельскохозяйственные инструменты, и, догнав моих рогатых скакунов, он быстро прекратил их бег и мое веселье. Мне остается лишь добавить, что его упреки сделали меня впоследствии более осторожным.

Когда начался сенокос, я оставил своего первого нанимателя и получил восемь долларов в месяц плюс стол; заработная плата, однако, в соответствии с истинно янки-методом делать деньги на всем, должна была выплачиваться в деревенской лавке. Эта перемена привела меня в ситуацию, которая стала еще одним звеном в цепи, закончившейся моим обращением к Богу. Сын моего нанимателя умер; ему было около четырнадцати лет; вместе с благочестивым членом Методистской церкви я просидел одну ночь с покойником. С верностью истинного христианина он воспользовался случаем, чтобы серьезно поговорить со мной о великих заботах о бессмертии. Его беседа, вместе с похоронными службами, оказала очень смягчающее и благодатное влияние на мои чувства, хотя единственным практическим эффектом на тот момент стало более пунктуальное посещение церковных служб.

Ближе к зиме я перешел жить к мистеру Джозефу Конанту, чтобы обучиться делу заточки буравов и безменов. Здесь мой круг знакомств значительно расширился, так как к заведению было приписано несколько молодых людей. Среди них был один, который исповедовал религию. Как это обычно бывает среди молодежи, мы были отъявленными пустомелями; и он, к моему удивлению, был таким же шутливым и веселым, как и остальные. Невежественный в вопросах религии, я находил его поведение странно непоследовательным; я удивлялся, почему он не говорит со мной о моей душе. Однажды я отвел его в сторону и искренне высказал свои взгляды на его поведение. Он признал свою вину. Впоследствии мы вместе посещали собрания, и он был верен в беседах со мной о вещах, касающихся моего спасения. Он убеждал меня в важности немедленного обращения к Богу и с любовью приглашал посещать классные собрания. Мой ум был серьезно настроен, но я еще не мог решиться на столь близкое общение с Божьим народом.

Однажды в субботний вечер мой друг Эла Данэм, который так искренне занимался мной, когда мы вместе дежурили у тела Орсона Киддера, спросил меня: «Когда ты собираешься начать искать религию?»

Я ответил несколько уклончиво: «В любое время».

«Что ж, — сказал он, — хочешь ли ты, чтобы мы молились за тебя, и пойдешь ли ты сегодня вечером вперед для молитвы?»

На это я ответил, что подумаю. Собрание оказалось чрезвычайно интересным. Мое желание выразить внутренние движения моей души стало сильным. О формах и практиках христиан во время пробуждений я был совершенно несведущ, никогда в жизни не видя обращения; все же мне казалось крайне уместным заявить о своих чувствах в присутствии христиан, чтобы они могли дать такие наставления, которые необходимы, чтобы направить меня на верный путь. С этими мыслями я решил встать и заговорить, хотя лукавый шептал мне на ухо: «Еще не время! Еще не время!» Как только я встал, кто-то, не заметив меня, начал петь; это я счел подходящим предлогом для дальнейшего откладывания и сел, от души желая, чтобы никто меня не видел. К счастью, мой друг Данэм заметил мое движение. Он попросил их прекратить пение, потому что молодой человек хочет сказать. Ободренный этим, я сказал им, что мне сейчас девятнадцать лет и мне кажется, что слишком много жизни потрачено в грехе; что вечность — это торжественная идея, и я хочу, чтобы они сказали мне, как подготовиться к тому, чтобы войти в нее с радостью. Они предложили помолиться со мной. Затем мы все вместе преклонили колени. Самым усердным образом они молились о том, чтобы Божье благословение почило на юноше-чужестранце, склонившемся перед ними в покаянии, и я самым искренним образом присоединил свои молитвы к их молитвам перед престолом Божьим. После молитвы они пропели следующие знакомые строки, которые я привожу как из-за их внутреннего совершенства, так и из-за приятности ассоциаций, связанных с ними в моем собственном сознании.