«Военная книга германского генерального штаба»

Все эти тенденции достигли апогея, когда скипетр перешел из слабых рук Вильгельма I к умирающему королю, у смертного одра которого военная партия и партия канцлера начали плести интриги за влияние на молодого принца, вступление к власти которого ожидалось с часа на час. Гогенлоэ, который теперь был штатгальтером Эльзас-Лотарингии, вскоре начал ощущать последствия этих интриг, поначалу не обнаруживая их причины. Он любил народ рейхсланда, был другом Франции и сторонником либеральных институтов и в таком духе стремился управлять присоединенными территориями. Но военная партия действовала против него, надеясь добиться упразднения умеренных мер местного самоуправления и представительства в рейхстаге, которыми обладали провинции; и когда последние подали на выборах в рейхстаг большинство голосов противникам режима, они удвоили свои усилия ради политики «последовательности и жесткости». Бисмарк лишь вяло поддерживал Гогенлоэ и настаивал на введении суровых паспортных правил, что в сочетании с инцидентом Шнебеле (относительно которого мемуары хранят глубокое молчание) едва не спровоцировало войну с Францией — вполне естественным образом, по мнению Гогенлоэ, и неизбежным, согласно предчувствиям германского военного атташе в Париже. На умоляющие заверения Гогенлоэ Бисмарк отвечал мрачными шутками о правлении Альбы в Нидерландах, добавляя, что все это делается для того, чтобы показать французам, «что их шум нас не пугает». Тем временем Швейцария оказалась оттолкнута, Франция ущемлена, а Австрия настроена подозрительно. Но Гогенлоэ, после наведения справок в Берлине и Бадене, начал выяснять причину. Бисмарк опасался влияния военной партии на воинственный дух принца Вильгельма и был полон решимости показать себя не менее воинственным, чтобы обезопасить свою династию. «Его единственная цель — удержать своего сына Герберта в седле», — говорил Блейхредер; «поэтому нет надежды на улучшение ситуации в Эльзас-Лотарингии», — хотя принц Герберт оттолкнул от себя всех своей дерзостью, которая была настолько вопиющей, что принц Уэльский (король Эдуард), находившийся в то время в Берлине, заявлял, что едва может удержаться от того, чтобы указать ему на дверь. Лидер военной партии Вальдерзее был едва ли более озабочен общественным благом. Он был назначен Мольтке начальником генерального штаба через головы более компетентных людей, по словам Бисмарка, потому, что был более послушным, чем они. Между этими военными и гражданскими автократиями безжалостно бушевала борьба за обладание нынешним императором, и с пугающей легкостью они сделали мир двух великих держав пешками в своей игре. Молодой император, судя по мемуарам Гогенлоэ, нащупывал свой путь, блуждая в темноте; но те, кто, подобно великому герцогом Баденскому, знал силу его характера, предвидели конец. Сначала он «не доверяет себе иметь мнение, отличное от мнения Бисмарка»; но, «как только он поймет, что Бисмарк говорит ему не все, — предсказывал великий герцог, — возникнут проблемы». Тем временем Вальдерзее работал на войну по той простой причине, что старел, и ему не терпелось повоевать, пока еще не поздно выйти в поле.

Причиной отставки Бисмарка были различные факторы: разногласия во внутренней и внешней политике, а также абсолютный тупик в вопросе о том, следует ли относиться к сослуживцам Бисмарка по министерству как к коллегам или как к подчиненным. «Бисмарк, — говорил впоследствии Каприви, — заключил с Россией договор, по которому мы гарантировали ей свободу действий в Болгарии и Константинополе, а Россия обязалась сохранять нейтралитет в случае войны с Францией. Это означало бы крушение Тройственного союза». Более того, отношения императора и канцлера в последнее время были омрачены бурными сценами, во время которых кайзер, по свидетельству всех очевидцев, проявлял изумительное достоинство и сдержанность. Но все это можно подытожить словами великого герцога Баденского, повторенными императором Гогенлоэ: пришлось выбирать между династиями Гогенцоллернов и Бисмарка. Конец пришел такому периоду страха, мучений, иронии, отчаяния, взаимных обвинений и катастрофического смеха, который адекватно описать могло бы лишь перо Тацита. Последние годы Бисмарка, как у власти, так и в отставке, были годами пропавшей души. Пытаясь интриговать с иностранными послами против своего государя до своей отставки, он пытался мобилизовать прессу против него уже после того, как ушел на покой, и даже опустился до того, что объединил усилия со своим старым соперником Вальдерзее ради свержения своего преемника Каприви, совершенно безразличный, как с горечь жаловался кайзер, к тому, что могло произойти потом. «Печально думать, — сказал император Австрии Гогенлоэ, — что такой человек может так низко пасть».

Когда Бисмарк был отправлен в отставку, каждый поднял голову. Гогенлоэ показалось, что это наконец-то случай проявления блаженства: «кроткие наследуют землю». Гольштейн, статс-секретарь, который к отвращению Бисмарка отказался последовать за своим шефом и который теперь тихо сделал себя универсальным наследником всего политического наследия министерства иностранных дел, предназначавшегося Бисмарком для своего сына, в беседе с Гогенлоэ открыто критиковал политику своего бывшего шефа:

«В качестве ошибок политики Бисмарка он привел следующие: Берлинский конгресс, посредничество в Китае в пользу Франции, предотвращение конфликта между Англией и Россией в Афганистане и все его придирки (tracasseries) по отношению к России. Что же касается его недавнего плана оставить Австрию на произвол судьбы, то, по его словам, тогда мы стали бы настолько презренными, что оказались бы в изоляции и зависимости от России».

Бисмарк, которого Гогенлоэ навестил в его отставке, со странным отсутствием патриотизма и дальновидности преследовал «свою излюбленную тему» и обрушивался с нападками на зависть (der Neid) немецкого народа и его неизлечимый партикуляризм. Он так и не догадался, в какой степени его ревнивый автократический стиль правления поощрял эти тенденции. Можно высказать предположение, что немцы ничуть не меньше других наций обделены общественным духом и политическими способностями; но если их лишить прав частного суждения и применения политических способностей, они вряд ли окажутся более защищенными от соответствующих изъянов. Разумеется, ни в одной стране, где общественные деятели привыкли к взаимной терпимости и лояльному сотрудничеству на основе практики кабинетного правления и где общественное мнение имеет здоровый простор, подобное проявление нелояльности и клеветы, какое наблюдается здесь, не потерпели бы и оно даже не было бы возможным. Когда в 1895 году Каприви пал жертвой интриг военной касты и аграрной партии, Гогенлоэ, которому тогда исполнилось семьдесят шесть лет, умоляли прийти на помощь, причем его приход рассматривался как единственная гарантия германского единства. К его вечной чести, Гогенлоэ согласился; но если вчитаться между строк скудных выдержек из отчета о его шестилетней министерской деятельности, которые здесь приводятся, можно предположить, что она состояла главным образом из труда и скорби. Он выступал против аграризма и репрессивных мер и стремился «наладить отношения с рейхстагом», видя в формах публичных дискуссий единственную гарантию общественного мира. Но «прусские юнкеры не могли терпеть южногерманский либерализм», и самая мощная политическая каста в мире, имевшая на своей стороне армию и короля, судя по всему, оказалась ему не по зубам. Его отставка в 1900 году знаменует собой конец мимолетной попытки проведения чего-то вроде либеральной политики в Германии, и за четырнадцать лет, прошедших с того события, автократия безраздельно царила в Германии. История этих последних лет свежа в памяти большинства исследователей общественных дел, и мы не будем пытаться рассматривать ее здесь.

ГЛАВА III НЕМЕЦКАЯ КУЛЬТУРА АКАДЕМИЧЕСКИЙ ГАРНИЗОН

Ничто так не характерно для германской нации, как ее поразительное единодушие — если использовать этот термин в умственном, а не в моральном смысле. С тех пор как Пруссия установила свое преобладание, нация выработала колоссальную концентрацию целей. Если военные не более воинственны, чем дипломаты, то дипломаты не более воинственны, чем профессора. Кажется, одна цель одушевляет их: провозгласить духовную действенность и вечную необходимость войны.

Уже появляются признаки того, что немецкие профессора выходят на поле боя. Их мобилизация, судя по всему, еще не завершена, но вскоре мы можем ожидать, что все их силы, от старейшего заслуженного профессора (профессора-эмерита) до самого молодого приват-доцента, начнут оттачивать свои перья против нас. Профессора Гарнак, Геккель и Ойкен уже провели разведку боем и языком, который мог бы появиться прямо из арсенала Трейчке, заклеймили смешанные алчность и лицемерие, с которыми мы, по их утверждению, объединили силы с московитским «варварством» против тевтонской культуры. Можно не сомневаться, что это лишь начало.

Немецкие профессора умеют не только писать историю, но и творить ее, и прусское правительство всегда придавало важнейшее значение тому, чтобы запятнать репутацию врага, прежде чем лишить его имущества. Задолго до войн 1866 и 1870 годов семинары прусских университетов занимались подделкой правоустанавливающих документов на малые немецкие государства и на Эльзас-Лотарингию столь же усердно, как любой средневековый скрипторий, и не менее искусно. Во франко-прусской войне профессора — Трейчке, Моммзен, Зибель — первыми вышли на поле боя и последними покинули его. Им выпало использовать вечную ненависть прошлого. Даже Ранке, бывший ближе всех к понятию «хорошего европейца», которым могли похвастаться немецкие исторические школы, был неумолим. Когда Тьер спросил его, против кого же немцы продолжают вести войну после падения Второй империи, он ответил: «Против Людовика XIV».

Едва результаты были достигнуты, как развилась целая казуистика для их оправдания. Апологетика Зибеля в труде «Основание Германской империи» («Die Begründung des deutschen Reichs») положила этому начало; другие зашли далеко за ее пределы. «Благословенна рука, начертавшая те строки», — таково благословение профессора Дельбрюка подделке Эмской депеши; и языком, который является почти парафразом циничного заявления Бисмарка о том, что дипломатический предлог для войны всегда можно найти, когда он вам нужен, он сформулировал правило, согласно которому «у хорошего дипломата» всегда должен быть полон колчан таких зазубренных стрел. Так же и Зибель в вопросе о соучастии Фридриха во втором разделе безобидной Польши предвосхищает почти буква в букву недавнюю софистику имперского канцлера относительно нарушения нейтралитета Бельгии. «Неправильно? Согласен — нарушение права в самом буквальном смысле этого слова». Но, добавляет он, необходимость не знает закона, и, «подводя итог», в конце концов, Пруссия «приобрела тем самым весьма значительную территорию». То же самое можно сказать о Трейчке в вопросе о герцоговствах или, если зайти еще дальше, о Моммзене по поводу неумолимого «закона», согласно которому победа всегда достается быстрым, а битва — сильным. Фридрих Великий поистине знал своих соотечественников, когда сказал с присущим ему цинизмом: «Я начинаю с того, что захватываю; педантов, которые докажут мои права впоследствии, я всегда найду». Не только канцелярии, но даже генеральный штаб работал рука об руку с университетской аудиторией. Когда Бернгарди и фон дер Гольц превозносят духовную действенность войны, они повторяют практически слово в слово язык Трейчке. Едва ли найдется хоть один факультет, который в свое время не служил бы германской государственной политике. Экономисты, в особенности фон Халле и Вагнер, были столь же деятельны и прагматичны, как и историки — им принадлежит доктрина прусской военной гегемонии на основе аграризма, поглощения Голландии и «будущего на воде». Сама лексика речей кайзера была выкована в аудиториях Берлинского университета.

Чтобы понять мощь этих академических влияний на германскую политику, нужно иметь представление об устройстве немецких университетов. Ни в одной стране контроль правительства над университетами не является столь сильным; нигде он не бывает столь бдительным. Политические милости могут создать или разрушить академическую карьеру; угодливого профессора награждают орденом, строптивого — увольняют. История немецкой академической среды полна примеров. Трейчке, Зибель и даже Моммзен — все они в тот или иной период ощущали на себе всю тяжесть королевского гнева. Нынешний император наложил вето на присуждение премии Вердена Зибелю за то, что в своей истории прусской политики он превозносил Бисмарка за счет Гогенцоллернов, и угрожал закрыть архивы для Трейчке. Даже Моммзену одно время пришлось узнать, сколь круты чужие лестницы.

С другой стороны, ни одно правительство так охотно не признает ценность послушного профессора — он ценнее многих померанских гренадеров. Бисмарк пригласил Трейчке сопровождать армию при Садове в качестве автора военных бюллетеней, и как он, так и Зибель после должной осмотрительности получили задание написать те апологетические труды о прусской политике, которые являются классическими в своем роде. Большинство немецких профессоров в тот или иной момент выступали публицистами, а журналы «Grenzboten» и «Preussische Jahrbücher» поддерживают полемические традиции «Исторического журнала» («Historische Zeitschrift») Зибеля. Более того, немецкая университетская система с ее исключительной свободой выбора лекций и университетов, предоставляемой студенту, ведет к тому, что успех занятий профессора зависит от его способности привлекать аудиторию с помощью ораторского искусства. Мейтленд (Актон) метко заметил, что «гарнизон» выдающихся историков, подготовивших прусское преобладание вместе с собственным, «удерживает Берлин как крепость». Они удерживают его и поныне, и их наука фортификации не изменилась.

Здесь нет необходимости перечислять более ранние фазы этой политико-исторической школы, чей девиз нашел выражение в афоризме Дройзена: «Государственный деятель — это историк на практике», а мораль звучала как «Die Weltgeschichte ist das Weltgericht» («Всемирная история есть суд над миром»), или, выражаясь менее претенциозно: «Ничто не имеет такого успеха, как успех». Всех их — Нибура, Моммзена, Дройзена, Хойссера, Зибеля, Трейчке — объединяет одно: они беспощадны к правам малых национальностей. Это не было случайностью; это объяснялось магнетизмом, который оказывала на их умы гегемония Пруссии и их противодействием идее рыхлой конфедерации малых государств. Они были почти столь же едины в общей ненависти к Франции и не находили достаточно резких слов для ее государственного строя, ее литературы, ее идеалов и ее народа. «Содом» и «Вавилон» — вот лучшее, что они могли для нее приберечь. «Die Nation ist unser Feind» («Нация — наш враг»), — писал Трейчке в 1870 году, и «мы должны вырвать ей зубы». Даже Ранке заявлял, что все хорошее в Германии возникло путем противодействия французским влияниям. Интеллектуальная война велась на любом поле и во все эпохи истории, а все институты современной цивилизации прослеживались такими писателями, как Вайтц и Маурер, до древнегерманских племен, не испорченных римским влиянием. Тот же дух прослеживался и в ненависти Зибеля к Французской революции и всем ее проявлениям.

Это место не подходит для того, чтобы описывать интеллектуальную месть, которую французские ученые, такие как Фюстель де Куланж в одной сфере и Альбер Сорель в другой, впоследствии обрушили на этот безумный академический шовинизм. Достаточно сказать, что этот культ войны и евангелие ненависти с тех пор сузили кругозор немецкой мысли, как и предупреждал Ренан Штрауса, и оставили Германию в интеллектуальной изоляции от остального мира, с которой может сравниться лишь ее нынешняя моральная изоляция. Напрасно Ренан напоминал немецким ученым, что гордыня — это единственный порок, который наказывается в этом мире. «Мы, немцы, — возражал Моммзен, — не скромны и не притворяемся таковыми». Эти слова звучат почти как эхо того «хвастливого бахвальства», которым Бисмарк однажды привел в электризующее состояние рейхстаг.

В академических кругах сегодняшнего дня значительная часть ненависти, ранее изливавшейся на Францию, теперь перенаправлена на Англию. В этом моду задал Трейчке. Ничто так не радовало его, как украшать свои пользующиеся огромной популярностью лекции громогласными шутками в адрес Англии — «лицемерки, которая с Библией в одной руке и трубкой опиума в другой сеет по всей Вселенной блага цивилизации». Но в его безумии всегда был метод. Трейчке был одним из первых, кто потребовал для Германии «место под солнцем» — это расхожее выражение из имперских речей было, кажется, придумано Зибелем, — и стал настаивать на создании германского военно-морского флота, который сделал бы то, чего не смогла сделать «Европа», — установил бы пределы сокрушающему господству британского флота и «вернул бы Средиземноморье средиземноморским народам», отвоевав обратно Мальту, Корфу и Гибралтар. Семена упали на благодатную почву. Молодой экономист, покойный профессор фон Халле, чьи пламенные лекции я имел обыкновение слушать в бытность студентом Берлинского университета, разработал морские возможности германских амбиций в труде «Volks-und Seewirthschaft», и его метод весьма показателен в свете недавнего ультиматума, предъявленного Германией Бельгии. Это было не что иное, как соблазнение Голландии экономическими подачками с тем, чтобы она пообещала Германии отказ от нейтралитета своих портов в случае войны. Тем самым и только тем самым, утверждал он, Германия могла бы примириться с «чудовищностью» (Unding) того факта, что устье Рейна находится в негерманских руках. В обмен Германия взяла бы под свою «защиту» Голландию и ее колонии. В том же духе пишет профессор Карл Лампрехт в своей книге «Zur jüngsten deutschen Vergangenheit», используя бурскую войну для того, чтобы продемонстрировать Голландии, что Англия — это враг. Тот же аргумент выдвигал профессор Лексис. Это было в русле истинной академической традиции. Даже сдержанный и умеренный Ранке однажды советовал Бисмарку аннексировать Швейцарию.

Такова в самых общих чертах история академического «гарнизона». О мелких ландскнехтах, орде иезуитствующих приват-доцентов и безвестных профессоров, интеллектуальное безумие которых сравнимо лишь с их дерзостью и которые являются опорой пангерманского движения, я ничего не сказал. Можно сомневаться, что второе поколение способно продемонстрировать хоть что-то похожее на тот интеллектуальный престиж, который, при всей их несдержанности, отличал их предшественников. Но все они усвоили максиму Трейчке: «Будь государственным человеком», чти короля, боготвори государство и «верь, что никакое спасение невозможно без уничтожения малых государств». Это странный конец для Германии Канта и Гете.

Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben

Der täglich sie erobern muss—

Благородные строки Гете теперь звучат в ином варианте — «Тот лишь достоин свободы и жизни, кто идет за них брать каждый день бой за счет других» могло бы стать девизом сегодняшних немцев. Но раз уж они взывали к истории, то и история ответит им.

ГЛАВА IV НЕМЕЦКАЯ МЫСЛЬ ТРЕЙЧКЕ

В памфлете пронзительной иронии, обращенном к «господам пасторам евангелического вероисповедания прусской королевской армии» в мрачные дни 1870 года, Фюстель де Куланж предостерегал этих евангелических маркитантов от последствий, которые их доктрины Священной войны имели для немецкой цивилизации. «Ваша ошибка — не преступление, но она заставляет вас его совершить, ибо она толкает вас проповедовать войну, которая есть величайшее из всех преступлений». Было бы невозможным, добавлял он, чтобы именно эта война не стала началом упадка Германии, точно так же как она ознаменует возрождение Франции. История доказала, что он был истинным пророком, но потребовалось больше поколения, чтобы показать, сколь тонко моральное ядро такого учения проникло в немецкую жизнь и характер. Великим апостолом этого учения был Трейчке, который, хотя и не будучи богословом, со свойственным ему упоением любил прибегать к лексике теологии. «Каждый мыслящий теолог прекрасно понимает, — писал он, — что библейское изречение “Не убий” следует толковать не более буквально, чем апостольское предписание раздать свое имущество нищим». Он призывал Ветхий Завет восстановить баланс Нового. «Доктрины яблока раздора и первородного греха — вот те великие факты, которые повсюду открывают страницы истории».

Сегодня все говорят о Трейчке, хотя я сомневаюсь, что хотя бы полдюжины человек в Англии читали его. Его блестящие эссе «Historische und Politische Aufsätze», проливающие свет практически на любой аспект немецких дискуссий, никогда не переводились; то же касается и его «Politik» — глубокого и циничного анализа основ политической науки, возвеличивающего государство за счет общества; и его «Deutsche Geschichte», которая задумывалась как высшая апология прусской политики, также неизвестна на нашем языке. Но в Германии их популярность была и остается огромной; для немцев они то же самое, что Карлейль и Маколей для нас. Трейчке действительно во многом схож с Карлейлем: то же презрение к парламентам и конституционной свободе; то же боготворение вооруженного сильного человека; та же мрачная, почти свирепая ирония и, не будем забывать об этом, тот же глубокий моральный пыл. Его характер был безупречным. В возрасте пятнадцати лет он записал для себя следующий девиз: «Быть всегда честным, прямым, нравственным, стать человеком, полезным человечеству, храбрым человеком — вот мои стремления». Этот высокий идеал он мужественно пытался воплотить в жизнь. Но он был доктринером, а из всех доктринеров добросовестный доктринер — самый опасный. Несомненно, в его случае, как и в случае со столькими другими просвещенными немцами — например, Зибелем, — его отход от либерализма датировался моментом его убежденности в том, что единственная надежда на германское единство кроется не в парламентах, а в военной гегемонии Пруссии. Кровавые триумфы австро-прусской войны убедили его в том, что спасение Германии «возможно лишь путем уничтожения малых государств», что государства покоятся на силе, а не на согласии, что успех есть высший критерий достоинства и что исходы войн суть суд Божий. Он был удивительно свободен от софистики и никогда не пытался, подобно Зибелю, оправдать Эмскую депешу неискренним утверждением о том, что «сокращение не есть фальсификация»; ему было достаточно того, что эта уловка достигла своей цели. И он открыто презирал тех прусских юристов, которые пытались отыскать законное право на Шлезвиг-Гольштейн; истинную суть дела, прямо заявлял он, составляло то, что аннексия герцогств была необходима для реализации германских целей. Когда он пишет о войне, он пишет без всякого ханжеского жеманства:

Немцам не пристало повторять банальности апостолов мира или жрецов Маммоны, и им не следует закрывать глаза на жестокие необходимости эпохи. Да, наша эпоха — это эпоха войны, наш век — век железа. Если сильный берет верх над слабым, это неумолимый закон жизни. Те войны из-за пропитания, которые мы и поныне наблюдаем среди негритянских племен, столь же необходимы для экономических условий глубинных районов Африки, сколь и священная война, которую народ ведет ради сохранения драгоценнейших достояний своей нравственной культуры. Там, как и здесь, это борьба за жизнь, здесь — за духовное благо, там — за материальное благо.

Читатели Бернгарди узнают здесь источник вдохновения Бернгарди. Если Трейчке и был казуистом — а в целом он освежающе, хотя и зверски откровенен, — то это была высшая казуистика доктрины о том, что цель оправдывает средства. Того, что средства могут испортить цель или превратиться в самоцель, он никогда не замечал или замечал лишь под конец своей жизни. Он искренне верил, что война является питательной средой для мужественных чувств и героических предприятий, он боялся коммерциализации современных времен и презирал Англию, поскольку полагал, будто ее войны всегда предпринимались с целью завоевания рынков. Он высмеивает англичанина, который «сеет блага цивилизации с Библией в одной руке и трубкой опиума в другой». Он искренне верил, что Германия демонстрирует чистоту семейной жизни, пасторальную простоту и глубокую религиозную веру, с которыми не может сравниться ни одна европейская страна, и в то время, когда он писал, эта картина не была преувеличенной. Он написал страницы благородного и нежного чувства, в которых прославляет благочестие крестьянина, чьи религиозные отправления освящались повсюду, где звучала немецкая речь, мощной верой великого гимна Лютера. Рассуждая о немецком протестантизме как о краеугольном камне немецкого единства, он говорит:

Везде он был прочным оплотом нашего языка и обычаев. В Эльзасе, как и в горах Трансильвании и на далеких берегах Балтики, пока крестьянин поет свой старый хорал

Ein’ feste Burg ist unser Gott

немецкая жизнь не исчезнет.

Те, кто хочет понять силу влияния Трейчке на свое поколение, не должны упускать из виду эти более чистые элементы в его учении.

Но Трейчке был ослеплен военными успехами Пруссии в 1866 году. С той бурной реакцией против культуры, которая столь распространена среди ее профессиональных приверженцев и которая часто делает людей пера гораздо более кровожадными, чем людей меча, он высмеивал старую Германию Гете и Канта как «нацию поэтов и мыслителей без государственности» («Ein staatloses Volk von Dichtern und Denkern») и почти презирал свое собственное интеллектуальное призвание. «Каждый драгун, — завистливо восклицал он, — который крошит череп хорвату, делает для немецкого дела гораздо больше, чем самый тонкий политический ум, когда-либо державший острое перо». Если бы не его тяжелая глухота, он, подобно своему отцу, выбрал бы военную профессию. Не сумев этого, он предпочел преподавать. «Прекрасно быть господином молодого поколения», — писал он и поставил своей целью внедрить в него идею немецкого единства. Он преподавал с 1859 по 1875 год последовательно в Лейпциге, Фрайбурге, Киле и Гейдельберге. С 1875 года вплоть до своей смерти в 1896 году он с огромным успехом занимал кафедру новой истории в Берлине. И таким образом, будучи саксонцем, он отдал свое перо на службу Пруссии — Пруссии, которая всегда умеет привлекать людей с идеями, но редко рождает их. В великом списке немецких государственников, мыслителей и поэтов — Штейн, Гарденберг, Гете, Гегель — вы почти напрасно будете искать хотя бы одного уроженца Пруссии. Она может совратить их; она не способна их создать.

Взгляды Трейчке, разумеется, разделялись многими его современниками. Семинары немецких университетов были арсеналами, ковавшими интеллектуальное оружие прусской гегемонии. Нибур, Ранке, Моммзен, Зибель, Хойссер, Дройзен, Гнайст — все они служили этому преобладанию, и всех их объединяет одно: они беспощадны к претензиям малых государств, чье существование казалось препятствием для прусских целей. Они также объединены общей ненавистью к Франции, ибо опасались не только авантюр Наполеона Третьего, но и уравнительных доктрин Французской революции. «Письма о мире с цареубийцами» Берка не более яростны по отношению к Франции, чем труды Зибеля, Моммзена и Трейчке. Однако то, что отличает Трейчке от его интеллектуальных собратьев, — это его бескомпромиссность. Они делали оговорки, которыми он пренебрегал. Зибель, например, часто занимается апологетикой, когда переходит к более сомнительным эпизодам прусской политики — разделу Польши, делам о герцогствах, Базельскому миру, дипломатии 1870 года; Трейчке не испытывает подобных сомнений. Бисмарк, соблюдавшая определенную экономию в допуске Зибеля к официальным документам для его полуофициальной истории прусской политики «Основание Германской империи» («Die Begründung des deutschen Reichs»), питал гораздо большее доверие к Трейчке и говорил ему, что, несомненно, тот не расстроится, обнаружив, что «наше политическое белье не так бело, как могло бы быть». Точно так же, хотя другие, подобные Моммзену, отказывались идти до конца с Бисмарком во внутренней политике и цеплялись за свой ранний радикализм, Трейчке не испытывал никаких угрызений совести по поводу абсолютизма. В самом деле, он закончил тем, что стал поборником интересов юнкеров, а его история представляет собой своего рода агиографию Гогенцоллернов. «Будь государственным человеком» — таково было его лаконичное изречение, и свои надежды на Германию он возлагал на бюрократию и армию. По правде говоря, если бы все зависело от него, он заменил бы федеративную систему Германской империи унитарным государством и предпочел бы видеть всю Германию расширенной Пруссией («ein erweitertes Preussen») — взгляд, который несколько трудно примирить с его нападками на Францию за то, что она «политически находится в состоянии вечного несовершеннолетия», и на французское управление за враждебность ко всем формам провинциальной автономии.

Совершенно естественным переходом он пришел от защиты единства Германии к концепции ее роли как мировой державы. Он — истинный отец мировой политики (Weltpolitik). Многое из того, что он пишет на этот счет, вполне легитимно. Подобно Гогенлоэ и Бисмарку, он ощущал унижение слабости Германии на европейской арене. Писать в 1863 году, он жалуется:

Одного нам все еще не хватает — государства. Наш народ — единственный, у которого нет общего законодательства, который не может направить представителей в европейский концерт держав. Ни один салют не приветствует немецкий флаг в иностранном порту. Наше отечество бороздит открытое море без цветов, как пират.

Германия, заявлял он, должна стать «морской державой». Этот вывод в сочетании с горькими воспоминаниями о роли, сыгранной Англией в деле герцогств, несомненно, объяснял его растущую антипатию к Англии.

У англичан любовь к деньгам убила всякое чувство чести и всякое различие между справедливым и несправедливым. Свою трусость и материализм они прячут за громкими фразами ханжеского богословия. Когда видишь, как английская пресса возводит глаза к небесам, напуганная дерзостью этих неверных народов, поднявших оружие на континенте, может показаться, что слышишь бормотание почтенного пастора. Как будто Всемогущий Бог, во имя которого железнобокие Кромвеля вели свои битвы, приказывал нам, немцам, позволить нашему врагу беспрепятственно маршировать на Берлин. О, какое лицемерие! О, ханжество, ханжество, ханжество!

Европа, говорит он в другом месте, должна была положить предел чрезмерным амбициям Британии, покончив с сокрушающим господством британского флота у берегов Гибралтара, Мальты и Корфу, а также «вернув Средиземноморье средиземноморским народам». Так он сеял семена германских морских амбиций.

Если бы меня попросили выбрать самое характерное из произведений Трейчке, я был бы склонен предпочесть страстный небольшой памфлет «Что мы требуем от Франции?» («Was fordern wir von Frankreich?»), в котором он настаивал на аннексии Эльзас-Лотарингии. Это одновременно оправдание прусской политики и, в свете последних сорока четырех лет, ее осуждение. Подобно Моммзене, писавшему в том же духе и в то же время, он настаивал на том, чтобы жителей завоеванных провинций «заставили быть свободными», что мораль и история (которые для него суть почти одно и то же) провозглашают их немцами помимо их воли.

Мы, немцы, знающие Германию и Францию, лучше знаем, что хорошо для Эльзаса, чем сами несчастные люди, которые из-за своих французских связей жили в неведении о новой Германии. Мы вернем им их собственную идентичность против их воли. В ходе колоссальных перемен этого времени мы слишком часто с радостным изумлением наблюдали бессмертное действие нравственных сил истории («das unsterbliche Fortwirken der sittlichen Mächte der Geschichte»), чтобы иметь возможность верить в безусловную ценность плебисцита по этому вопросу. Мы призываем людей прошлого против настоящего.

Безжалостный педантизм этого подхода носит сугубо прусский характер. Легко апеллировать к прошлому против настоящего, к мертвым против живых. Мертвые срама не имуть. Это было, признавал он, правдой, что эльзасцы не любили немцев. Эти «заблудшие люди» проявляли «тот роковой импульс немцев» цепляться за другие нации, а не за свою собственную. «Мы, немцы, вполне можем прийти в ужас, — добавляет он, — когда сегодня мы видим, как эти немецкие люди бранятся на немецком языке, как дикие звери, против собственной плоти и крови, обзывая их “немецкими собаками” (“deutschen Hunde”) и “паршивыми прусаками” (“Stinkpreussen”).» Трейчке был достаточно честен, чтобы не отрицать этого. В «цивилизаторских» методах Пруссии, как он с горечью признавал, было что-то довольно нелицеприятное. «Пруссия, возможно, не всегда управлялась гениальными людьми». Но, утверждал он, Пруссия, объединенная в рамках новой империи с остальной Германией, очеловечится и в свою очередь очеловечит новые подвластные народы. Ну что же, сорок четыре года, прошедшие с тех пор, как Трейчке написал это, опровергли его. Вместо онемеченной Пруссии мы видим оприруссенную Германию. Ее «душевность» — это душевность Цаберна. Поляки, датчане и эльзасцы по-прежнему строптивы. Трейчке взывал к истории, и история ответила ему.

Бывали ли у него когда-нибудь сомнения? Да. Спустя двадцать пять лет, за месяц до своей смерти, этот еврейский пророк, оглядываясь в благодатном 1895 году на «культуру» современной Германии, преисполнился опасений. В двадцать пятую годовщину Седана он выступил с речью в Берлинском университете, которая повергла его преданных учеников в оцепенение. Империя, заявил он, не обезоружила своих врагов ни извне, ни изнутри.

Во всех направлениях наши нравы испортились. Уважение, которое Гете провозглашал истинной целью всего нравственного воспитания, исчезает в новом поколении с головокружительной быстротой: уважение к Богу, уважение к границам, которые природа и общество установили между двумя полов; уважение к отечеству, которое с каждым днем исчезает перед лицом блуждающего огонька снисходительного гуманизма. Чем шире распространяется культура, тем более пресной она становится; люди презирают глубину древнего мира и считаются лишь с тем, что служит их непосредственной цели.

Вещи духа, восклицал он, утратили свое влияние на немецкий народ. Каждый стремился разбогатеть и развеять монотонность суетного существования культом праздных и показных удовольствий. Знамения времени повсюду были темными и мрачными. Новый император (Вильгельм Второй), на что он уже намекал, был опасным шарлатаном.

Колесо совершило полный оборот. Фюстель де Куланж оправдал свое пророчество. И надписи на стенах судьбы никогда еще не были столь разборчивы, как сейчас.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Созерцание истории, как говорил нам великий мастер этого искусства, может и не сделать людей мудрыми, но оно наверняка сделает их печальными. Суровая муза никогда не показывала более печальной страницы, чем та, что добавляется к ее летописи прямо сейчас. Мы видим теперь полные плоды немецкой доктрины о блаженстве войны. В скорби и в муках, в муках и во тьме Бельгия оплакивает своих детей и не хочет утешиться, ибо их нет больше. Захватчик не пощадил ни старости, ни пола, ни звания, ни должности, и каждое оскорбление, какое могла измыслить злоба или внушить дерзость, было обрушено на ее склоненную голову. Очаги холодны, алтари осквернены, поля невозделаны, житницы пусты. Крестьянин смотрит на небеса, но не смеет сеять, он глядел на свои поля, но не мог их пожать. Сами камни в ее городах вопиют; едва ли один из них остался лежать на другом. Ни одна нация не давала Европе более радостных и обаятельных залогов своей преданности искусству мира. Фламандская школа живописи одарила мир портретами суровой нежности, которые потомки всегда могут созерцать, но никогда не смогут подражать. Резцы ее средневековых мастеров оставили нам в камне наследие кипучей фантазии, чьи персонажи оживали для нас с живостью «Кентерберийских рассказов». Все это захватчик выжег каленым железом. Некогда оживленная и процветающая община просит подаяние на чужбине. Никогда со времен вавилонского пленения не было столь трагичного изгнания. И все же, благородная в своей скорби и возвышенная в своих муках, Бельгия, подобно терпеливой кариатиде, все еще поддерживает сломанный архитрав нарушенного договора. Ее маленькая армия все еще не побеждена, ее дух никогда не сломлен. Она восстанет, очищенная своей скорбью и облагороженная своими страданиями, и еще не родившиеся поколения восстанут, чтобы назвать ее благословенной.

ВОЕННАЯ КНИГА ГЕРМАНСКОГО ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

ВВЕДЕНИЕ

What is a State of War.

Армии воюющих государств с началом военных действий или же в самый момент объявления войны вступают в определенные отношения друг с другом, которые известны под названием «Состояние войны». Это отношение, вначале касающееся лишь членов двух армий, распространяется в момент перехода границы на всех жителей враждебного государства, поскольку его территория оккупирована; более того, в конечном счете оно распространяется как на движимое, так и на недвижимое имущество государства и его граждан.

Active Persons and Passive.

Проводится различие между «активным» и «пассивным» состояниями войны. Под первым следует понимать отношение друг к другу фактически сражающихся органов двух воюющих сторон, то есть лиц, составляющих армию, помимо представителей глав государства и военачальников. Под вторым термином, то есть «пассивным» состоянием войны, напротив, следует понимать отношение враждебной армии к тем жителям государства, которые участвуют в фактическом ведении войны лишь в силу своей естественной связи с армией собственного государства и которые по этой причине должны рассматриваться как враги лишь в пассивном смысле. В качестве занимающих промежуточное положение часто приходится принимать во внимание ряд лиц, которые, хотя и принадлежат к армии, фактически не участвуют в ведении боевых действий, но продолжают оставаться в полевых условиях для выполнения в известной степени мирных занятий, таких как военные капелланы, врачи, медицинские санитарные офицеры, больничные сиделки, добровольные санитары и прочие официальные лица, маркитанты, подрядчики, военные корреспонденты и им подобные.

That War is no Respecter of Persons.

Хотя согласно современной концепции войны она в первую очередь затрагивает лиц, принадлежащих к противоборствующим армиям, тем не менее ни один гражданин или житель государства, оккупированного вражеской армией, не может полностью избежать тягот, ограничений, жертв и неудобств, которые являются естественным следствием состояния войны. Энергично ведимая война не может быть направлена исключительно против комбатантов государства-противника и занимаемых ими позиций, но будет и должна точно так же стремиться к уничтожению всех интеллектуальных и материальных ресурсов последнего. Гуманитарные требования, такие как защита людей и их имущества, могут приниматься во внимание лишь в той мере, в какой это позволяют характер и цель войны.

The Usages of War.

Следовательно, «аргумент войны» разрешает любому воюющему государству прибегать ко всем средствам, которые позволяют ему достичь цели войны; тем не менее практика научила целесообразности допускать в собственных интересах введение ограничений на использование определенных методов ведения войны и полный отказ от применения других. Рыцарские чувства, христианская мысль, высшая цивилизация и, отнюдь не в последнюю очередь, осознание собственной выгоды привели к добровольному и навязанному самому себе ограничению, необходимость которого сегодня молчаливо признается всеми государствами и их армиями. Они привели с течением времени в ходе простой передачи рыцарских обычаев в стычках к ряду соглашений, освященных традицией, и мы привыкли резюмировать их в словах «обычай войны» (Kriegsbrauch), «обыкновение войны» (Kriegssitte) или «манера ведения войны» (Kriegsmanier). Обычаи такого рода существовали всегда, даже в античные времена; они различались в зависимости от цивилизации различных наций и их общественного хозяйства, они не всегда были одинаковы даже в одном и том же конфликте и часто менялись с течением времени; они старше любого научного закона войны, они дошли до нас в неписаном виде и к тому же поддерживают себя в полной жизнеспособности; поэтому они завоевали прочное положение в регулярных армиях по мере внедрения последних в системы почти каждого европейского государства.

Of the futility of Written Agreements as Scraps of Paper.

Тот факт, что подобные ограничения неограниченного и безрассудного применения всех имеющихся средств ведения войны и тем самым гуманизация привычных методов ведения войны действительно существуют и реально соблюдаются армиями всех цивилизованных государств, в течение XIX века часто приводил к попыткам развить, расширить и тем самым сделать всеобще обязательными эти уже существовавшие обычаи войны; возвысить их до уровня законов, связывающих нации и армии, иными словами, создать codex belli, закон войны. Все эти попытки до сих пор, за редкими исключениями, о которых будет упомянуто позже, потерпели полную неудачу. Если поэтому в последующей работе используется выражение «закон войны», то следует понимать, что под ним подразумевается не lex scripta, введенный международными соглашениями, а лишь взаимность обоюдной договоренности; ограничение произвольного поведения, которое установили обычай и конвенциональность, человеческое дружелюбие и расчетливый эгоизм, но для соблюдения которого не существует никакой прямой санкции, а решает исключительно «страх перед репрессалиями».

The “flabby emotion” of Human­itar­ian­ism.

Следовательно, обычай войны и поныне остается единственным средством регулирования отношений воюющих государств друг с другом. Но с идеей обычаев войны всегда будет неразрывно связан характер чего-то преходящего, непостоянного, зависящего от факторов вне армии. В настоящее время не только армия влияет на дух военных обычаев и обеспечивает признание ее неписаных законов. С почти всеобщим введением всеобщей воинской повинности сами народы оказывают глубокое влияние на этот дух. В современных обычаях войны уже нельзя рассматривать исключительно традиционное наследие древнего этикета профессионального военного дела и сопутствующий ему профессиональный кругозор, но налицо также отпечаток течений мысли, которые волнуют нашу эпоху. Но поскольку тенденция мысли прошлого века определялась по существу соображениями гуманизма, которые нередко вырождались в сентиментальность и слащавую экзальтированность (Sentimentalität und weichlicher Gefühlsschwärmerei), не было недостатка в попытках повлиять на развитие обычаев войны способом, который находился в фундаментальном противоречии с характером войны и ее целью. Попытки такого рода не преминут проявиться и в будущем, тем более что эти волнения нашли своего рода моральное признание в некоторых положениях Женевской конвенции, а также Брюссельской и Гаагской конференций.

Cruelty is often “the truest humanity.”

The perfect Officer.

Более того, офицер — дитя своего времени. Он подвержен интеллектуальным тенденциям, которые влияют на его собственную нацию; чем он образованнее, тем в большей степени это будет иметь место. Нельзя упускать из виду опасность того, что таким образом он придет к ложным взглядам на существенный характер войны. Этому опасному заблуждению можно противостоять только путем тщательного изучения самой войны. Погружаясь в военную историю, офицер сможет оградить себя от чрезмерных гуманитарных представлений, она научит его тому, что определенные суровости неизбежны для войны, более того, что единственно истинная гуманность очень часто заключается в их безжащном применении. Она также научит его тому, как развивались правила взаимоотношений воюющих сторон в войне, как с течением времени они застыли в общие обычаи войны и, наконец, она научит его, оправданы ли действующие обычаи войны или нет, подлежат ли они изменению или же их следует соблюдать. Но для изучения военной истории в таком ключе знание фундаментальных концепций современных международных и военных движений определенно необходимо. Представить это и составляет главную цель следующей работы.

ЧАСТЬ I ОПИСАНИЕ ОБЫЧАЕВ ВОЙНЫ В ОТНОШЕНИИ ВРАЖДЕБНОЙ АРМИИ

ГЛАВА I КТО ПРИНАДЛЕЖИТ К ВРАЖДЕБНОЙ АРМИИ?

Who are Combatants and who are not.

Поскольку подданные враждебных государств имеют совершенно разные права и обязанности в зависимости от того, занимают они активную или пассивную позицию, возникает вопрос: кто должен признаваться занимающим активную позицию, или, что сводится к тому же самому, — кто принадлежит к враждебной армии? Этот вопрос имеет особое значение.

Согласно всеобщим обычаям войны, занимающими активную позицию должны считаться следующие лица:

1. Главы враждебного государства и его министры, даже если они не имеют воинских званий.

2. Регулярная армия, причем не имеет значения, набирается ли армия добровольно или по призыву; состоит ли армия из подданных или иностранцев (наемников); собрана ли она из элементов, которые уже находились на службе в мирное время, или из тех, которые зачисляются в момент мобилизации (ополчение, резерв, национальная гвардия и ландштурм).

3. При соблюдении определенных предпосылок — также и иррегулярные комбатанты, то есть такие лица, которые не являются составными частями регулярной армии, но взяли в руки оружие лишь на время войны или даже для выполнения конкретной задачи войны.

The Irregular.

Лишь третий класс лиц требует более детального рассмотрения. В их отношении вопрос о том, в какой мере им должны быть предоставлены права активной позиции, во все времена был предметом споров, и обращение с иррегулярными войсками вследствие этого значительно варьировалось. Вообще говоря, изучение военной истории приводит к выводу, что командиры регулярных армий всегда были склонны смотреть на иррегулярные войска противника с недоверием и применять к ним современные законы войны с особой суровостью. Это неблагоприятное предубеждение основано на том соображении, что отсутствие военного образования и строгой дисциплины среди иррегулярных войск легко ведет к нарушениям и несоблюдению обычаев войны, а мелкие стычки, к которым они предпочитают прибегать и которые по самой своей природе ведут к индивидуальной инициативе, открывают дверь беспорядку и дикости, легко вырождаясь в грабеж и несанкционированное насилие, так что в любом случае порождаемая этим всеобщая небезопасность порождает горечь, ярость и чувства мести у потрепанных войск и ведет к жестоким репрессалиям. Пусть кто-нибудь почитает о боях французских войск на Испанском полуострове в 1808–1814 годах, в Тироле в 1809 году, в Германии в 1813 году, а также англичан в их различных колониальных войнах или вновь Карлистских войнах, Русско-турецкой войне и Франко-прусской войне, и везде найдет это подтверждение на практике.

Each State must decide for itself.

Если эти точки зрения в целом являются решающими против использования иррегулярных войск, то, с другой стороны, каждое отдельное государство должно само определять, в какой степени оно будет пренебрегать такими соображениями; с точки зрения международного права ни одно государство не обязано ограничивать инструменты своих военных операций регулярной армией. Напротив, оно полностью оправдано в том, чтобы привлекать всех способных носить оружие жителей исключительно по своему усмотрению и наделять их полномочиями на участие в войне.

The necessity of Authorization.

Поэтому до недавнего времени эти публичные полномочия рассматривались как предполагаемое необходимое условие любого признания прав комбатантов.

Exceptions which prove the rule.

The Free Lance.

Конечно, в военной истории имеется множество примеров, когда иррегулярные комбатанты признавались комбатантами противником без каких-либо подобных публичных полномочий; так было в последних войнах Северной Америки, Швейцарии и Италии, а также в случае кампании (без какого-либо государственного мандата) Гарибальди против Неаполя и Сицилии в 1860 году. Но во всех этих случаях молчаливо уступленное признание проистекало не из каких-либо обязательных принципов международного права или военной практики, а просто и исключительно из страха перед репрессалиями. Возможности предотвратить появление на сцене этих иррегулярных партизан не существовало, и опасались, что непризнанием их статуса комбатантов войне может быть придан жестокий характер и что в результате сторонам будет причинено больше вреда, чем пользы. С другой стороны, всегда существовало всеобщее единогласное мнение против признания иррегулярных бойцов, которые появляются индивидуально или небольшими бандами и ведут войну в некотором роде на свой страх и риск (auf eigene Faust), оторваншись от армии, и такое мнение одобряет наказание этих нарушителей смертью.

Эту правовую позицию, которая отрицает любое несанкционированное восстание и приравнивает его к разбою, заняли революционные армии Франции по отношению к восстанию в Вандее, а затем Наполеон в своих действиях против Шиля и Дёрнберга в 1809 году, и вновь Веллингтон, Шварценберг и Блюхер в прокламациях, изданных ими во Франции в 1814 году, и германская армия заняла ту же точку зрения в 1870–1871 годах, когда она потребовала, чтобы: «Каждый пленный, который желает, чтобы с ним обращались как с военнопленным, должен предъявить удостоверение о своем статусе французского солдата, выданное законными властями и адресованное ему лично, о том, что он был призван на военную службу и значится в списках части, организованной на военных основаниях французским правительством».

Modern views.

В спорах, возникших после войны 1870–1871 годов по поводу различных вопросов международного права и законов войны, решающий акцент больше не делался на вопросе публичных полномочий, и из соображений целесообразности было предложено признавать комбатантами таких иррегулярных бойцов, которые хотя и не имеют прямого и непосредственного публичного мандата, но организованы на военный лад и находятся под началом ответственного командира. Высказывалось мнение, что путем признания такого рода иррегулярных войск опасности и ужасы войны уменьшатся, а заменой юридических полномочий, недостающих в случае отдельных лиц, служат военная организация и наличие командира, ответственного перед своим государством.

Более того, Брюссельская декларация от 27 августа 1874 года и согласный с ней Руководящий документ Института международного права требуют в качестве первого условия признания комбатантами того, «чтобы во главе их стояло лицо, ответственное за поведение подчиненных перед своим правительством».

The German Military View.

С военной точки зрения против опущения требования публичных полномочий нельзя сильно возражать, как только речь заходит об организованных воинских частях, но в случае враждебных одиночек, появляющихся на поле боя, мы тем не менее не сможем обойтись без свидетельства о принадлежности к организованной банде, если таких лиц следует рассматривать и трактовать как законных воюющих.

Но организация иррегулярных формирований в военные банды и их подчинение ответственному командиру сами по себе недостаточны для предоставления им статуса воюющих сторон; еще более важной, чем эти требования, является необходимость иметь возможность узнавать их как таковых и открытого ношения ими оружия. Солдат должен знать, кто противостоит ему в качестве активного противника, он должен быть защищен от вероломного убийства и от любой военной операции, запрещенной обычаями войны среди регулярных армий. Рыцарская идея, господствующая в регулярных армиях всех цивилизованных государств, всегда стремится к открытому заявлению своего статуса воюющего. Поэтому необходимо настаивать на том, чтобы иррегулярные войска, хотя и не находящиеся в форме, были по крайней мере отличимы по видимым признакам, различимым на расстоянии. Только такими средствами можно сделать невозможным возникновение злоупотреблений в военной практике с одной стороны и трагических последствий непризнания статуса комбатанта с другой. Поэтому Брюссельская декларация также рекомендует в ст. 9 (п. 2 и 3), чтобы они, то есть иррегулярные войска, носили постоянный знак, видимый на расстоянии, и открыто носили свое оружие. Гаагская конвенция добавляет к этим трем условиям еще четвертое: «Чтобы они соблюдали в своих военных действиях законы и обычаи войны».

The Levée en masse.

The Hague Regulations will not do.

A short way with the Defender of his Country.

Это условие должно неукоснительно соблюдаться и в том случае, когда речь заходит о levée en masse, вооружении всего населения страны, провинции или округа; иными словами, о так называемой народной или отечественной войне. Исходя из того мнения, что населению страны никогда нельзя отказывать в естественном праве на защиту своего отечества и что меньшие и, следовательно, менее мощные государства могут найти защиту только в таких levée en masse, большинство авторитетов в области международного права в своих предложениях по кодификации стремились добиться принципиального признания статуса комбатантов для всех этих видов народных защитников, и в Брюссельской декларации и Гаагских положениях вышеупомянутое условие опускается. Против этого можно тем не менее заметить, что условие, требующее военной организации и четко опознаваемого знака принадлежности к войскам противника, не синонимично отрицанию естественного права на защиту своей страны. Следовательно, речь идет не о том, чтобы удерживать население от взятия в руки оружия, а лишь о том, чтобы принудить его делать это в организованном порядке. Подчинение ответственному командиру, военная организация и четкая опознаваемость не могут быть исключены, если только не собираются полностью отказаться от всего признанного фундамента для допуска иррегулярных формирований и снова ввести конфликт частного лица против частного лица со всеми сопутствующими ему ужасами, примером чего служат, например, события в Базейе в последнюю Франко-прусскую войну. Если необходимая организация действительно не складывается — случай, который вряд ли будет происходить часто, — то не остается ничего, кроме столкновения отдельных лиц, и те, кто его ведет, не могут претендовать на права активного военного статуса. Присущие такому положению дел недостатки и строгости менее значительны и менее бесчеловечны, чем те, которые проистекли бы из признания.

ГЛАВА II СРЕДСТВА ВЕДЕНИЯ ВОЙНЫ

Violence and Cunning.

Под средствами ведения войны следует понимать все те меры, которые могут быть предприняты одним государством против другого с целью достижения цели войны, принуждения противника подчиниться своей воле; их можно обобщить в двух понятиях насилия и хитрости, а суждение об их применимости может быть выражено в следующем положении: