«Сочинения Томаса Джефферсона. Библиотечное издание. Том 6»

Г-н Иден назначен послом из Англии в Мадрид. К ненависти, питаемой к нам его двором и страной, добавлено воспоминание об обстоятельствах неудачного посольства в Америку, частью которого он был. Так что я думаю, он понесет в Мадрид расположения сделать нам все зло, которое он может.

Последнее изменение в министерстве очень благоприятно для перспектив Шевалье де Ла Люзерна. Граф де Монморен, господин де Мальзерб и господин де Ламуаньон, Хранитель печатей, являются его близкими родственниками. Вероятно, что-то будет сделано для него, и без задержки. Обещание прежней администрации графу де Мутье сменить на этой вакансии, если она произойдет, будет, возможно, выполнено нынешней.

Г-н Барклай, вероятно, информировал Вас о том, что он был арестован в Бордо за долг, заключенный в ходе его торговли. Он немедленно обратился к парламенту того места, который приказал его освобождение. Это произошло после пяти дней фактического тюремного заключения. Я прибыл в Бордо через несколько дней после его освобождения. Поскольку Прокурор Короля интересовался получением этого с необычайным рвением, и это на общественных принципах, я посчитал своим долгом навестить его и вернуть ему мою благодарность. Я сделал то же самое президенту парламента, за орган, над которым он председательствовал; что было бы оскорблением в Америке, будучи обязательным долгом здесь. Вы увидите по приложенной печатной бумаге, на каких основаниях Прокурор настаивал на освобождении г-на Барклая. Те, на которых парламент приказал это, не выражены. По прибытии сюда я говорил с министром на этот предмет. Он заметил, что характер консула не является защитой в этой стране против процесса за долг; что касается характера, с которым г-н Барклай был наделен при дворе Марокко, было сомнительно, будет ли он помещен на дипломатическую линию, так как он не был получен непосредственно от Конгресса; что, если бы он был, он покрыл бы его только до Парижа, где он получил свою комиссию, если бы он проследовал прямо туда, но что его долгое пребывание в Бордо должно рассматриваться как прекращающее его там. Я заметил ему, что г-н Барклай был арестован почти немедленно по прибытии в Бордо. Но, говорит он, арест был сделан недействительным парламентом, и все же он продолжал там несколько недель. Верно, я ответил, но его противники заявили, что они арестуют его снова, в момент, когда он выйдет из юрисдикции парламента Бордо, и фактически наняли Марешоссе на дороге, чтобы сделать это. Это, казалось, впечатлило его. Он сказал, что может получить письмо безопасного прохода, которое защитит его до Парижа, но что немедленно по прибытии сюда он будет подвержен аресту. Я спросил его, нельзя ли получить такое письмо, чтобы защитить его до Парижа и обратно в Бордо, и даже в Америку? Он сказал, что для этого согласие большей части его кредиторов было бы необходимо; и даже с этим было очень сомнительно, можно ли это получить; все же если я предоставлю ему это согласие, он сделает то, что будет зависеть от него. Я убежден, что он сделает, и написал г-ну Барклаю получить согласие его кредиторов. Это основание, на котором это дело стоит в настоящее время. Я изложил это так подробно, чтобы Вы могли знать правду, которая будет, вероятно, искажена в английских газетах, к предубеждению г-на Барклая. Это дело было большим огорчением для него, но не позором, где его истинное состояние известно. Действительно, он неспособен делать что-либо не строго почетное.

В письме от 30 августа 1785 года я имел честь упомянуть Вам, что происходило здесь, по предмету конвенции для регулирования двух почтовых отделений. Я теперь прилагаю Вам письмо от Барона Д'Оньи, который находится во главе того департамента, которое показывает, что он все еще ожидает некоторого урегулирования. Я слышал, как говорили, что М. де Кревекер уполномочен вести переговоры по этому предмету. Вы, несомненно, знаете, правда ли это. Статьи могут, безусловно, быть лучше урегулированы там, чем здесь. Это письмо от Барона Д'Оньи было в результате обращения от слуги моего, во время моего отсутствия, которое не было бы сделано, если бы я был здесь. Ни оно не будет повторено; будучи моим мнением и практикой платить небольшие суммы денег, вместо того чтобы рисковать услугами.

Я имею честь приложить Вам также копии письма и бумаг от Марешаля де Кастри, по претензии частного лица против штата Южная Каролина, за услуги, выполненные на борту Индиана; и петицию другого, по подобной претензии; также копии писем, полученных от О'Брайана в Алжире и от г-на Ламба. Письмо от 26 мая, от г-на Монтгомери, в Аликанте, информирует меня, что судном, прибывшим в Картахену из Алжира, они узнают о смерти Дея той республики. Все же, так как мы не слышим ничего об этом через какой-либо другой канал, это может быть подвергнуто сомнению. Ускользнуло от меня во время моего отъезда в Экс-ан-Прованс сделать приготовления для отправки Вам газет регулярно, с пакетботами. Все они теперь отправлены, хотя большая часть их настолько стары, что не стоят прочтения. Ваше любезное письмо от 24 апреля было должным образом получено. Я имею честь быть с чувствами самого совершенного почтения и уважения, сэр, Ваш самый покорный и самый смиренный слуга.

МАДАМ ДЕ КОРНИ.

Париж, 30 июня 1787 г.

По возвращении в Париж одним из моих первых намерений было отправиться на улицу Шоссе-д'Антен, 17, и навести справки о моих друзьях, которых я там оставил. Мне сказали, что они в Англии. И как вам нравится Англия, мадам? Я знаю, что ваш вкус к произведениям искусства вызывает у вас некоторую склонность к англомании. Их механика, безусловно, превосходит все остальные в некоторых областях. Но будьте справедливы к своей собственной нации. У них, правда, нет терпения часами напролет тереть кусок стали, как это делает летаргичный англичанин, доверху заряженный портером. Но разве их доброжелательность, их жизнерадостность, их любезность, если сравнить их с ворчливым нравом и манерами людей, среди которых вы находитесь, не компенсируют их недостаток терпения? Я надеюсь, что когда блеск их лавок, а это все, на что стоит смотреть в Лондоне, утратит свое очарование новизны, вы обратите тоскливый взор на жителей Парижа и обнаружите, что ни с кем другим вы не можете быть так счастливы. Булонский лес искренне приглашает вас прийти и осмотреть его прекрасную зелень, укрыться в его тени от сезонной жары. Я был там сегодня, как бываю каждый день. Каждое дерево поручило мне передать вам это приглашение. Проходя мимо Ла-Мюэтт, оно желало видеть вас своей хозяйкой. Вам нужен загородный дом. Этот продается; и он в Булонском лесу, который, как я всегда настаивал, наиболее достоин вашего предпочтения. Приезжайте же и купите его. Если бы я был уверен в вашем скором возвращении, я бы всерьез обременил вас своей маленькой дочерью. Но нетерпение видеть ее рядом с собой после разлуки с друзьями, в сочетании с уважением к вашему покою, побудило меня послать за ней слугу.

Я не сообщаю вам никаких новостей, потому что у вас есть корреспонденты, бесконечно более осведомленные о парижских деталях, чем я. И я не предлагаю вам никаких услуг, потому что надеюсь, что вы приедете так скоро, как могло бы прийти письмо, которое должно было бы их затребовать. Будьте уверены, однако, что никто не расположен оказывать их более, чем тот, кто, поручив вам передать свои комплименты господину де Корни, имеет честь предложить вам дань тех чувств выдающегося уважения и почтения, с которыми он остается, дорогая мадам, вашим покорнейшим и нижайшим слугой.

ДЖОНУ АДАМСУ.

Париж, 1 июля 1787 г.

Дорогой сэр, — Около трех недель назад я вернулся из весьма бесполезного путешествия; бесполезного, я имею в виду, в отношении цели, которая изначально его вызвала, а именно — попытки испытать на моей руке действие минеральных вод Экс-ан-Прованса. Я испробовал их, поскольку они были рекомендованы среди шести или восьми других как одинаково полезные, и потому что они позволили бы мне начать тур по морским портам Марселя, Бордо, Нанта и Лорьяна, который я давно обдумывал, в надежде, что знание мест и лиц, связанных с нашей торговлей, и информация, которую можно от них получить, могли бы позволить мне иногда быть полезным. Я рассчитывал выяснить в Марселе причины разницы в качестве между рисом из Каролины и рисом из Пьемонта, который в больших количествах привозят в Марсель. Не сумев этого сделать, я совершил трехнедельную поездку в рисоводческий район за Альпами, проехав его от Верчелли до Павии, около шестидесяти миль. Я обнаружил, что разница заключается не в способе обработки, как предполагали здесь и в Каролине, а в самом сорте риса; и я надеюсь дать возможность жителям Каролины начать культивирование пьемонтского риса и вести его параллельно со своим собственным, чтобы они могли поставлять оба сорта, что абсолютно необходимо для этого рынка. Ранее я пытался перевести склад риса из Кауса в Онфлёр и надеюсь добиться его приема там на таких условиях, которые могли бы привлечь эту отрасль торговли из Англии в эту страну. Это объект стоимостью двести пятьдесят тысяч гиней в год. Проезжая через города Турин, Милан и Геную, я убедился в возможности внедрения нашего китового жира для их потребления и полагаю, что это было бы столь же осуществимо и в других крупных городах этой страны. Я сожалел, что не был уполномочен дать этому делу ход. Купцы, с которыми я счел нужным просить о встрече, встречались со мной охотно и общались открыто, зная, что я являюсь официальным лицом. Я мог, однако, лишь подготовить почву для встречи с нашими торговцами жиром. Что касается табака, я чувствовал себя более уверенно и направил дело так, чтобы побудить их правительство закупать табак непосредственно у Соединенных Штатов, а не, как прежде, у Великобритании. Сейчас я занят работой с новым министерством здесь, чтобы довести до конца новые правила нашей торговли с этой страной, о которых было объявлено в письме господина де Калонна, которое я отправил вам прошлой осенью. Я надеюсь, в дополнение к ним, добиться отмены пошлин на деготь, смолу и скипидар, а также распространения привилегий американского китового жира на их рыбьи жиры в целом. Я обнаружил, что количество жира трески, доставляемого в Лорьян, значительно. Как только с этим будет покончено (а это произойдет через несколько дней), следующего внимания потребуют крючкотворство и притеснения Генерального откупа по вопросу о табаке, а также их уклонение от исполнения ордонанса Берни. У меня есть основания надеяться на доброе расположение нового министерства к нашей торговле с этой страной. Помимо стремления при всех случаях умножать точки соприкосновения и связи с этой страной, которую я считаю нашей самой надежной опорой при любых обстоятельствах, я принял близко к сердцу устранение между нами всякого предмета недопонимания или раздражения. Наши долги Королю, офицерам и Генеральному откупу относятся к этой категории. Невыполнение нами никаких обязательств по ним навлекает на нас массу порицаний и вызвало в Собрании нотаблей выражения, весьма способные породить недовольство между нами. Дюма, находясь на месте в Голландии, некоторое время назад конфиденциально высказал мне свое мнение о возможности перевода этих долгов из Франции в Голландию, и я сообщил его ответ Конгрессу, настаивая, чтобы они попросили вас отправиться в Голландию и попытаться осуществить это дело. Ваше знание обстановки и прежние успехи побудили меня взять на себя эту свободу, не посоветовавшись с вами, ибо я был уверен, что вы не станете взвешивать свои личные хлопоты против общественного блага. Я не получил ответа от Конгресса; но, услышав о вашей поездке в Голландию, надеялся, что какие-то финансовые операции привели вас туда. Если это касалось долгов этой страны, я бы попросил сообщить мне то, что вы считаете возможным сообщить, так как это могло бы изменить форму моих ответов на бесконечные обращения, которые я получаю. Долг перед офицерами Франции несет проценты в размере около двух тысяч гиней, так что мы можем предположить, что его основная сумма составляет от тридцати до сорока тысяч. Это вызывает против нас больше шума, чем все остальные наши долги вместе взятые.

Я посылаю вам указы (Arrets), которые начинают здесь реформу, и некоторые другие публикации, касающиеся Америки; вместе с копиями писем, полученных от О'Брайена и Лэмба. Считается, что в Бресте был заказан военно-морской флот в соответствии с флотом Англии. Мы точно знаем, что отданы приказы сформировать лагерь в окрестностях Брабанта и что граф Рошамбо принял над ним командование. Его численность я утверждать не могу. Молва говорит о пятнадцати тысячах человек. Это нарушит планы экономии. Я беру на себя смелость вложить в ваш пакет письмо для миссис Кинлок из Южной Каролины и побеспокою вас навести о ней справки и передать их ей. Пакет имеет большое значение, и поэтому он передан на ее попечение, так как она будет знать безопасные способы его доставки. Если вы не сможете найти ее, но сможете переслать пакет по адресу каким-либо очень надежным способом, я буду просить вас сделать это. Имею честь быть, с чувствами самой совершенной дружбы и уважения, дорогой сэр, вашим покорнейшим и нижайшим слугой.

ДЕВИДУ ХАРТЛИ.

Париж, 2 июля 1787 г.

Дорогой сэр, — Недавно я получил ваше любезное письмо от 23 апреля по возвращении из поездки, длившейся три или четыре месяца; и я всегда счастлив случаю напомнить вам о себе. Самые интересные новости из Америки касаются недавнего восстания в Массачусетсе. Причина этого не была раскрыта мне с полной ясностью. Наиболее вероятно, что эти лица принадлежали к числу тех неосторожных людей, которые влезли в долги сверх своих возможностей их выплатить, и что энергичные усилия этого правительства принудить к уплате частных долгов и собрать деньги для государственных вызвали сопротивление. Полагаю, вы можете быть уверены, что идея или желание вернуться к чему-либо подобному их прежнему правительству никогда не приходили им в голову. Я не обескуражен этим. Ибо вот как я рассуждаю. Восстание в одном из тринадцати штатов за одиннадцать лет их существования означает одно восстание в любом отдельном штате за сто сорок три года, скажем, за полтора столетия. Это будет далеко не так много, как случалось в любом другом правительстве, которое когда-либо существовало. Так что мы получим разницу между легким и тяжелым правительством в качестве чистого выигрыша. У меня нет страха, кроме того, что результатом нашего эксперимента будет то, что людям можно доверить управлять собой без господина. Если бы обратное было доказано, я бы заключил, что либо Бога нет, либо он злонамеренное существо. Вы слышали о Конституционном конвенте, который сейчас заседает в Филадельфии для внесения поправок в Конфедерацию. Одиннадцать штатов, безусловно, назначили делегатов; ожидалось, что Коннектикут также назначит их, как только соберется его Ассамблея. Род-Айленд отказался. Я ожидаю, что они предложат несколько поправок; что та, которая касается нашей торговли, вероятно, будет принята немедленно, но что остальные должны ждать своего принятия, одна за другой, по мере того как умы штатов созреют для них. Доктор Франклин наслаждается добрым здоровьем. Я всегда буду рад получить от вас известие, оставаясь с чувствами самого искреннего уважения и почтения, дорогой сэр, вашим покорнейшим и нижайшим слугой.

БЕНДЖАМИНУ ВОНУ.

Париж, 2 июля 1787 г.

Дорогой сэр, — Ваше любезное письмо от 16 февраля попало мне в руки в тот момент, когда я отправлялся в тур по южным частям Франции и северным частям Италии, из которого я только что вернулся. Я пользуюсь первым же моментом, чтобы подтвердить его получение и поблагодарить вас за коробку магнитов, которую я нашел здесь. Хотя я точно не знаю, кем или от кого они пришли, я предполагаю, что они прибыли через полковника Смита, который был здесь в мое отсутствие, и от господ Нэрна и Бланта благодаря вашим добрым услугам. Думаю, ваше письмо от 16 февраля льстит мне ожиданием другого, с наблюдениями по поводу гигрометров, которые я предлагал. Я слишком высоко ценю то, что исходит от вас, чтобы не напомнить вам об этом. Ваше письмо через мистера Гарнетта также пришло во время моего отсутствия. Полагаю, он покинул Париж, так как я ничего не могу о нем слышать. Таким образом, я упустил возможность увидеть его метод сопротивления трению, а также проявить внимание к нему, выразив уважение к вам и вашим рекомендациям. Мистер Пейн («Здравый смысл») здесь, по пути в Англию. Он привез модель железного моста, с помощью которой, как он полагает, можно сделать единую арку в четыреста футов. Она еще не прибыла в Париж. Среди других проектов, которыми мы начинаем изобиловать в Америке, есть один по определению широты по склонению магнитной стрелки. Автор предполагает две точки, по одной вблизи каждого полюса, через северную из которых проходят все магнитные меридианы северного полушария, а через южную — меридианы южного полушария. Он определяет их текущее положение и периодическую революцию. Говорят, его публикация правдоподобна. Я ее не видел.

Что вы собираетесь делать с вашим военно-морским флотом по ту сторону пролива? Возможно, вы спросите меня, что они собираются делать здесь? Британский флот и прусская армия, нависшие над Голландией с одной стороны, французский флот и армия, нависшие над ней с другой, выглядят так, будто они подумывают о войне. И все же я считаю обе стороны слишком мудрыми для этого, слишком похвально стремящимися к экономии, нежели к дальнейшему расстройству своих финансов. Не могут ли они предложить иметь на месте силу, чтобы установить некую нейтральную форму конституции, которую эти державы стряпают между собой, не советуясь со сторонами, для которых она предназначена? Дело Женевы показывает, что такие комбинации возможны. Жалка, воистину, нация, в дела которой однажды позволено вмешиваться иностранным державам. Лорд Уиком сейчас с нами. Его здравый смысл, осведомленность и осмотрительность намного превосходят его годы и обещают много хорошего для вашей страны.

Прошу вас принять заверения в уважении и почтении, с которыми я имею честь быть, дорогой сэр, вашим покорнейшим и нижайшим слугой.

ДОКТОРУ УИЛЬЯМУ ГОРДОНУ.

Париж, 2 июля 1787 г.

Сэр, — Только что вернувшись из поездки по южным частям Франции и северным частям Италии, я не мог до этого момента подтвердить получение вашего любезного письма с прилагаемыми к нему бумагами. Случилось также досадным образом, что те, что были адресованы маркизу де Лафайету, оказались в моем конверте. Я передал их ему в руки в момент моего возвращения. Учитывая возможности, которые у вас были для получения фактов, пока не известных ни одному другому историку, вашу склонность излагать их беспристрастно и ваши известные таланты, я питаю самые радужные ожидания, что ваш труд станет ценным дополнением к исторической науке; и тем более, что у нас пока мало что есть по предмету нашей войны, что заслуживало бы уважения. Боюсь, однако, что это не та область, от которой вам следует ожидать прибыли. Перевод будет продаваться здесь; но немногие читают по-английски. Будьте уверены, что с моей стороны не будет недостатка в усилиях поощрить предпочтение оригинала переводу; но до осени ни то, ни другое не будет востребовано, потому что летом читатели находятся в деревне. Я получил от здешнего книготорговца около сорока гиней за первый экземпляр труда доктора Рэмси, который он перевел. Если это будет для вас интересно, я предлагаю вам свои услуги. Имею честь быть, с чувствами большого уважения, сэр, вашим покорнейшим и нижайшим слугой.

Т. Б. ХОЛЛИСУ, ЭСКВАЙРУ.

Париж, 2 июля 1787 г.

Сэр, — По возвращении из поездки по южным частям Франции и северным частям Италии я нашел здесь подарок в виде книг, которые вы были так добры прислать мне. Я высоко ценю их за их внутренние достоинства, но еще больше — как пришедшие от вас. Вы видели, что одна из наших республик испытала те потрясения, которые газеты всегда приписывали всем им. Я не уверен, что послужило тому причиной, но наиболее вероятное объяснение состоит в том, что эти лица принадлежали к тем, кто так неосмотрительно влез в долги; и что энергичные усилия их правительства принудить к уплате частных долгов и собрать деньги для государственных вызвали восстание. Одно восстание в тринадцати штатах за одиннадцать лет их существования означает одно восстание в любом отдельном штате за сто сорок три года, скажем, за полтора столетия. Это не перевесит неудобств правительства силы, какими являются монархии и аристократии. Вы видите, что я не обескуражен этой маленькой трудностью; и у меня нет сомнений, что результатом нашего эксперимента будет то, что люди способны управлять собой без господина. Имею честь быть, с чувствами высочайшего уважения и почтения, сэр, вашим покорнейшим и нижайшим слугой.

МИСТЕРУ БОНДФИЛДУ.

Париж, 2 июля 1787 г.

Дорогой сэр, — Пересматривая письма и заметки, находящиеся у меня по вопросу нашей торговли, я замечаю, что вы говорите в своем письме от 12 декабря, что мы платим пошлины для иностранцев в портах Франции, предположительно вдвое больше того, что должны платить. Если под этим вы подразумеваете, что мы находимся не в таком благоприятном положении, как Испания, то было бы тщетно протестовать по этому поводу. Семейный пакт прямо исключал все другие нации из преимуществ, которые обе стороны уступали друг другу; но если есть какая-либо другая нация, которая пользуется какими-либо большими преимуществами в портах Франции, чем мы, я хотел бы знать об этом, потому что, если это не является следствием особой компенсации, я надеялся бы это устранить. Будьте так добры объяснить это дело? И могу ли я просить вас об одолжении переслать приложенное письмо с первым же судном, идущим из вашего порта в Виргинию. Я желаю получить известия от мистера Барклая, который, полагаю, все еще у вас, и чьи услуги и благополучие я искренне принимаю близко к сердцу. Я, с большим уважением и почтением, дорогой сэр, ваш покорнейший и нижайший слуга.

МИСТЕРУ ДЖЕЙМСУ МЭННИ.

Париж, 2 июля 1787 г.

Дорогой сэр, — Причина, по которой получение вашего письма от 21 мая до сих пор оставалось без ответа, заключалась в моем отсутствии во время поездки по портовым городам, из которой я только что вернулся. Тем временем повод для вашего запроса относительно векселей мистера Морриса прошел; и я не мог бы теперь объяснить причину их протеста. Я понимаю, однако, что с тех пор они были оплачены. Таким образом, результат будет лишь в том, чтобы показать, что существует предел даже его кредиту.

Недавние события в Европе, казалось бы, грозят войной. С одной стороны, Англия посылает наблюдательный флот, чтобы нависнуть над Голландией, а Пруссия — армию; эта страна посылает флот и армию, чтобы нависнуть над другой стороной той же страны; и все же морально очевидно, что все эти державы страстно желают мира. Остается, таким образом, увидеть, имеют ли они в виду что-то большее, чем устроить некое подобие конституции, которая была бы чисто нейтральной, и навязать ее Соединенным Нидерландам, как это было сделано в случае с Женевой. Мне нет нужды писать вам американские новости. У вас они более поздней даты, чем у меня. Поэтому я лишь добавлю заверения в уважении и почтении, с которыми я остаюсь, дорогой сэр, ваш друг и слуга.

АББАТУ МОРЕЛЛЕ.

Париж, 2 июля 1787 г.

Мне жаль, мой дорогой сэр, что ваши интересы пострадали из-за дурного поведения Барруа; но когда вы рассмотрите факты, вы поймете, что я не мог дольше потакать его лени, не увеличивая ущерб для более пунктуального мастера. Стокдейл из Лондона просил разрешения напечатать мои «Заметки». Я согласился на это и обещал, что он получит клише карты, как только оно будет исправлено, а копии отпечатаны для вас и для меня. После этого он полностью напечатал свое издание за три недели. Печатник, который должен был отпечатать для меня двести пятьдесят карт, держал клише всего пять дней. Затем оно было передано Барруа с уведомлением, что его нельзя оставлять у него дольше, чем потребуется для печати его количества. Повторные обращения за ним мистера Шорта и моего слуги встречали лишь обещания и назначенные сроки доставки, ни один из которых не был выполнен. Когда я вернулся, оно находилось у него более двух месяцев. Я был поражен и сбит с толку, узнав, что оно не было отправлено Стокдейлу и что его издание пролежало у него без движения три месяца. Я послал к Барруа в тот же день, когда вернулся, чтобы дать ему знать, что справедливость по отношению к Стокдейлу не позволяет мне дольше откладывать отправку ему клише, однако я подожду пять дней, по истечении которых он должен доставить мне клише, готовы его карты или нет. Я не получил ответа, но подождал десять дней. Затем я послал за клише. Ответ был, что его нет дома. Я послал снова на следующий день. Ответ — его нет дома. Я послал на третий день. Нет дома. Тогда я приказал посыльному вернуться и ждать, пока он не вернется домой. Это вызвало ответ из двух строк: «qu'il alloit soigner son ouvrier»? Я написал ему в ответ немедленно доставить клише. Думаю, это было в субботу или воскресенье. Он сказал посыльному, что отдаст его мне в следующий четверг. Я набрался терпения и послал в пятницу, но сказал посыльному, что если он откажется доставить его, пусть сообщит ему, что я больше не буду утруждать себя посылкой сообщений, а обращусь в полицию. Тогда он доставил его, и я немедленно отправил его в Лондон. Он держал его три месяца, из которых три недели — после моего возвращения. Думаю, сэр, вы будете удовлетворены тем, что справедливость по отношению к Стокдейлу, справедливость по отношению к самому себе, давшему слово отправить клише, и чувствительность к уклончивому поведению Барруа не позволяли мне поступить иначе. Но неважно. Пусть его дурное поведение не станет помехой между вами и мной. Это затронет ваши интересы, и этого достаточно, чтобы я решил заказать клише обратно, как только Стокдейл закончит с ним. Ему не потребуется больше дней, чем Барруа месяцев, так что оно будет здесь раньше, чем оно вам понадобится. Но оно никогда больше не должно попадать в руки Барруа, или кого-либо, зависящего от него, или находящегося под его началом. Мастер, который отпечатал для меня двести пятьдесят экземпляров, кажется, был достаточно прилежен. Либо он, либо любой другой мастер по вашему выбору сможет использовать его для печати любого количества, которое вы пожелаете. Я забыл заметить в надлежащем месте, что, когда я был в разгаре своих трудностей, я имел честь зайти к вам, как для того, чтобы справиться о вашем здоровье по возвращении, так и для того, чтобы просить вашего содействия в получении клише. К несчастью, вы уехали в Версаль, поэтому мне пришлось действовать как можно лучше. Барруа не оправдание говорить, что он не мог заставить своего печатника работать. Ему следовало обратиться к другому. Но что касается вас, то все будет исправлено так, как я изложил ранее. Примите мое сожаление о том, что вы оказались в руках столь недостойного мастера, который поставил меня в необходимость прервать работу, которая вас интересовала. Будьте уверены, в то же время, в искренности тех чувств уважения и почтения, с которыми я имею честь быть, дорогой сэр, вашим покорнейшим и нижайшим слугой.

——————————-

[Следующие наблюдения, по-видимому, были адресованы графу де Монморену около 6 июля 1787 года.]

Наблюдения по поводу письма господина де Калонна господину Джефферсону, датированного Фонтенбло, 22 октября 1786 г.

В течение прошлого года был назначен комитет для рассмотрения предметов торговли, которые могли бы быть привезены из Соединенных Штатов Америки в обмен на французские, и для рассмотрения того, какие преимущества и условия могут быть предложены для поощрения этой торговли. Письмо господина де Калонна было основано на их отчете. Оно было окончательным в отношении статей, по которым к тому времени была получена удовлетворительная информация, и оставляло для будущего рассмотрения некоторые другие, требующие дальнейшего изучения. Сейчас предлагается пересмотреть эти незаконченные статьи, чтобы они также могли быть включены в указ (Arret) и чтобы правила в этой отрасли торговли были доведены до полноты.

1. В письме было обещано уменьшить «Droits du Roi et d'amirauté» (королевские и адмиралтейские пошлины), уплачиваемые американским судном при входе в порт Франции, и свести оставшуюся часть к единой пошлине, которая будет регулироваться осадкой судна или количеством его мачт. Сомнительно, будет ли целесообразно регулировать пошлину каким-либо из этих способов. Если по осадке, это будет несправедливо по отношению к нам как к нации; потому что мы строим наши суда с острым дном для быстрого хода, так что они имеют большую осадку, чем суда других наций того же водоизмещения. Если по количеству мачт, это будет несправедливо по отношению к частным лицам; потому что мы часто видим корабли в сто восемьдесят тонн и бриги в триста шестьдесят. Это, таким образом, создало бы неравенство среди частных лиц как шесть к одному. Нынешний принцип наиболее справедлив — регулировать по водоизмещению. Безусловно, желательно, чтобы эти пошлины были сведены к одной. Их названия и количество смущают и обременяют купца больше, чем их размер; подвергают его злоупотреблениям и подозрению в них, когда их нет. Намерение общей реформы в этой статье было соответствующим образом объявлено, с увеличением для иностранцев. Мы надеемся, что это увеличение не коснется нас; потому что оно предлагается как мера взаимности, тогда как в некоторых наших штатах таких пошлин не существует, а в других они чрезвычайно легкие; потому что нам дали надежду на уменьшение, а не на увеличение; и потому что это различие не может навлечь на Францию никаких справедливых претензий со стороны других наций; «Jura gentis amicissimcæ» (права наиболее привилегированной нации), предоставленные ее последними договорами, относятся прямо только к нациям Европы; а те, что предоставлены более древними договорами, не поддаются никакой другой интерпретации и не допускают претензии на отношение к нации, которая тогда не существовала и которая возникла при обстоятельствах, отличающих ее торговлю от торговли всех других наций. Товары, получаемые от них, отнимают работу у бедняков Франции; наши — дают ее; их товары привозятся на последней стадии производства; наши — на первой; мы привозим наш табак для переработки в нюхательный, наш лен и пеньку — в полотно и канаты, наш мех — в шляпы, шкуры — в шорные изделия, обувь и одежду; мы не берем ничего, пока это не прошло через последние руки.

2. Рыбьи жиры. Ганзейский договор был основой, на которой было запрошено и предоставлено уменьшение пошлины на эту статью. В письме господина де Калонна на него прямо ссылаются как на таковую. Однако вместо выражения «huile et graisse de baleine et d'autres poissons» (жир и масло кита и других рыб), использованного в этом договоре, в письме используются термины «huiles de baleine, spermaceti, et tout ce qui est compris sous ces dénominations» (китовый жир, спермацет и все, что включено в эти наименования). И Генеральный откуп воспользовался этим изменением, чтобы отказать в уменьшении пошлины на жиры морской коровы (vache marine), морской собаки (chein de mer), осетра (esturgeon) и других рыб. Поэтому предлагается восстановить в указе выражение Ганзейского договора и добавить из того же договора статьи «baleine coupée et fanon de baleine» (разделанный кит и китовый ус).

В письме эти правила изложены как окончательно принятые Королем. Купцы, исходя из этого предположения, вступили в спекуляции. Но они обнаружили, что с них требуют старые пошлины не только на другие рыбьи жиры, но и на китовый жир. Господин де Калонн всегда обещал, что указ будет иметь обратную силу до даты письма, чтобы возместить им пошлины, которые они были вынуждены таким образом уплатить. На это испрашивается внимание при составлении указа. Поскольку Его Величеству было угодно, в качестве поощрения ввоза наших рыбьих жиров, отменить «Droits de fabrication» (пошлины на производство), предполагается, что объявленная цель сохранения этих пошлин на иностранные жиры не будет распространена на нас.

3. Рис. Пошлина на него составляет всего семь с половиной денье за квинтал, или около четверти процента от его первоначальной стоимости. Хотя это служит для информирования правительства о ввозимых количествах, это не может препятствовать такому ввозу. Ничего более, следовательно, по этой статье не требуется.

4. Поташ. Эта статья имеет основную полезность для Франции в ее белильнях для полотна, стекольных и мыловаренных заводах; и американский поташ, будучи сделанным из зеленого дерева, известен как лучший в мире. Поэтому всякая пошлина на него была отменена Королем. Но город Руан взимает с него пошлину в двадцать солей за квинтал, что весьма ощутимо в его цене, делает его дороже для белилен под Парижем, для белилен Бове, Лаваля и т. д., а также для стекольных заводов, и поощряет их отдавать предпочтение поташу или соде других наций. Это противодействие взглядам Короля, выраженным в письме, которое, как мы надеемся, будет предотвращено.

5. Скипидар, деготь и смола не были решены в прошлый раз. Скипидар (terebenthine) платит десять солей за квинтал и десять солей за ливр, составляя пятнадцать солей за квинтал; что составляет десять процентов от его первоначальной стоимости. Деготь (goudron brai gras) платит восемь ливров за «leth» из двенадцати бочек и десять солей за ливр, составляя двадцать солей за бочку; что составляет двенадцать с половиной процентов от его первоначальной стоимости. Смола (brai sec) платит десять солей за квинтал и десять солей за ливр, составляя пятнадцать солей за квинтал; что составляет двадцать процентов от его первоначальной стоимости. Пошлины от десяти до двадцати процентов на товары тяжелой перевозки препятствуют их ввозу. Они съедают всю прибыль купца и часто подвергают его убыткам. Это было в значительной степени так в отношении скипидара, дегтя и смолы, которые являются основными статьями денежных переводов для штата Северная Каролина. Мы надеемся, что это совпадет со взглядами правительства при принятии нынешних правил — отменить пошлины на эти статьи, которые из всех других могут выдержать их лучше всего.

Т. М. РЭНДОЛЬФУ-МЛАДШЕМУ.

Париж, 6 июля 1787 г.

Дорогой сэр, — Ваше любезное письмо от 14 апреля пришло сюда во время моего отсутствия в поездке по южным частям Франции и северным частям Италии, из которой я только недавно вернулся. Эта причина одна помешала вам получить более ранний ответ на него. Я рад обнаружить, что среди различных отраслей науки, представляющихся вашему уму, вы остановились на политике как на своем главном занятии. Ваша страна извлечет из этого более непосредственную и ощутимую пользу. Ей предстоит многое сделать для вас. Ибо, хотя мы можем с уверенностью сказать, что худшая из американских конституций лучше лучшей из тех, что когда-либо существовали прежде в любой другой стране, и что они удивительно совершенны для первой попытки, все же любая человеческая попытка должна иметь недостатки. Поэтому тем, кто сейчас выходит на арену общественных дел, предстоит усовершенствовать то, что было так хорошо начато теми, кто уходит с нее. Математика, натурфилософия, естественная история, анатомия, химия, ботаника станут развлечениями для ваших часов отдыха и вспомогательными средствами для ваших главных занятий. Драгоценными и восхитительными они будут. Как только в них будет заложен такой фундамент, на котором вы сможете строить, как пожелаете, в будущем, я полагаю, вы перейдете к своим главным объектам: политике, праву, риторике и истории. Что касается их, то место, где вы их изучаете, абсолютно безразлично. Я бы сделал исключение для риторики, очень существенного их члена, и которую, я полагаю, должны преподавать с преимуществом там, где вы находитесь. Поэтому вам было бы хорошо посещать публичные упражнения и в этой области, и делать это с весьма особым усердием. Когда это будет сделано, возникает вопрос, где вам обосноваться для изучения политики, права и истории? Я бы не колебался решить в пользу Франции, потому что вы будете в то же время учиться говорить на языке этой страны, что становится абсолютно необходимым в наших нынешних обстоятельствах. Лучшим методом для этого было бы обосноваться в какой-нибудь семье, где есть женщины и дети, в Пасси, Отёе или каком-либо другом из маленьких городков в пределах досягаемости Парижа. В главные часы дня вы будете заниматься своими занятиями, а в часы отдыха — общаться с семьей. Вы научитесь говорить лучше от женщин и детей за три месяца, чем от мужчин за год. Такая ситуация также облегчит должное внимание к экономии времени и денег. Прозанимавшись своими главными занятиями здесь около двух лет и приобретя легкость в разговорном французском, совершите тур на четыре или пять месяцев по этой стране и Италии, затем вернитесь в Виргинию и проведите год в Уильямсберге под присмотром мистера Уайта; и вы будете готовы выйти на общественную арену с превосходными преимуществами. Я предложил вам вести изучение права вместе с изучением политики и истории. Каждая политическая мера всегда будет иметь тесную связь с законами страны; и тот, кто ничего не знает о них, всегда будет в замешательстве и часто будет побежден противниками, имеющими преимущество этого знания перед ним. Кроме того, это источник бесконечного утешения — размышлять, что при любом повороте судьбы у нас есть ресурс в нас самих, из которого мы можем быть способны извлечь достойное существование. Поэтому я бы предложил не только изучение, но и практику права в течение некоторого времени, чтобы овладеть навыком публичных выступлений. Что касается современных языков, французский, как я уже отмечал, незаменим. После него испанский наиболее важен для американца. Наша связь с Испанией уже важна и будет становиться таковой с каждым днем. Помимо этого, древняя часть американской истории написана главным образом на испанском языке. Человеку, который поставил бы целью читать и говорить по-французски и по-испански, я бы усомнился в полезности изучения итальянского. Эти три языка, будучи все вырождениями от латыни, так похожи друг на друга, что я сомневаюсь в вероятности удержать в голове отчетливое знание их всех. Я полагаю, что тот, кто выучит их все, будет говорить на смеси трех, и ни на одном из них совершенно. Путешествие, которое я предлагаю вам, не должно быть дорогим и было бы очень полезным. С вашими талантами и прилежанием, с наукой и той непоколебимой честностью, которая вечно преследует право, невзирая на последствия, вы можете обещать себе все — кроме здоровья, без которого нет счастья. Внимание к здоровью, следовательно, должно занять место любого другого объекта. Время, необходимое для обеспечения этого активными упражнениями, должно быть посвящено ему в предпочтение любому другому занятию. Я знаю трудность, с которой человек, склонный к учебе, отрывается от своих занятий в любой данный момент дня. Но его счастье и счастье его семьи зависят от этого. Самый необразованный ум со здоровым телом счастливее, чем самый мудрый ипохондрик. Мне нет нужды говорить вам, что если я могу быть полезен вам в любой части этого или любого другого плана, который вы примете, вы сделаете меня счастливым, распорядившись моими услугами.

Будьте так добры, сэр, передать мою самую почтительную благодарность за диплом, которым я удостоен обществом, учрежденным вместе с вами для поощрения изучения естественной истории? Боюсь, в моей власти никогда не будет внести что-либо в объект этого учреждения. Обстоятельства бросили меня в совсем другой образ жизни, а не выбор, как я счастлив обнаружить в вашем случае. В 1781 году, будучи прикованным к своей комнате из-за падения с лошади, я написал несколько заметок в ответ на запросы господина де Марбуа относительно естественного и политического состояния Виргинии. Они были поспешными и непереваренными; однако, поскольку некоторые из них слегка касаются некоторых объектов ее естественной истории, я возьму на себя смелость просить общество принять их копию. По той же причине, а также потому, что они касаются политического состояния нашей страны, я попрошу разрешения преподнести вам копию и попрошу вас об одолжении найти способ пересылки их из Лондона в Эдинбург. Они напечатаны Стокдейлом, книготорговцем на Пикадилли, и будут готовы через три или четыре недели с этого времени. Я дам ему указание доставить два экземпляра по вашему заказу.

Постоянно повторяя предложение своих услуг, я лишь добавлю заверения в уважении и привязанности, с которыми я остаюсь, дорогой сэр, ваш друг и слуга.

ЭДВАРДУ РАТЛЕДЖУ, ЭСКВАЙРУ.

Париж, 14 июля 1787 г.

Дорогой сэр, — Я получил ваше любезное письмо от 14 октября в тот момент, когда отправлялся в тур по портовым городам этой страны, из которого я вернулся не так давно. Я получил его также с тем чувством сердечного удовольствия, которое всегда сопровождает воспоминания о давних привязанностях. Я был рад узнать, что приспособление вашего риса к этому рынку было сочтено заслуживающим внимания, как я и предполагал. Я отправился отсюда, будучи под впечатлением идеи, которую дали мне здешние торговцы рисом, что разница между вашим рисом и пьемонтским происходит от разницы в машине для его очистки. В Марселе я надеялся узнать, что такое пьемонтская машина; но я не мог найти никого, кто знал бы о ней хоть что-то. Поэтому я решил докопаться до сути дела, перейдя Альпы в рисоводческий район. Я нашел их машину в точности такой, как вы описывали мне в Конгрессе в 1783 году. Тогда можно было сделать только один вывод, а именно, что рис был другого сорта, и я решил взять достаточно, чтобы обеспечить вас семенами; они сообщили мне, однако, что его экспорт в шелухе запрещен, поэтому я мог привезти лишь столько, сколько могли вместить карманы моего сюртука и пальто. Я принял меры с погонщиком мулов, чтобы переправить пару мешков через Апеннины в Геную, но не имею большой надежды на успех. Поэтому на то немногое, что я привез сам, нужно полагаться из страха, что мы не получим больше; а также потому, что он подлинный из Верчелли, где производится лучший рис во всей Сардинской Ломбардии, которая вся считается производящей лучший рис, чем миланская. Это называют причиной строгого запрета. Пьемонтский рис продавался в Ницце (порту его экспорта), когда я был там, по семнадцать французских ливров за французский центнер. Он варьируется время от времени, как цена на пшеницу у нас. Цена каролинского риса в Бордо, Нанте, Лорьяне и Гавре варьируется от шестнадцати флоринов до двадцати четырех флоринов за французский квинтал, что равно ста девяти фунтам нашего веса. Лучшие порты для его отправки — Бордо и Гавр (или Руан, что то же самое, что Гавр), но существенно, чтобы он прибыл сюда за месяц до начала Великого поста, когда на него предъявляется основной спрос. Каролинский рис, после сортировки здесь на несколько качеств, продается от шести до десяти солей за французский фунт в розницу, в зависимости от качества. Несортированный и оптом — около тридцати флоринов за французский квинтал. Пьемонтский рис бывает только одного качества, которое продается в розницу по десять су за французский фунт, а оптом он примерно на три или четыре ливра дороже вашего. Чтобы побудить ваших соотечественников отправлять свой рис сюда напрямую, я предложил некоторым здешним купцам принимать консигнации, позволяя отправителю брать в момент отправки столько, сколько он мог бы продать на месте, а остаток — когда он будет продан. Но они говорят, что это невозможно. Они должны обдумать и сообщить мне, на каких наиболее благоприятных условиях они могут его принимать. Мне сказали, что фрахт, страховка и комиссия составляют около четырех ливров за французский квинтал до портового города. Я написал такое длинное письмо по вопросу риса мистеру Дрейтону для Общества сельского хозяйства, что не буду утруждать вас никакими дальнейшими подробностями, а отсылаю вас к нему. Действительно, я осознаю, что написал слишком много по этому предмету. Будучи абсолютно невежественным в нем сам, мне было невозможно знать, какие подробности заслуживают сообщения. Поэтому я счел лучшим сообщить все. После написания того письма я получил письмо от мистера Айзарда, из которого узнал, что он исследовал процесс обработки риса в Ломбардии. Он был гораздо более способен, чем я, дать детали, что в один момент я решил уничтожить свое письмо. Однако, заметив, что он считает рис в Пьемонте того же сорта, что и ваш, а сам я, безусловно, подозревая, что это не так, я решил рискнуть своим письмом и всеми теми критическими замечаниями, которые справедливо падают на невежественного человека, пишущего на тему тем, кто гораздо более сведущ в ней, чем он сам. Часть моего письма также касалась оливкового дерева и каперсов, первое из которых, безусловно, преуспело бы в вашей стране и было бы бесконечным благословением через какие-нибудь пятнадцать или двадцать лет. Каперсы также, вероятно, преуспели бы и предложили бы очень большую и немедленную прибыль. Благодарю вас за ваше любезное упоминание моих никчемных «Заметок о Виргинии». Никчемные и плохие, какими они являются, они были сделаны еще более таковыми, как мне сказали, переводом на французский язык. Чтобы я не имел ни заслуг, ни недостатков, не принадлежащих мне, я согласился на их публикацию в Англии. Я посоветовал книготорговцу отправить двести экземпляров в Филадельфию и двести в Ричмонд, полагая, что это количество может быть продано в Соединенных Штатах; но я не знаю, сделает ли он это. Если вы позволите, я пришлю вам экземпляр оригинального издания. Поздравляю вас, мой дорогой друг, с законом вашего штата о приостановке ввоза рабов и со славой, которую вы справедливо приобрели, стремясь предотвратить это навсегда. Эта мерзость должна иметь конец. И на небесах зарезервирована высшая скамья для тех, кто ускоряет его. Беспорядки в Голландии сгущаются быстро. Они начинают от души перерезать друг другу глотки. Я опасаюсь, что соседние державы вмешаются; но пока не ясно, согласованно ли, или приняв противоположные стороны. Это жалкий спор, иметь ли им одного или многих господ. Ваш племянник прибыл сюда в добром здравии. Моя первая встреча с ним произвела на меня большое впечатление в его пользу. Представьте меня очень почтительно миссис Ратледж, а также вашему брату и его дому. Примите сами заверения в искреннем уважении и почтении, с которыми я остаюсь, дорогой сэр, ваш покорнейший и нижайшим слуга.

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ МИСТЕРУ АДАМСУ.

Париж, 17 июля 1787 г.

Дорогой сэр, — Я был должным образом удостоен вашего письма от 10-го числа сего месяца и счастлив услышать об успехе вашей поездки в Амстердам. Нет никаких сомнений в его ратификации Конгрессом. О небо, если бы они уполномочили вас принять меры для перевода долга этой страны в Голландию, прежде чем вы покинете Европу. Особенно необходимо избавиться от долга перед офицерами. Их связи при Дворе таковы, что вызывают там очень неблагоприятные чувства против нас, и были сказаны некоторые очень жесткие вещи (особенно в Собрании нотаблей) по поводу перспектив, касающихся наших долгов. Выплата процентов офицерам успокоила бы их; но им уже задолжали за два года. Я не смею выписывать векселя на это без инструкций, потому что в тех случаях, когда я до сих пор решался действовать без инструкций, я никогда не мог узнать, были ли они одобрены в частных мнениях членов Конгресса, тем более каким-либо голосованием. Я настаивал перед ними на целесообразности перевода французских долгов в Голландию, чтобы устранить все, что может вызвать раздражение между нами и этой нацией. Я желаю, чтобы это было сделано, прежде чем это министерство может получить дурные впечатления о нас. В настоящее время они очень хорошо расположены. Я посылаю вам через мистера Эпплтона несколько брошюр и имею честь быть, с чувствами самого сердечного уважения, вашим привязанным и покорным слугой.

МИСТЕРУ ДЖОЗЕФУ ФЕНВИКУ.

Париж, 21 июля 1787 г.

Сэр, — Я в этот момент удостоен вашего письма от 16-го числа и желаю, чтобы в моей власти было дать вам желаемую информацию по вопросу табака.

Жалоба была всеобщей, что Генеральный откуп не выполнил ордонанс правительства. Поэтому я пожелал, чтобы их призвали отчитаться точно, какой табак они закупили на условиях, предписанных ордонансом, чтобы, если окажется, что они не закупили все количество, их можно было принудить сделать это немедленно. Невозможно предвидеть, будут ли приняты какие-либо новые правила, которые вступят в силу по истечении контракта мистера Морриса. Я, безусловно, буду настаивать на том, чтобы было сделано что-то в качестве противоядия монополии, под которой эта статья находится во Франции. В момент, когда будет решено что-либо, что может быть интересно для нашей торговли, я позабочусь сообщить об этом им через мистера Бондфилда; хотя я не ожидаю, что что-либо интересное произойдет очень скоро. Я, с большим уважением, сэр, ваш покорнейший покорный слуга.

СТИВЕНУ КАТАЛАНУ-МЛАДШЕМУ.

Париж, 21 июля 1787 г.

Сэр, — Я получил ваше любезное письмо от 9 мая как раз в тот момент, когда садился в баржу при отъезде из Сет; что помешало мне ответить на него из того места. По прибытии сюда я подумал, что воспользуюсь возможностью выплаты вашего баланса, чтобы немного познакомиться с сэром Джоном Ламбертом. Одна или две неудачные попытки найти его дома, с промежуточными проволочками, хорошо известными деловым людям, помешали мне увидеть его до вчерашнего дня и привели меня к этому моменту через постоянные угрызения совести за то, что не написал вам, и постоянную веру, что это будет завтра и завтра. Наконец, я увидел его, выплатил ему восемьдесят пять ливров, которые вы были так добры авансировать за меня, и сейчас нахожусь за своим письменным столом, возвращая вам благодарность за эту доброту, а также вам и семье за тысячу других, которые я получил от них в Марселе. Моему путешествию после отъезда от вас не хватало только компании мадам Каталан и вас самих, чтобы сделать его совершенно приятным. Я чувствовал недостаток этого особенно на Лангедокском канале, где в обществе способ путешествия был бы очаровательным. Я был очень обязан господину Минодье за хорошее снаряжение из Агда и непрестанное внимание до того места; за что я был обязан вашим рекомендациям, а также его доброте.

Я удостоен письма вашего отца от 30 июня; и, поскольку он не читает по-английски, а я не могу писать по-французски, я должен просить разрешения ответить ему через вас. Я благодарю его за его намеки по вопросу табака. Я сейчас настаиваю на соглашениях по этой статье, которые должны вступить в силу по истечении контракта мистера Морриса и ордонанса Берни. Какую форму примет это дело, или какова будет природа соглашений, или будут ли они вообще, я пока не могу сказать. Я позабочусь сообщить вам в момент, когда будет решение.

Поскольку общественные дела, которыми был обременен мистер Барклай, делают необходимым для него отправиться в Конгресс, а интересы его кредиторов, его семьи и его самого требуют его возвращения в Америку, он отбыл в эту страну. Я ничего не знаю о делах мистера Барклая в этой стране. У него есть хорошие владения в Америке, которые, как он заверил меня, были гораздо более чем достаточны для удовлетворения всех требований к нему. Он уехал, решив немедленно обратить их в деньги и собрать долги, причитающиеся ему там, чтобы он мог быть в состоянии выплатить свои долги. Мое мнение о его честности таково, что не оставляет сомнений в моем уме, что он сделает все, что в его силах, чтобы воздать справедливость своим кредиторам, и я так хорошо знаю его привязанность к господину Каталан, что уверен, что если он сделает какое-либо различие среди своих кредиторов, он будет среди наиболее предпочтительных. Мистер Барклай — честный и порядочный человек, и его собственные чувства подстегивают его к выплате долгов больше, чем все судебные процессы, которые могли бы быть начаты против него.

Поскольку до сих пор не было принято никаких мер для таких случаев, как случай с плотником американского судна «Салли», я не могу дать ответ по этому вопросу. Надеюсь, его денег хватит до тех пор, пока он не придет в себя или пока мы не получим инструкции, как поступить в этом и подобных случаях.

Г-н Катала желает получить экземпляр моих «Заметок о Виргинии». Если вы будете так любезны, что подскажете мне, каким каналом их можно безопасно отправить, я буду иметь честь выслать экземпляр — либо оригинала, либо перевода. Передайте мои нежные приветствия г-же Катала, матери и дочери; скажите последней, что я живу надеждой однажды увидеть ее в Париже. Мои дружеские поклоны также вашему отцу, а вам — заверения в том почтении и внимании, с которыми я имею честь быть, дорогой сэр, вашим покорнейшим и нижайшим слугой.

ДЕЛЕГАТАМ ОТ РОД-АЙЛЕНДА.

Париж, 22 июля 1787 г.

Милостивые государи, — в январе прошлого года я имел честь получить письмо от достопочтенных делегатов Род-Айленда в Конгрессе, к которому было приложено письмо от корпорации Род-Айлендского колледжа на имя Его Христианнейшего Величества, а также некоторые другие документы. В тот момент я был занят спешной подготовкой к поездке на юг Франции и поэтому не мог сразу навести справки, которые требовались в связи с предметом письма. Как только я вернулся, а это было в прошлом месяце, я обратил внимание на этот предмет, а именно на учреждение кафедры французского языка в колледже и получение коллекции лучших французских авторов при содействии короля. Чтобы ни колледж, ни я сам не оказались в неловком положении, я счел необходимым предварительно прозондировать почву у тех, кто мог бы сообщить мне, каков будет успех этого ходатайства. Меня заверили, причем не оставляя места сомнениям, что оно не будет удовлетворено; что еще не было случая, чтобы король удовлетворял подобную просьбу в иностранном государстве, и что они будут остерегаться создавать прецедент; к тому же в данный момент они были обременены трудной задачей сокращения всех своих собственных учреждений, которые можно было бы упразднить, чтобы привести расходы в соответствие с доходами. Получив такую информацию, я убедился, что благоразумнее всего не вручать письмо и избавить обе стороны от неприятности давать и получать отказ. Король действительно подарил двум колледжам в Америке экземпляры работ, печатавшихся в государственных типографиях. Но если бы это удалось получить для Род-Айлендского колледжа, это распространилось бы лишь на том или два из трудов Бюффона, которые еще предстояло напечатать, «Астрономикон» Манилия и одну-две другие работы, находящиеся в печати, которые не имеют никакого значения. Я не счел это предметом, ради которого стоит настаивать перед колледжем. Прошу вас, милостивые государи, заверить корпорацию, что я не пожалел бы никаких усилий, если бы они могли осуществить их желание, и что я добросовестно использовал их для проведения предварительных запросов, которые необходимы и которые закончились заверением, что ничего сделать нельзя. Надеюсь, что эти документы, переданные мне через вашу делегацию, послужат оправданием того, что я воспользовался тем же каналом для сообщения результата.

Имею честь пребывать с чувствами совершеннейшего почтения и уважения, милостивые государи, ваш покорнейший и нижайший слуга.

ГРАФУ ДЕ МОНМОРЕНУ.

Париж, 23 июля 1787 г.

Милостивый государь, — несколько дней назад я имел честь представить Вашему Превосходительству некоторые соображения относительно других товаров американского производства, ввозимых в порты этой страны. Торговля нашим табаком, в силу особой формы его управления здесь и его важности для доходов короля, была выделена в отдельную категорию и рассматривалась отдельно. Теперь я прошу позволения представить этот вопрос на ваше рассмотрение.

Взаимное расширение торговли было одним из самых справедливых преимуществ, которые Франция и Соединенные Штаты могли извлечь из независимости последних. Экспорт в восемьдесят миллионов, главным образом сырья, как полагают, составляет нынешние пределы торговли Соединенных Штатов с народами Европы; пределы, однако, которые расширяются по мере роста их населения. Привлечь лучшую часть этого в порты Франции, а не какой-либо другой нации, как полагают, является желанием и интересом обеих сторон. Из этих восьмидесяти миллионов тридцать приходятся на одну статью — табак. Если бы все это можно было ввозить в порты Франции для удовлетворения ее собственных потребностей, а остаток перепродавать другим народам, это стало бы мощным звеном коммерческой связи. Но мы далеки от этого. Даже ее собственное потребление, оцениваемое в девять миллионов, при управлении монополией, которой оно отдано на откуп, почти не входит как предмет обмена в торговлю двух наций. Когда эта статья была впервые отдана на откуп, возможно, это не наносило ущерба коммерческим интересам королевства, поскольку в обмен на американский табак тогда разрешалось давать только британские мануфактурные товары. Открытие же торговли для всех подданных Франции тогда не могло избавить ее от платежей деньгами. Обстоятельства изменились, однако старое учреждение осталось. Орган, которому была дана эта монополия, не был торговым. Их цель — максимально упростить управление своими делами. Они продают за наличные, следовательно, и покупают за наличные. Их интересы, их принципы и их практика, по-видимому, противоречат общим интересам королевства, которые требовали бы, чтобы эта важная статья была открыта для свободного обмена на продукцию этой страны. Настолько дух упрощения своих операций управляет этим органом, что, отказываясь от преимуществ, которые можно было бы извлечь из конкуренции продавцов, они некоторое время назад заключили контракт с одним лицом (г-ном Моррисом) на трехлетние поставки американского табака с оплатой наличными. Они также прямо обязались не нанимать никого другого для закупок в Америке в течение этого срока. Вследствие этого торговые дома Франции, занимавшиеся отправкой ее продукции для обмена на табак, будучи на три года лишены надежды продавать этот табак во Франции, были вынуждены оставить эту торговлю. Вследствие этого также отдельное лицо, ставшее единственным покупателем столь значительной доли производимого табака, получило власть над ценой. Произошло значительное ее снижение, причем не только на то количество, которое он покупал, но и на все произведенное количество. Убыток для штатов, производящих этот товар, не пошел на удешевление его для их друзей здесь. Их цена была фиксированной. То, что было получено на их потреблении, обогащало лицо, его покупающее; остальное — монополистов и купцов других стран. Эффект этой операции жизненно ощутил каждый фермер в Америке, занимающийся выращиванием этого растения. В конце года он обнаружил, что потерял четверть или треть своего дохода; штат — такую же долю своих предметов обмена с другими нациями; мануфактурные товары этой страны также либо не должны были туда поступать вовсе, либо идти через канал новой монополии, которая, будучи свободной от контроля конкуренции в ценах и качестве, вряд ли могла расширить их потребление. Стало необходимым избавить обе страны от фатальных последствий этой двойной монополии. Я имел честь адресовать письмо 15 августа 1785 года его покойному превосходительству графу де Верженну по этому предмету, копию которого я имею честь приложить к сему. Эффективным способом облегчения было открытие торговли. Но интересы короля также должны были быть защищены. Был назначен комитет для рассмотрения этого дела, и результатом стал приказ Генеральному откупу, чтобы подобные контракты больше не заключались. И чтобы обеспечить такое питание, которое могло бы поддерживать эту отрасль торговли до истечения срока действия нынешнего контракта, им было предписано поставить купцов в целом в равные условия с г-ном Моррисом на количество двенадцать или пятнадцать тысяч хогсхедов в год. Чтобы это облегчение также не было перехвачено у купцов двух страдающих наций купцами соседней страны и чтобы транспортировка столь громоздкого товара могла способствовать развитию их собственного судоходства, к этой закупке не относили никакой табак, кроме того, что был привезен на французских или американских судах. Об этом приказе, изданном в Берни, его превосходительство граф де Верженн изволил уведомить меня письмом от 30 мая 1786 года, желая, чтобы я опубликовал его как в Америке, так и для американских купцов во Франции. Я сделал это, сообщив об этом одновременно Конгрессу. Этот приказ, рассматриваемый таким образом вместе со сделками, которые его породили, будет признан необходимым; а его пунктуальное и добросовестное исполнение стало еще более необходимым из-за спекуляций купцов, предпринятых на веру в него. В противном случае он стал бы инструментом их разорения, а не облегчения. Прошел год с лишним; и возникает вопрос, закупил ли Генеральный откуп за это время предписанное количество и на предписанных условиях. Купцам было бы невозможно доказать обратное; Генеральному откупу будет легко доказать утвердительное, если оно существует. Надеюсь, что отрасль торговли такого масштаба будет сочтена достаточно интересной для обеих наций, чтобы вызвать у Вашего Превосходительства желание потребовать, как я считаю своим долгом просить, отчет о закупках, которые они произвели в соответствии с условиями приказа из Берни, с указанием в этом отчете: 1) количества закупленного; 2) уплаченных цен; 3) дат закупки и оплаты; 4) флага судна, на котором был ввезен товар; 5) его названия; 6) порта доставки; и 7) имени продавца. Первые четыре пункта являются частью условий, требуемых приказом из Берни; три последних могут быть необходимы для исправления любых ошибок, которые могли бы возникнуть в отчете.