«Рабочие: Эксперимент в реальности. Запад»

В этот момент к нам подошел молодой венгр — мужчина лет двадцати пяти, невысокий, прямой и коренастый, с видом огромной физической силы и нервной быстротой движений, что вполне соответствовало широко раскрытым глазам, полным любопытства на его круглом смуглом лице. Он вопросительно смотрел на кучки праздношатающихся людей, на открытые ворота и невозмутимого портье, который, казалось, безразлично охранял их. Я видел, как его взгляд обшаривал толпу в поисках соотечественника, ибо было ясно написано на нем, что он иммигрант и не знает никакого языка, кроме своего собственного. Можно было буквально проследить ход его мыслей, настолько все было понятно: «Я ищу работу в этой широкой стране свободы для трудящихся. Вот большой завод, и открытые ворота приглашают меня. Зачем терять время снаружи? Я просто войду сейчас, увижу начальника, а потом быстро пойду дальше, если я здесь не нужен». Одна его нога уже переступила через стальной рельс, по которому движутся раздвижные ворота, когда с быстротой пантеры, приготовившейся к прыжку на добычу, тяжелые руки, казалось бы, невнимательного сторожа легли ему на плечи, и человек замер, пораженный и парализованный тисочной хваткой.

— Что тебе нужно? — рявкнул портье ему в лицо.

Раздалась невнятная попытка что-то сказать, а затем рабочего развернули с такой внезапностью и силой, что у него застучали зубы, и портье отпустил его, наградив серией пинков, которые, казалось, приподняли парня над землей.

Он весь дрожал от боли, пробираясь к нам, но на его лице застыло выражение сильного, молящего недоумения относительно того, что все это значит.

Все закончилось в одно мгновение, и тогда холодная, запуганная, голодная масса нечеловеческого человечества у ворот разразилась тихим, грубым смехом.

Должно быть, именно этот смех привел меня в ярость, ибо в одно мгновение я забыл о холоде, усталости и голоде, и я был силен и полон дикой радости жажды крови. Одной рукой вцепившись в его волосатое горло, я бил портье правой рукой в глаза, и частота и точность этих ударов приводили меня в еще больший восторг. Но ясное сознание внезапно померкло, когда сторож, размахнувшись своим огромным кулаком, ударил меня по лицу и сбил с ног, безвольного и почти без чувств, на доски, где я лежал, сглатывая кровь, хлынувшую из рассеченной о зубы губы.

Я БЫЛ СИЛЕН И ПОЛОН ДИКОЙ РАДОСТИ ЖАЖДЫ КРОВИ.

Кларк склонился надо мной.

— Какого черта ты полез в драку, ты, — дурак? — прошипел он мне.

— Мне доставило огромное удовольствие это сделать, — объяснил я; и я был достаточно в себе, чтобы немного посмеяться над тем, как я на мгновение выставил себя дураком.

Кларк помог мне подняться, и мы пошли прочь вместе, только я не мог идти долго без остановки. Он не бросил меня и не хотел оставлять тему моей глупости. Но в конце концов он изменил свою точку зрения и признал, что «рад, что я успел пару раз заехать портье в глаз», — чувство, которое я горячо разделял.

Тот день запомнился главным образом тем, что Кларку наконец удалось найти работу. Это произошло совершенно неожиданно. Мы шли вместе по Адамс-стрит, когда какой-то человек коснулся плеча Кларка и отошел к дверям магазина. Кларк сразу узнал в нем управляющего литейным цехом, у которого он настойчиво просил работу, и его лицо озарилось такой надеждой, что этот момент стал почти трагическим. Я стоял у порога и слушал.

— Ты еще не нашел работу? — начал управляющий.

— Нет.

— Ну, я думал о твоем случае, — продолжил он. — У нас в литейке для тебя работы нет, — поспешил он объяснить, — но я слышал от своего друга в Милуоки, что им не хватает людей твоего профиля. Сможешь туда поехать?

— Я могу дойти пешком, — сказал Кларк.

— Ну, это необязательно. Я... я могу оплатить билет, — добавил управляющий с видом смущения.

И он сдержал свое слово: он пошел с Кларком на станцию, где добавил к билету еще доллар, и то, и другое было принято как заем.

Кларк был почти безумен от сдерживаемого восторга, когда встретил меня у входа в почтовое отделение, где попросил подождать его. С присущей ему щедростью он поделился со мной своей удачей, и прежде чем мы вместе отправились на вокзал, мы устроили прощальный обед из бифштекса с луком и неограниченного количества кофе и хлеба.

Мой собственный успех последовал за успехом Кларка всего через несколько дней, когда меня взяли ручным грузчиком на фабрику в западной части города; но есть один промежуточный опыт, который относится исключительно к этой части общего эксперимента.

Однажды рано утром среди множества «липовых» объявлений, которые я уже научился легко распознавать, я нашел одно объявление о том, что «требуется человек», которое звучало искренне. Соискателям предлагалось явиться в определенную мастерскую недалеко от скотобоен в двенадцать часов того же дня. Заблаговременно я перешел на Халстед-стрит и не спеша пошел по этой удивительной магистрали. Она не была для меня новой, я сильно скучал по Кларку и переживал новую фазу одиночества от того, что меня «оставили позади». И все же я не мог не отметить с новым интересом чудеса этой великой артерии Вест-Сайда на пяти милях ее протяженности, по которым я прошел до нужного номера. По сути, это дешевая улица: дешевые здания выстроились вдоль нее, в которых жильцы снимают дешевые комнаты, а лавочники нанимают дешевую рабочую силу и продают дешевые товары всех видов тем беднякам, «чья гибель — их нищета». Всякого рода структурная хлипкость смотрит на вас, когда вы проходите мимо: жуткие имитации из камня настоящих, солидных зданий; немигающие фасады ярко-красных кирпичных коробок, чья дешевизна еще заметнее в кричащих витринах, в «всех современных удобствах» и в тяжелых хлопчатобумажных кружевах на верхних окнах. А еще есть деревянные лачуги с «фальшивыми фасадами» в стиле приграничных «городов», и деревянные хижины с покатыми крышами, которые уже давно находятся в процессе разрушения, и кое-где солидный дом, построенный еще в открытой прерии, который с изумлением смотрит на грибной рост вокруг себя, жалко пытаясь сохранить свое достоинство в нежелательной компании, в которой он вынужден находиться.

Мили такой улицы я прошел по тротуарам, которые состояли в основном из гнилых досок, сквозь щели которых под давлением проходящих ног просачивалась черная жижа, как из свинарника. Сама улица вымощена цилиндрическими деревянными чурками, плохо уложенными вначале, а теперь с плотно утрамбованной грязью между ними, в то время как вся поверхность представляет собой бесконечное разнообразие впадин, в которых, особенно вдоль водосточных канав, лежали замерзшие мелкие сточные лужи с мусором.

Почти на каждом углу стоял кабак, и иногда я насчитывал семь вывесок ломбардов в пределах одного квартала. Было интересно наблюдать за работой «кредитных агентств», «банков под залог» и других эвфемизмов, под которыми маскировался этот бизнес.

Большое количество продуктов лежало в корзинах и мерах вдоль тротуаров перед продуктовыми лавками, впитывая копоть и летучую пыль открытой улицы. Дешевая готовая и подержанная одежда висела над головой, хлопая, как пугала, или одевала гротескные деревянные манекены, которые стояли, прикованные к дверям магазинов или к деревянным конструкциям под витринами. Десятки бездельников с неизменным свинцовым взглядом и вялой походкой своего рода лениво обменивались комфортом взаимной поддержки с дверными косяками, в основном кабаков. Маленькие дети во всех стадиях состояния, от приличного тепла до полных лохмотьев, и от здоровой чистоты до грязи, ставшей чистой в бессознательном отношении к самой себе, играли на тротуарах и в канавах или с визгом восторга перебегали через трамвайные пути, вдоль которых медленно двигались вагоны, влекомые лошадьми с позвякивающими на сбруе колокольчиками.

Первый взгляд на место назначения был очень обнадеживающим. Это была, очевидно, мастерская первого класса. Второй взгляд разочаровал, ибо передо мной уже было человек тридцать, и число их росло. От одного из рабочих мастерской я узнал, что человек с упаковочной фабрики фирмы выйдет к нам в назначенное время. Назначенное время пришло и прошло, а мы все ждали, и число наше выросло почти до пятидесяти. Было уже около двух часов, когда появился человек, которому было поручено встретиться с нами.

Нет тирании, подобной тирании наемника, который раздут от сиюминутной власти, но ничего не знает об ответственности. Человек, который наконец вышел к нам, был канцелярским подчиненным, лощеным, гладко выбритым, перекормленным; тридцатилетний мужчина, одетый как любой городской франт, и, за исключением его шаткого положения в плане средств к существованию, ничем не лучше большинства людей, которые теперь затаив дыхание ловили каждое его слово.

Он вошел к нам, развязно походкой, с ухмылкой и окликнул через мастерскую своего коллегу.

— Эй, Джим, как тебе эта коллекция уродов, все пришли за работой с пятнадцатидолларовой зарплатой?

Джим промолчал; он не оценил шутку лучше, чем мы, которые теперь столпились вокруг клерка.

— Отойдите, — приказал он нам с жестом нетерпения и ругательством. — Не подходите так близко, ребята. Думаю, большинству из вас вода нужнее, чем работа.

Последовало несколько минут такой болтовни, пока клерк осматривал нас и бегло изучал некоторые рекомендательные письма, которые ему протягивали. Затем внезапно, с видом занятого человека, раздраженного бесполезной тратой своего драгоценного времени, он отошел на шаг или два от толпы и с этой выгодной позиции произвольно выбрал четырех человек. Подозвав их, он приказал им явиться в десять часов следующего утра на упаковочную фабрику, где член фирмы встретит их и выберет одного из них на место, которое заключалось в выполнении общих хозяйственных работ в частном доме, с оплатой в виде питания, проживания и пятнадцати долларов в месяц.

Я не был в их числе. Через несколько минут люди разошлись кто куда, но я остался ждать и, увидев шанс поговорить с клерком наедине, подошел к нему.

— Вы не возражаете взглянуть на эти рекомендации? — спросил я и протянул две: одну от владельца «—— Хаус», где я работал портье, а другую от мистера Хилла, фермера.

— Конечно, нет, — сказал он добродушно; и, прочитав их, он вернул их мне с замечанием, что я тоже могу прийти вместе с остальными в десять часов.

На следующее утро я беспрепятственно прошел под каменной аркой, которая охватывает вход на Юнион Пасифик. Деревянный тротуар вел меня вдоль грязной дороги, которая, казалось, пронзала центр дворов. Люди самого разного возраста проезжали мимо меня верхом на клейменых мустангах. Это были всадники, которые не заботились о внешнем виде ни в снаряжении, ни в осанке, но ехали со свободной грацией ковбоев. Со всех сторон были десятки акров открытых загонов, огороженных прочными деревянными заборами в шесть жердей, с поилками и кормушками вдоль сторон. Из них доносилось глубокое, далекое мычание тысячи стад скота, которые стояли, теснясь в загонах или поредев до нескольких оставшихся, и все они терпеливо ждали смерти. Из больших крытых сараев можно было слышать непрерывное блеяние бесчисленных отар овец. Из длинных крытых переходов над головой, каждый из которых был ужасным мостом вздохов, доносился резкий стук раздвоенных копыт по деревянным доскам, вдоль которых стада скота гнали на убой. Вдали за всем этим высились неприглядные упаковочные фабрики, где с научной эффективностью и тщательнейшей экономией материалов ежедневно приносятся в жертву человеческой жизни целые гекатомбы.

Я вскоре нашел дорогу к нужной конторе. Было ровно десять часов, и к моему большому удивлению, я один из пяти выбранных человек был на месте. Мне сказали ждать, и указали на угол возле высокого стола как на место, где я могу стоять. Это был широкий проход, вдоль которого располагались внутренние кабинеты, отделенные перегородками из матового стекла. Клерки постоянно проходили из одного кабинета в другой, выполняя деловые поручения по мере их поступления. Вскоре один из них заговорил со мной, и, узнав, что я не получил ответа от клерка, которому впервые сообщил о своей цели, он вежливо предложил свои услуги и вскоре принес ответ, что мистер —— примет меня через несколько минут.

Несколько минут растянулись на тридцать, когда появился один из других пяти человек. Это был светловолосый швед лет двадцати пяти, довольно плотного телосложения, одетый во все черное; его сюртук типа «принц Альберт» не доходил до колен, открывая на шее и запястьях белизну опрятного белья. С гладко зачесанными волосами, с одной рукой в черной перчатке, сжимающей толстый зонт, а другой — мягкую фетровую шляпу, он мог бы сойти за студента богословия.

Мы кивнули друг другу, когда он занял место в другом укромном уголке зала и присоединился ко мне в ожидании вызова. Среди проходящих клерков вскоре появился тот, который встречал нас накануне. Он был не в настроении шутить, поэтому подчеркнул свое превосходство, игнорируя нас. Тот, который уже говорил со мной, не упускал возможности, проходя мимо, сказать ободряющее слово, уверяя нас, что мистер —— обязательно примет нас в скором времени.

Было немного за двенадцать, когда меня наконец вызвали в личный кабинет мистера ——. Я был довольно слаб от голода и затек от долгого стояния после долгой прогулки.

Мистер —— сидел спиной к окну, в полном свете которого я стоял, держа шляпу в руках.

— Ты по поводу этой работы, о которой я давал объявление, я понимаю, — начал он.

— Да.

— Ну, это не бог весть какая работа; это просто выполнение поручений по дому, и я не могу позволить себе платить много за это. Ты когда-нибудь делал такую работу?

— Я был портье в отеле.

— У тебя есть рекомендации? — спросил он резко. Я протянул ему две уже упомянутые, и пока он читал их, я наблюдал за ним с пристальным интересом. Молодой, проворный, чрезвычайно энергичный, во главе или около того видного дома, контролер, по крайней мере частично, огромного предприятия, и, несомненно, значительная персона в своем собственном социальном кругу, но его массовая бойня свиней вряд ли могла быть более жуткой, чем его обращение с родным языком.

Он посмотрел на меня.

— Скажи, молодой человек, это все рекомендации, которые у тебя есть? Ты был очень короткое время на обоих этих местах.

Этот фатальный недостаток в моих рекомендациях никогда не приходил мне в голову, и я начал запинаться, давая объяснения, которые только послужили тому, чтобы загнать меня в еще более глубокую воду. Мистер —— прервал меня и, возвращая мои письма, сказал:

— Тебе придется принести мне что-то более удовлетворительное, чем это, — и продолжил свою работу.

Молодой швед последовал за мной из прохода.

— Ты получил работу? — спросил он на хорошем английском.

— Нет, — сказал я, — еще нет. У тебя есть хороший шанс; тебе лучше подождать, пока босс не пошлет за тобой.

— Думаю, не сегодня, — ответил он, и он стоически отказался от моего совета, и я видел, как он исчез другим путем со скотобоен.

ГЛАВА IV РУЧНОЙ ГРУЗЧИК НА ФАБРИКЕ

№ — Блю-Айленд-авеню, Чикаго,

Среда, 3 февраля 1892 года.

Сегодня в половине шестого вечера я завершил семь недель работы в качестве ручного грузчика на фабрике. Миссис Шульц, моя хозяйка, говорит мне, что ей жаль, что я уезжаю; и теперь, когда долгожданный конец настал, я совсем не чувствую того воодушевления, которое, как я думал, должен был бы чувствовать. Но дни заметно удлиняются с обещанием грядущей весны, и мне настойчиво напоминают, что времени остается мало для изучения с близкого расстояния многого из того, что все еще ждет меня в этом великом рабочем городе, прежде чем я смогу снова отправиться в свой путь на запад.

Семь недель в качестве фабричного рабочего — это очень мало. Как и все фазы моего эксперимента, это лишь легкое прикосновение к поверхности жизни, которую я стремлюсь понять. Сильны и бесконечно притягательны основные элементы существования, и все же они таинственны, неуловимы, отступают, как призрак, от вашего жаждущего захвата. И в тайне его скрытого присутствия говорит Голос: «Только через жизнь дано людям познать; никто, кроме посланных небесами, не может знать иначе. Не через эксперимент, а только через остроту настоящей агонии и радости познается моя тайна».

Как свидетель определенных внешних условий и как участник в них, я могу сказать только правду, и все же вся правда выходит далеко за пределы моего видения — радости и житейские удобства людей, чье рождение, воспитание и пожизненная подготовка плавно приспосабливают их к обстоятельствам, которые кажутся мне сплошным трением; слепая человеческая агония этих людей, когда нужда давит на них, и, беспомощные, они наблюдают за страданиями своих жен и детей, и не имеют ни надежды, ни спасения, кроме смерти; бессознательный восторг от интенсивной жизни в настоящем с легким приспособлением к домашнему окружению, без тревожных мыслей о будущем и без болезненной саморефлексии; остро осознаваемая выносливость мрачных реалий, которые сбивают с толку неподготовленный разум и парализуют волю, и превращают сильного человека в испуганного ребенка в тисках суеверных ужасов болезни, потери работы и «невезения», которое играет столь большую роль в той грязной вещи, которую он называет жизнью.

В течение семи недель я ежедневно работал в компании двух тысяч рабочих и жил с десятком из них в многоквартирном доме рядом с фабрикой, и все же я покидаю их, имея лишь самые скудные знания об их жизни.

Это было одно горькое холодное утро чуть после середины декабря, когда меня приняли на работу. Накануне вечером я хорошо поужинал и крепко поспал; и удовольствие от того, что меня снова поставили на работу, что меня снова вовлекли в значимое движение людей, было смягчено лишь отсутствием завтрака и долгой прогулкой через холодный серый рассвет.

Крист был моим начальником. Крист — мастер бригад рабочих, которые грузят товарные вагоны, стоящие вдоль длинных платформ рядом со складами фабрики. Широкие покатые свесы выступают от стен зданий до точки почти над краем платформ, и под ними хранятся новые косилки, жатки и уборочные машины, яркие в великолепной краске и сведенные до точки легчайшего обращения, их вспомогательные части рядом в компактных ящиках и коробках, все готово к немедленной отправке.

Правильная погрузка вагонов — это работа, требующая большого мастерства и изобретательности со стороны Криста; для рабочих это просто мускульное выполнение его указаний. Под руководством Криста площадь вагона заставляется вмещать невероятное количество. Благодаря долгой практике он научился максимально возможной экономии пространства, в тонких регулировках различных объемов, так что каждый груз является максимумом, с точки зрения количества, комплектных машин.

ПОГРУЗКА ТОВАРНЫХ ВАГОНОВ ПОД РУКОВОДСТВОМ КРИСТА.

Подобная проницательность, я думал, была и в его обращении с людьми. После его первых приказов мне я почти не попадал под его непосредственный контроль в течение нескольких дней, пока работал в его отделе. Но у меня было много возможностей тогда и позже, чтобы наблюдать за ним. Высокий, старый, гибкий норвежец, с определенной неловкой, долговязой эффективностью движений, он имел мягкие манеры и мягкую, тихую речь человека с плохим слухом. Он никогда не шумел, конечно, и, по-видимому, никогда не ругался, но люди под его началом работали без спешки и без перерывов таким образом, что это превосходно сказывалось на общем объеме выполненной работы.

Бригада из шести или восьми рабочих под его руководством только начинала погрузку пустого товарного вагона, когда меня приняли. Это были крепкие, выносливые рабочие по большей части, их лица сияли на холоде, их мускулистые тела были тепло одеты, а загнутые края их тяжелых шерстяных шапок натянуты вниз, чтобы защитить уши. Поверх своих испачканных в работе комбинезонов некоторые из них носили толстые кожаные фартуки, которые были потемневшими и отполированными от носки до вида хорошо выделанных ремней для правки бритв, а на руках они все носили прочные перчатки или рукавицы, которые благодаря долгому использованию достигли идеальной гибкости и пригодности к своей работе.

— Джон, — сказал Крист, обращаясь к одному из членов бригады, невысокому, довольно худощавому ирландцу с гладко выбритым, желтоватым лицом, — Джон, возьми этого человека и принеси сухие дышла из малярного цеха. Вот грузовая тележка, — и он указал на транспортное средство, чей тяжелый ящик, открытый с обоих концов и поднимающийся по бокам на высоту трех футов, опирался на два маленьких железных колеса, в то время как железная ножка под более тяжелым концом удерживала дно тележки в горизонтальном положении.

— Да, сэр, — мгновенно ответил Джон, когда он проворно вышел из толпы рабочих и присоединился ко мне, его маленькие серые глаза вопросительно смотрели в мои и показывали в их внезапном свете удовольствие, которое он чувствовал, будучи таким образом выделенным для специальной работы и поставленным во главе нового работника.

— Иди сюда, — сказал он мне. — Мы с тобой напарники. Как тебя зовут? Меня зовут Джон, Джон Бэрри. Некоторые называют меня Джейк, но меня зовут Джон, — заключил он с ударением, которое давало понять, что у него есть глубокое возражение против «Джейка».

Имя Бэрри я посчитал посягательством на мою территорию, и я искал новое удобное имя; но, не дожидаясь ответа, он быстро продолжил свой разговорчивый путь, называя меня «напарником» все время, как это делал Кларк, и «напарником» я оставался в течение дней нашей совместной работы.

Бэрри был старым работником; он прекрасно знал дорогу на фабрике. Мы толкали тележку перед собой на склад и через длинный, тусклый проход между грудами различных частей различных машин, которые поднимались до потолка в компактных штабелях по обе стороны от нас, пока мы шли по всей длине здания. Там было темно, как в туннеле, за исключением тех мест, где случайный газовый рожок ярко горел в центре туманного ореола. Холодный, неизменный воздух, который никогда не знал солнечного света, пробирал нас до костей, и возле газа мы могли видеть, как наше дыхание поднимается облаками белого пара. Мы наконец подошли к лифту и, закатив нашу тележку, поднялись на следующий этаж. Затем по другому длинному, темному, влажному проходу мы прошли, пока не достигли крытого моста, «трапа», как называют его рабочие, который поднимался вверх к малярному цеху в главном здании фабрики.

Пружинные двери в начале моста распахнулись от резкого удара нашей тележки, и мы последовали в большую комнату, которая была залита солнечным светом из своих рядов окон. Казалось, в комнате были сотни «связывающих машин», все выкрашенные в белый цвет и вытянутые длинными прямыми рядами на деревянных опорах, которые удерживали их в нескольких футах от пола. Среди этих рядов двигались люди, которые «полосят» связывающие машины. Их руки и одежда были испачканы краской, и даже когда мы проходили мимо, мы могли видеть тонкие, ровные линии яркого цвета, появляющиеся как по волшебству вдоль белой поверхности машин под быстрым, уверенным движением этих квалифицированных маляров.

Это их единственное занятие. Вдоль боковой стены комнаты медленно движется по потолочному троллейбусу длинная линия стальных связывающих машин, все грязные от рук людей, которые соединяют разные части. В одном углу находится бак с белой краской, и с помощью системы блоков каждая связывающая машина по мере прохождения опускается в ванну, полностью погружается, а затем вытягивается обратно на троллейбус. Вскоре она опускается на опору, и там ей дают высохнуть. Маляры движутся вдоль линий, следуя вплотную за высыханием краски, и машины, вскоре готовые к отправке из их рук, переводятся в упаковочные комнаты, а освободившиеся места быстро занимаются связывающими машинами, свежими из ванны. Это одна фаза бесконечной цепи фабричного производства при высоком разделении труда.

Бэрри и я прошли через соединительную дверь в другую комнату примерно такого же размера и такой же светлой и воздушной, как последняя. Умеренный воздух был едким от запаха лака и свежей краски. Он проходил с приятным ощущением покалывающей свежести вниз в наши легкие. Мы достигли нашего пункта назначения; ибо большие секции комнаты были плотно заставлены дышлами различных размеров, все стоящие вертикально в остроумной системе пазов на полу и потолке. Некоторые только что прибыли с токарного станка; другие были покрашены и теперь ожидали лакировки; некоторые прошли оба этих процесса и были готовы для маляров; в то время как в одном углу стояли те, которые были покрашены, лакированы и полосаты, и которые были сухими и готовыми к отправке на платформу, где Крист приказал Бэрри и мне сложить их.

НА ФАБРИКЕ.

Бэрри вскоре научил меня, как правильно их грузить, и, наполнив тележку, мы спустились на лифте на первый этаж и вышли снова в бодрящий воздух открытых платформ, где мы тщательно складывали дышла под свесами, удобно для погрузки вагонов. Круг за кругом мы делали, всегда уходя и возвращаясь одним и тем же курсом, загружая тележку и складывая дышла так быстро, как могли. Работа была не трудной. Была сноровка в правильном обращении с дышлами, но она легко приобреталась, и тогда можно было легко привыкнуть к рутине работы, монотонность которой нарушалась повторяющимися поездками.

Один инцидент задержал нас в пути. Это было наше случайное столкновение с табельщиком во время его обхода. Бэрри бросил все, пока не убедился дважды, что его присутствие было должным образом отмечено в книге. Увидев, что я новый работник, табельщик быстро записал мое имя, а затем прошел дальше с прощальным словом предостережения мне о правильной записи моего времени.

Бэрри был, очевидно, в высшей степени доволен ситуацией. Работа подходила ему, и руководство новичком было в огромной степени по его вкусу. В ровном течении его разговора было мало остановок. Я начал чувствовать себя не иначе как «новый мальчик» в школе, ибо с видом наставника он указывал мне на все секции фабрики, и различные занятия людей, и отдельных мастеров, когда нам случалось видеть их. Однажды, когда мы были заняты складыванием дышел, его голос внезапно упал до доверительного тона, и его задача выполнялась с более напряженной энергией.

— Ты видишь того человека, разговаривающего с Кристом? — сказал он мне, почти шепотом, и с глазами, устремленными на свою работу.

Я заметил кого-то, кто, казалось, был членом управленческого персонала.

— Это мистер Адамс, — продолжил Бэрри. — Он не главный босс, но он следующий после главного. Он ужасно хороший человек. Он сам когда-то был рабочим. Я слышал, что он был плотником на фабрике, когда старик был жив, и что его повысили до следующего после главного босса. Он знает, что такое работа, и он ужасно хороший к людям, но ты никогда не должен позволять ему застать тебя бездельничающим.

Мы только что закончили складывать груз и снова отправились на склад, когда увидели опрятно одетого человека среднего роста, который переходил временный мост, соединявший платформу у главного здания над железнодорожным путем с той, где мы работали. Я почувствовал, как тележка рванулась вперед со скоростью, за которой я должен был следовать почти бегом. В темном проходе склада Бэрри снова заговорил, и снова в благоговейном шепоте.

— Это был главный босс, — сказал он внушительно. — Это был сам мистер Янг. — И он выглядел удивленным, что я не пошатнулся от этого объявления, хотя, чтобы быть справедливым к нему, я действительно чувствовал себя во многом так, как мог бы чувствовать себя новый мальчик, приведенный неожиданно в первый раз в присутствие директора школы.

— Он никогда в жизни не работал ни дня, — продолжал Бэрри. — Только он ужасно хороший управляющий. Можешь поспорить, он получает большую зарплату. Говорят, он может видеть, когда не смотрит, и он обрушивается как тысяча кирпичей на любого человека, который уклоняется от своей работы. Он сам никогда не работал, и поэтому он не знает, что это такое.

Полуденный свисток прозвучал вскоре после этого, к моему большому облегчению, ибо восемнадцатичасовой пост сказывался на мне. Бэрри оставил тележку там, где она стояла, и бросился бежать. Я последовал за ним. Через мгновение все здание и внешние платформы эхом отзывались на топот бегущих ног. Когда я достиг фабричного двора, я обнаружил толпы людей, вытекающих из каждой двери и быстро проталкивающихся через ворота. Незнакомец на этой сцене мог бы с первого взгляда предположить, что здание горит и что люди спасаются, но второй взгляд исправил бы эту идею. В их настроении не было возбуждения; не было и игривости; но с решительными, серьезными лицами они бежали для тщательной экономии времени. Бэрри объяснил мне, что для того, чтобы закончить дневную работу в половине шестого, рабочие берут только полчаса на свой полуденный обед, и что я должен, поэтому, быть осторожным, чтобы быть внутри фабричных ворот к половине первого.

ТОЛПЫ ЛЮДЕЙ, ВЫТЕКАЮЩИЕ ИЗ КАЖДОЙ ДВЕРИ И БЫСТРО ПРОТАЛКИВАЮЩИЕСЯ ЧЕРЕЗ ВОРОТА.

Интересной, как была сцена, у меня не было времени отметить ее тщательно, ибо я заразился лихорадочной спешкой, и с большей потребностью с моей стороны, ибо в эти полчаса я должен был получить еду, если я хотел вернуться к работе.

Ситуация была немного сложной. У меня не было денег и не было знаний о каком-либо соседнем пансионе. На авеню, прямо напротив широкого входа на фабрику, была линия дешевых трехэтажных деревянных многоквартирных домов, первые этажи которых занимали кабаки или магазины, а верхние использовались, очевидно, как дома фабричных рабочих, ибо я мог видеть людей, входящих в темные проходы, где узкие лестницы соединяли жилые комнаты с улицей.

Совершенно случайно я зашел в парикмахерскую.

— Можете ли вы направить меня в пансион поблизости? — спросил я парикмахера, который, одетый в грязное белое, сидел, читая газету рядом с печью.

— Конечно, — сказал он услужливо, когда он поднялся на ноги и подошел к двери и открыл ее. — Вы просто поднимитесь по тем ступеням, — добавил он, указывая на вход по соседству, — и вы найдете леди, которая держит постояльцев. Ее зовут миссис Шульц. Вы скажите ей, что я послал вас.

На вершине лестничной площадки я стоял в нерешительности на мгновение. Было темно после безоблачного полудня. Свет, который входил, проходил через узкое отверстие двери в конце прохода, которая стояла приоткрытой и которая сообщалась с передней комнатой, где, казалось, был поток солнечного света. Перспектива в другом направлении была не такой яркой. Я начал видеть слабо, и мог в конечном итоге различить фигуры дюжины или более рабочих, которые сидели вокруг стола в тусклой столовой, быстро поедая свой обед, с шумом большого лязга, и с вспышками громкого разговора и сердечного смеха. В более глубокой нише, и через короткий, темный, соединительный проход, была кухня, полная пара и испарений готовящейся еды, через которую проходил свет из задних окон с эффектом сияния смутно сквозь туман.

Вызванная, я не знаю как, миссис Шульц вышла в проход. Я знал мгновенно, что я буду обеспечен. Я не мог видеть ее ясно, но ее тихая, уважающая себя манера была обнадеживающей с самого начала.

— Я только что получил работу на фабрике, — объяснил я сразу. — Можете ли вы взять меня в качестве постояльца?

— Думаю, я могу, — ответила она сердечно. — Вы хотите свой обед?

— Да, — сказал я, и попытался не сказать это слишком жадно.

— Тогда проходите прямо. У вас нет слишком много времени, — добавила она внимательно.

На свободном месте, которое она указала для меня за столом, я сел между рабочим моего собственного возраста и горбатым рабочим, который был, вероятно, на десять лет старше нас.

— Как дела? — сказал первый человек, в середине мгновенной паузы, которая упала на комнату, пока я проходил свой первый осмотр.

Мой ответ был заглушен для дальнейших ушей, чем его, в повторяющемся потоке разговора за столом. Люди только что закончили свой первый курс, но миссис Шульц принесла для меня тарелку горячего овощного супа, дымящегося с аппетитностью, которая была оживляющей сама по себе. Мой сердечный сосед выпал из общего разговора и посвятил себя мне. Ничто не могло быть более приятным. Он был естественным, как ребенок, и добродушным до точки самого готового смеха. Как большинство других людей, он сидел без пиджака в своей рабочей одежде, его лицо и руки черные от грязи машинного цеха, где он работал, и его глаза сияли светом, еще более веселым для их темной оправы.

Молодой американец, сын фермера, он недавно приехал в Чикаго из своего дома в центральной Айове, и пробивал себе путь как фабричный рабочий и любил это очень сильно. Его имя было Альберт. Всю эту информацию я собрал в обмен на равную долю моей личной истории, обменянной, пока мы оба ели сердечно обед из вареного мяса и картофельного пюре, и тушеных помидоров и хлеба и кофе, и наконец ломтик тыквенного пирога, все они были отличными в своем роде и наиболее отлично приготовленными; и, хотя не опрятно поданными, все же с таким большим вниманием к опрятности, как обстоятельства позволяли.

Мой интерес во время еды, помимо еды, был главным образом в Альберте, но я уловил, тоже, дрейф общего разговора. Он был направлен на одного Кларенса, светловолосого, светлокожего, хорошо воспитанного юношу, который сидел напротив нас и в конце линии. Один заметил его немедленно в контрасте, который он сделал с другими людьми, ибо он был одет в «кипяченую» рубашку и воротник, и он носил опрятный черный пиджак и черный галстук. Оказалось, что он был повышен, накануне, с подчиненной позиции в одном из машинных цехов до надзора за инструментальной комнатой фабрики. В это утро впервые он пошел на работу одетым, не в обычные синие джинсы, а как один из канцелярских сил. Люди подшучивали над ним по поводу изменения. Любопытно достаточно, с их точки зрения, его рабочие дни были закончены. Не было ни малейшего беспокойства в их личном отношении к человеку, ни в их чувстве к нему как к товарищу. Они признали изменение статуса как повышение, и вы легко уловили ноту искреннего поздравления в их подшучивании, и мальчик нес свои почести скромно и как мужчина. Все же это было изменение статуса наиболее полное, ибо он перестал быть рабочим. К их способу мышления могут быть формы труда, которые являются тяжелыми и даже изнуряющими, но только то является «работой», которая приносит ваши руки в непосредственный контакт с материалами производства в их создании из сырья или в их транспортировке. Принцип является широким одним, неспособным к применению в полной детали, но, как принцип, он фигурирует в умах рабочих как неоспоримое обобщение, что люди работают только своими руками и в формах пачкающего труда.

Как Альберт, Кларенс, тоже, был американцем, юношей из деревенского дома в Огайо, и с обещанием успешного риска его состояний в городе. Я использую мои версии их христианских имен, потому что это были единственные наименования в использовании за столом.

Еда была слишком короткой для любого общего знакомства среди людей, и в ее конце мы все поспешили обратно на фабрику. Бэрри ожидал меня рядом с тележкой; когда мы начали раунды работы второй половины дня, он расспрашивал меня с интересом о моем успехе в получении обеда. Еще пять непрерывных часов мы возили дышла и складывали их.

Рабочие работали при газовом свете почти час, когда пришло время для прекращения дневной работы. Не было никакой спешки теперь в оставлении фабрики. Мы столпились через ворота, но под никаким высоким давлением, и движущаяся масса распалась и исчезла так же магически, как она сформировалась в раннее утро. Рядом с входом праздные люди снова ожидали, но их число было очень мало в контрасте с утренними толпами, и их очевидной целью было личное интервью с управляющим.

Постояльцы миссис Шульц вскоре собрались снова, на этот раз в ее кухне. Все было в готовности для нас. Ряд оловянных тазов стоял в длинной раковине, которая простиралась под задними окнами почти на длину комнаты; ведра горячей воды были удобными, и у насоса в одном конце раковины мы могли смягчить воду в тазах по нашему желанию. Наконец, были куски мыла, нарезанные из больших брусков, и обычные грубые полотенца, висящие на роликах на стенах. С закатанными рукавами и нашими рубашками широко открытыми у шеи, мы принимали наши очереди у тазов. Было интересно наблюдать за лицами механиков, выходящими из мытья в частых сменах воды к их естественному телесному цвету, в котором черты могли быть ясно различимы.

Те несколько минут, что нам оставалось ждать до ужина, мы проводили в передней, которая служила гостиной для постояльцев и соответствовала вестибюлю в лесозаготовительном лагере. Два окна выходили на улицу, открывая вид на заводской двор и постройки. Комната отапливалась цилиндрической железной печью, стоявшей у внутренней стены на цинковом листе, который защищал потертый ковер, покрывавший пол. Большая керосиновая лампа на квадратном деревянном столе в центре заливала комнату светом, с поразительной яркостью выделяя розовые бутоны, которые монотонным узором тянулись по стенам длинными диагональными линиями, прерываемыми лишь изредка хромолитографией или картинкой, вырезанной из иллюстрированного журнала. В комнате было много деревянных стульев, на которых сидели мужчины, по большей части вокруг печи, и одно большое кресло-качалка, где мистер Шульц держал на руках своего предпоследнего ребенка, младенца двух-трех лет. Девочка лет семи и мальчик почти пяти лет играли вместе на полу, а был еще один ребенок, так как, пока мы умывались на кухне, я слышал плаксивый крик младенца из темной комнаты, выходящей в это помещение.

Двое мужчин были поглощены девочкой, лежавшей на коленях у отца. Они соперничали за ее внимание, и оба пытались переманить ее к себе. Когда она наконец протянула руки к одному из них, он с радостным криком подбросил ее к потолку, торжествуя над другим мужчиной.

После ужина мы все снова собрались в гостиной. Насколько я мог заметить, никто из мужчин не выходил из дома на вечер. Некоторые читали свежие газеты, а четверо вскоре начали партию в «Хай, Лоу, Джек» за столом, в результате чего большинство остальных вскоре собрались вокруг игроков с оживленным интересом, наблюдая за переменчивой удачей в игре и выражая свои чувства шумными выкриками.

Я сидел у огня, беседуя с мистером Шульцем. Было невыразимое удовлетворение в чувстве raison d’être, которое испытываешь, снова став рабочим с постоянной работой и приличным жильем. Пансион — это не синоним дома, и все же он может глубоко затронуть домашние инстинкты благодаря контрасту, который предлагает по сравнению с бездомной жизнью на улицах. Безоговорочное гостеприимство, с которым меня приняли как гостя, соответствовало лучшему из того, что мне доводилось испытать до сих пор. Не было даже намека на то, чтобы я платил что-то вперед, хотя у меня не было никаких гарантий, кроме того, что я был официально трудоустроен на заводе, и моего обещания заплатить вовремя из первой части жалованья.

Миссис Шульц предложила мне стол и ночлег за четыре доллара в неделю или за четыре доллара с четвертью, если я хочу отдельную комнату. На последнем варианте я и остановился, когда мне показали единственную свободную комнату. Она выходила в коридор рядом с верхней площадкой лестницы и была размером примерно семь на шесть футов. Односпальная кровать занимала большую часть пространства, а остальное было загромождено стулом и маленькой тумбочкой, на которой стояла керосиновая лампа под зеркалом на стене. Несколько гвоздей, вбитых в дверь и вдоль стены рядом с ней, служили вместо шкафа. Свет и воздух проникали через окно, которое открывалось всего на фут или два от боковой стены соседнего здания.

Какой бы безрадостной и далеко не чистой ни была комната, в ней все же были все необходимые условия для уединения, и чуть позже восьми часов я лег в постель, почти ощущая роскошь после двух недель жизни в полицейских участках и дешевых ночлежках.

В шесть утра нас разбудила миссис Шульц, которая уже час или больше была на ногах, готовя нам завтрак с помощью наемной работницы. Мужчины сонные и полуодетые вышли на кухню умыться, а затем мы сели завтракать кашей, мясом с картошкой, кофе и хлебом. К тому времени, как мы закончили, зазвонил заводской колокол, и все бросились к воротам, чтобы успеть до того, как последние удары возвестят о наступлении семи часов.

Заводская рутина не располагает к разнообразному повествованию, и все же работа Барри и моя была далека от монотонности того труда, который мы видели вокруг. В малярном цехе накопился запас кос, достаточный, чтобы занять нас на несколько дней, и хотя работа по их погрузке, перевозке и штабелированию сама по себе не была тяжелой, десяти часов такой работы ежедневно было достаточно, чтобы человек проголодался к обеду и был совершенно измотан к моменту, когда ложился спать.

Вскоре меня перевели из отдела Криста в одну из упаковочных, где в течение оставшихся недель моей службы я работал разнорабочим под началом невысокого мускулистого мастера с удивительно мягкими манерами, который, по-видимому, имел предубеждение против ругани, но при этом был не менее бдителен и эффективен в управлении. Большая часть работы в его отделе, как и во всех отделах завода, велась по системе сдельной оплаты, и я был просто одним из двух-трех обычных рабочих, которые по его приказу выполняли всякую мелкую работу.

В одном углу человек упаковывал ящики с второстепенными деталями косилок — очень интересный процесс, так как ящики были такого размера, что в них точно помещались все незакрепленные детали при определенном расположении, и неутомимая быстрота, с которой упаковщик доставал детали из различных ящиков, укладывал их в коробку и прибивал крышку, была сама по себе завораживающей. Иногда меня использовали для перевозки этих ящиков на ручной тележке по длинному настилу на склад для хранения.

Были косилки, предназначенные для отправки на внешние рынки, и все их нужно было упаковать в ящики. Трое или четверо из нас могли днями напролет заниматься тем, что привозили косилки по настилу со склада, разбирали их на части, упаковывали в большие ящики и прибивали крышки, на которых впоследствии появлялись адреса далеких портов, некоторые в Россию, а другие даже в австралийские и новозеландские города. С этим отделом завода был также связан малярный цех, где покраска производилась оптовым способом, применяемым для сноповязалок, и оттуда я часто возил части машин, готовые для отправки на склад.

Некоторые задания оставались неизменными днями напролет, и у мастера всегда находилась для меня работа. Я не мог не испытывать растущую симпатию к нему, ибо, хотя я был далеко не эффективным работником, он был терпелив к моим неуклюжим попыткам и принимал мое упорство как свидетельство готовности с моей стороны, что примиряло его со мной как с работником.

Подобное отношение проявляли ко мне и мужчины в пансионе. Они без колебаний приняли меня как рабочего, но все же я чувствовал, что мне еще нужно завоевать свое место среди них, и вполне справедливо, ибо все они были сдельщиками, зарабатывавшими по меньшей мере пятнадцать долларов в неделю, а некоторые и гораздо больше, в то время как я был всего лишь обычным рабочим с полутора долларами в день. Их превосходство надо мной стало еще более очевидным, когда через несколько дней после моего прибытия среди нас появился молодой англичанин с Ямайки, который получил работу обычного рабочего на заводе; ибо он тоже был намного впереди меня, и вскоре его повысили до сдельщика в одном из более высокооплачиваемых отделов.

Никакой дискриминации против меня не было. Мужчины были вполне дружелюбны, но по большей части они уже давно были связаны друг с другом в работе и в жизни в пансионе, а я просто не был из их круга. Барьеры, которые препятствовали полной свободе общения, были моими собственными ограничениями и никогда не создавались ими, ибо они делали самые щедрые шаги навстречу, когда мы жили вместе некоторое время, и, без сомнения, я мог бы в конечном итоге стать одним из них на равных условиях.

Почти все они были молодыми американцами. Кларенс и Альберт были типичными представителями этой группы. Нед, рабочий-горбун, был старше большинства из нас, но он тоже был местным, с государственным школьным образованием и приличным происхождением, и он зарабатывал очень хорошие деньги как сдельщик в каком-то отделе завода. Ничто из того, что я видел среди мужчин, не очаровывало меня больше, чем их отношение к Неду. У него был неукротимый нрав и сварливый, угрюмый характер, который подпитывался постоянными страданиями и сильным унижением из-за его деформации, о которой он, по-видимому, редко забывал. Временами он был таким же раздражающим, как избалованный, капризный ребенок, но мужчины всегда терпели его с таким ровным, жизнерадостным добродушием, которое никогда не задевало его, и иногда, вопреки самому себе, переводило его в настроение, созвучное их собственному, в котором он мог быть одним из лучших парней в компании.

Вскоре я понял, что человек, пользующийся наибольшим уважением у остальных, — это Деннис. Причины этого поначалу были неясны. Деннис был примерно среднего возраста среди нас, мужчина от двадцати пяти до тридцати лет, ирландец-американец с приятной внешностью и джентльменской сдержанностью. Мужчины уважали его и проявляли определенное почтение к его взглядам таким образом, что это озадачивало меня, ибо он никогда не играл роль лидера, будучи гораздо менее откровенным, чем некоторые другие, и всегда держался среди них тихо, скромно, не претендуя на исключительность.

Случайно я узнал, что он был самым высокооплачиваемым рабочим в доме, занимая довольно важную должность в механическом цехе завода, и я заметил, что большую часть своего досуга он проводил за изучением технических проблем. Он не сторонился вечерней игры в карты, но рано выходил из нее и вскоре погружался в свою книгу в углу комнаты, где шум, казалось, никогда не мешал ему. Более того, я пришел к осознанию того, что в некоторых важных социальных вопросах Деннис был авторитетом. Он уходил с работы таким же черным, как самый черный рабочий из цехов, но в субботу после обеда, когда мы заканчивали в пять часов, на полчаса раньше обычного, он выходил после ужина готовый к вечернему веселью, одетый в то, что без колебаний принималось за верх моды. Субботние вечера всегда были посвящены развлечениям, и никто из мужчин не был осведомлен лучше Денниса о том, какие публичные балы доступны и какое представление в театрах (всегда называемых «шоу») стоит посетить. Как рабочий высокого класса, как модник и социальный наставник с глубокими познаниями в светском этикете, он занимал первое место. Более того, в нем была определенная пунктуальность, которая лишь способствовала повышению его статуса. Неважно, как поздно он возвращался в субботу вечером, я всегда находил Денниса на его месте за завтраком в семь часов утра в воскресенье и видел, как он немедленно отправлялся на мессу.

Он был, очевидно, любимчиком миссис Шульц, и неудивительно, ибо он всегда был очень внимателен и добр к ней и ее детям; но я подумал, что ее симпатия к нему возникла в равной степени из-за ее восхищения его строгим соблюдением церковных обязанностей. Она сама ходила на раннюю мессу, но никогда не забывала приготовить завтрак для Денниса ровно в семь часов.

Мистер Шульц и она были набожными католиками, только я не мог не восхищаться ее преданностью еще больше. Мне казалось, что она подвергается столь суровому испытанию. Имея в помощницах лишь необразованную шведскую девушку, она заботилась о своих пяти детях, помимо всей готовки и другой работы по дому для дюжины постояльцев, чьи обеды должны были подаваться минута в минуту. Я уверен, что никогда не видел, чтобы она теряла самообладание, и думаю, что никогда не слышал, чтобы она жаловалась, что еще более удивительно, если принять во внимание тот факт, что она была единственным кормильцем семьи. У мистера Шульца была работа ночного сторожа, но он потерял ее и теперь искал работу — не слишком добросовестно, боюсь, ибо он произвел на меня впечатление слабого человека, который находил в поддержке жены желанное избавление от личной борьбы за существование. У него была, по крайней мере, отрицательная добродетель трезвости и положительная — верность церковному долгу, и в доме он, возможно, не мог бы лучше послужить своей жене, чем заботясь о детях, как он это делал. Он, безусловно, очень гордился миссис Шульц. Однажды он доверительно сообщил мне, что она была кухаркой, когда он женился на ней, и что в свое время она служила в некоторых дворцах на Мичиган-авеню. Такой опыт объяснял восхитительное приготовление простой пищи, которую она нам давала, и домашний уют в ее доме; и ее знания и навыки в этих бытовых вопросах, как я полагал, имели немалое отношение к духу довольства среди мужчин, который удерживал их от соблазнов города и заставлял проводить тихие вечера в ее гостиной.

Ее физическая выносливость была чудом. Это было непоколебимое мужество храброй души, ибо сил у нее было немного. Очень высокая и худая, истощенная почти до измождения, она имела длинное, худое лицо с впалыми щеками, смуглую кожу, черные как смоль волосы и круглые, мягкие, невинные глаза, которые в сочетании с ее несгибаемым духом красноречиво говорили о любви, которая является «товарищем той малой веры, что видит ход человеческих дел», и, видя, находит жизнь стоящей того, чтобы жить, и готова терпеть.

Отсутствие самосознания у членов этого семейства придавало жизни там особую привлекательность. В их отношении к себе и друг к другу не было ничего болезненного. Жизнь была так очевидно их хозяином, а они так безоговорочно подчинялись ее контролю. Можно было в какой-то мере потерять мысль о направленном на себя усилии быть кем-то или делать что-то, в том смысле, что вы приближались к спонтанности первобытной силы. Миссис Шульц, например, никогда не производила впечатления человека, пытающегося оказать определенное влияние в соответствии с волей, сформированной по заранее обдуманному плану, а скорее казалась тем, кем она была, как выражение внутренней жизни, и оказывала влияние, которое было доминирующим в силу ее врожденной добродетели. И мужчины никогда не были неловкими и скованными в своем вежливом обращении с ней, как это было бы, если бы это было продиктовано чувством формальной вежливости, вместо того чтобы быть, как это было, их спонтанной данью ее нежному благородству.

Сначала удивляешься, как такое спокойствие выдержит бури. А когда они приходили, удивление росло от той естественности, которую они обнаруживали.

Понедельники по утрам часто бывали богаты на плохую погоду. Долгая, монотонная неделя маячила перед нами, и наши нервы были расшатаны бурной реакцией, порожденной излишествами праздничной свободы. В результате наши характеры были не в ладу, и не было слияния индивидуальностей в гармонии дома. Напоминало диссонирующее бренчание, каждый на своей струне, всех инструментов оркестра, прежде чем они мелодично сольются в аккорде увертюры. Наемная девушка, неловкая, неуклюжая и бестолковая, запустила кашу и дала ей подгореть, и теперь с глупой пустотой в тусклых глазах она больше мешалась под ногами, чем приносила пользы. Дети, полуодетые в свои жалкие, грязные одежки, валялись под ногами, ссорясь между собой и хныкая в своих призывах к вмешательству матери. Миссис Шульц, не зная, как быстро приготовить завтрак, склонилась над печью, чей огонь тлел, дымил и не хотел разгораться в сыром восточном ветре, дувшем в дымоход, и в то же время ее уши резали плач детей, раздраженные жалобы мужчин и глупые вопросы наемной девушки, и все это время ее нервы пульсировали от тупой боли зубной боли. Мужчины, разбуженные после недостаточного сна, толпились на переполненной кухне, подгоняя друг друга из-за медлительности у умывальников; один громко жаловался на потерю какой-то части одежды, другой настаивал на своей очереди к зеркалу, и все они были опасно близки к грани бурного срыва. Было много ругани самого искреннего толка и много прямолинейных высказываний личных взглядов без обиняков и оговорок, но в конце концов буря исчерпывала свою ярость и проходила. И чудом было то, насколько полное наступало прояснение. Несдержанный выплеск дурного настроения не сопровождался затаенной злобой. Казалось, что мужчины, освободившиеся от груза дурных чувств, были готовы продолжать без помех в легкости приятного общения. Секрет этого, полагаю, заключался в отсутствии злобных антагонизмов. Недомогания были лишь результатами обычного трения жизни. В глубине души эти трудолюбивые, уважающие себя люди уважали и любили друг друга, и в близости переполненного жилья они жили в относительном комфорте не на иных условиях, кроме как взаимной симпатии и уважения.

Сам завод еще больше иллюстрировал периодические неровности настроения. Не то чтобы они были строго периодическими дома. Понедельники часто становились их свидетелями, но не было нормальной регулярности в их возникновении, ибо они могли проявиться в любое время. Но понедельники по утрам на заводе почти фатально гарантировали их появление. Нельзя было избежать чувства необычного беспокойства как в настроении мужчин, так и в ходе их работы. Но ничто не могло быть более действенным в том, чтобы снова склонить их к согласию, чем рутина заводского труда. Само выполнение того, что стало для них второй натурой благодаря быстроте рук, которая сама по себе была признаком мастерства, казалось, возвращало их к радостному принятию жизни. Я часто видел, как мужчины в пансионе уходили из-за стола для завтрака в настроении, которое «менялось в основном к худшему», и возвращались к нему в полдень в приподнятом духе, который был прекрасно настроен.

В сдельной работе есть монотонность, которая временами должна принимать качество сводящего с ума ужаса. Я не могу дать личных показаний об этом, потому что не поднялся до положения сдельщика. Фазы системы, которые я видел, однако, в ограниченном понимании ее практической работы, которое можно было получить в моем диапазоне на заводе в качестве разнорабочего, скорее впечатлили меня ее преимуществами. Среди поденщиков здесь сразу же проявилось то же смертельное отсутствие интереса к своей работе, которое характерно для их класса в нынешнем порядке такого труда. Отношение — как у безответственных школьников в их чувстве естественной враждебности к своим учителям в их взаимной борьбе за предписанные задачи. Но среди рабочих это принимает трагедию отношения взрослых мужчин к серьезному делу их жизни. Интерес к работе? Ни малейшего. Чувство ответственности за нее? Ни малейшего. В любой день можно было увидеть, как бородатый отец семейства уклоняется от своей задачи в момент отсутствия начальника или крадет прогулянные минуты из своего времени, бездельничая по поручению, с таким же детским духом, который побуждает к шалости в школьные часы.

Сдельная система мгновенно поднимает труд с этого уровня на тот, где заметно входит мотив личного интереса. Человек застрахован с самого начала, по крайней мере, от заработной платы за дневной труд; его собственное усердие и ловкость затем являются факторами, определяющими его заработок до определенного предела. Ибо я вскоре обнаружил, что работник не свободен использовать свое предельное мастерство, когда он становится экспертом. Казалось, существовало молчаливое соглашение в каждом отделе завода относительно того, что должно составлять максимум дневного труда. Ниже этого человек мог опуститься, если хотел, но выше него он не был волен идти. И причина была очень очевидна. Даже несколько человек, постоянно превышающие принятый средний дневной показатель на сколько-нибудь значительную величину, неизбежно привели бы к результату снижения пропорциональной цены, пока заработная плата снова не опустилась бы до привычного уровня. Система дает человеку стимул работать и развивать свое мастерство, но в своей практической работе она строго удерживает его на уровне посредственных достижений.