«39-й Массачусетский пехотный полк добровольцев, 1862–1865»

Из-за новых прибывших наша численность вскоре возросла до шести тысяч человек; среди них была часть полка немцев, настолько новых для этой страны, что они не знали нашего языка, откуда у них возникало множество проблем, так как по своему неведению они заходили за запретную черту в поисках щепки для костра, но назад они уже не возвращались. Днем нам разрешалось ходить к воде через узкий проход столько раз, сколько нам угодно, но ночью разрешалось ходить лишь по пять человек за раз. Сержант (Х. К. Френч) из роты G нашего полка, отстояв свою очередь, возвращался назад, и парни во дворе, разумеется, бросились вперед, чтобы успеть первыми спуститься к воде, и в спешке толкнули сержанта, который был весьма ослаблен болезнью, в ров запретной черты. Без единого слова предупреждения он был мгновенно застрелен часовым, пуля прошла через голову. Этот часовой был шестнадцатилетним пареньком, который вместе со своей матерью, проживая возле Митчелл-Стейшн, в течение всей предыдущей зимы получал продовольствие от интенданта нашей бригады. Нам говорили, что за этот акт неблагодарности ему заплатили двухнедельным отпуском домой.

Один случай иллюстрирует то до крайности тяжелое положение, до которого нехватка пищи способна довести в иных случаях вполне приличных людей. Нас регулярно пересчитывали раз в неделю, обычно по субботам, с целью выяснить, не совершает ли кто-нибудь побег. Для проведения этого подсчета нас выводили по одному на пустующий участок земли, граничивший с рекой. Находясь там однажды, несколько парней зарылись с головой в песок в надежде убраться с острова следующей ночью. По нашему возвращении пропажи никто не заметил, но днем один бедный голодный бродяга подошел к воротам и, позвав сержанта караула, предложил раскрыть нечто важное, если тот даст ему буханку хлеба. Мятежник согласился, после чего ему показали, где янки спрятались в песке. Ради справедливости следует отметить, что сержант ударил доносчика прикладом мушкета со словами, что раз тот дошел до такой подлости, то ему лучше пойти и убить самого себя.

Конфедеративный способ наказания за мелкие проступки среди нас был жесточайшим. Провинившегося сажали верхом на высокий плотницкий козел высотой около шести футов, к его ногам привязывали веревки, закрепляли их на земле, а затем натягивали как можно сильнее; его руки связывали за спиной и привязывали к козлу. В таком положении несчастный страдалец был вынужден проводить три-четыре часа; почти всегда их снимали без чувств, и некоторые из них так и не оправились от этого жестокого обращения. 5 октября поступил приказ готовиться к маршу. Мы повиновались с радостью, будучи уверены, что наш путь лежит в страну Звездоносного Флагмана, хотя пайки в виде полторы буханки кукурузного хлеба явно указывали на другое направление: нашим местом остановки стал южный берег Джеймса, где возле Ричмонд-Данвиллской железной дороги мы пролежали весь день, поедая наш трехдневный паек. В 17:00 подошел состав с товарными вагонами, и до нас дошло мучительное осознание того, что мы просто меняем одну тюрьму на другую.

Мы были так плотно утрамбованы, что о том, чтобы лечь или сесть, не могло быть и речи, всем приходилось стоять. Мы прибыли в Солсбери, шт. Северная Каролина, через три дня после ухода с Белл-Айл, и вечером 8-го числа нас загнали в тюремный двор, где мы увидели мало привлекательного, хотя место тогда было сравнительно чистым. Свет костров выхватывал дрожащие фигуры несчастных пленных, прибывших в это место заключения до нас. Это была одна из самых холодных осенних ночей, и мы прибыли так поздно, что для нас ничего не было подготовлено, так что, голодные после двухдневного поста, уставшие и замерзшие, мы встретили эту неуютную ночь. Изнуренные голодом и усталостью, мы бросились на мерзлую землю без какого-либо укрытия, кроме небес, которые в ту ночь были очень холодными; одетые, большинство из нас, в летние блузы без нижнего белья, мы непрерывно дрожали, пока восходящее солнце не порадовало наши глаза и не согрело наши тела. Мы ложились вплотную друг к другу, но по мере того, как ночь становилась холоднее, а ветер свистел все резче, крайние люди, у которых одна сторона оставалась незащищенной, будучи не в силах больше терпеть холод, уходили к какому-нибудь костру или двигались, пока в конце концов весь ряд не редел окончательно.

Дневной паек из полубуханки пшеничного хлеба и приличного куска мяса привел нас в надлежащее состояние для осмотра нашего жилья. Поле занимало около семи акров, имело несколько треугольную форму и было окружено дощатым забором высотой в двенадцать футов, с внешней стороны которого, примерно в четырех футах от верха, проходила непрерывная площадка для часовых. Лицом к входу стояли три маленьких кирпичных домика размером примерно 30 x 15 футов, а справа от них, под прямым углом, находились еще три аналогичных здания; в одном углу возвышалось большое кирпичное строение, ранее бывшее хлопчатобумажным заводом, ныне называемое тюрьмой, к которому примыкала тюремная кухня; неподалеку находились два деревянных здания: одно — госпиталь, другое занимали гражданские заключенные; в трех комнатах этого крупного строения разместились дезертиры из нашей армии, а в двух других — дезертиры-мятежники, более беспутной шайки коих я никогда не видел. На северной стороне тюремного двора и позади кирпичных зданий находились четыре деревянные лачуги, построенные из грубых брусьев и занятые нашими офицерами, попавшими в плен вместе с нами, от которых нас отделяли лишь обход часового и его штык.

Дрова привозили и распределяли весьма своеобразным образом: все набрасывались на воз разом, и сильнейшим доставалась большая часть топлива, в то время как более слабые люди были вынуждены страдать. По нашему прибытию весь двор был покрыт травой, но она быстро исчезла. Между тем дни становились все холоднее, а наш аппетит — острее; по дороге сюда я продал чулки со своих ног за вареную свеклу, теперь же я обменивал приличную пару панталон на жалкие штаны конфедератов и пять долларов конфедеративными деньгами, и хотя моя блуза почти износилась, я был счастлив как жаворонок, ибо на вырученные деньги смог купить другую пару носков и у меня осталось достаточно денег на небольшие дополнительные продукты питания на неделю или дней десять. Во дворе было всего три колодца (позже выкопали еще четыре), которые едва давали достаточно воды для питья, так что о купании не могло быть и речи. Поскольку ведра для подъема воды не было, мы заменяли его своими жестяными кружками, которые опускали на веревках, сделанных из подтяжек и голенищ сапог. От постоянного черпания колодцы превратились в грязевые ямы, так что номинальная кварта воды на деле состояла на четверть из красной глины.

Доведенные до отчаяния перспективами предстоящей зимы, мы составили план побега под руководством генерала Джозефа Хейса (бывшего полковника Восемнадцатого Массачусетского добровольческого полка, командовавшего Первой бригадой Второй дивизии Пятого корпуса; захваченного у Велдонской железной дороги), но раскрытие заговора привело к переводу офицеров в Данвилл, шт. Виргиния, и крушению этого замысла. Для распределения пищи пленные были разбиты на дивизии по тысяче человек в каждой, а те — на отряды по сто человек, за каждым из которых присматривал сержант из их же числа. Примерно 1 ноября были выданы палатки — по две на отряд: нашему достались тентовый полог офицерской палатки и небольшая палатка Макклеллана, причем обе обеспечивали защиту лишь для небольшой части отряда, и те, кто получал от них пользу, были близкими друзьями сержанта. Всем остальным приходилось искать укрытие под землей, которое они добывали, выкапывая норы, несколько больше нор сурков, но того же общего характера. Жалок поистине был вид людей к тому времени, поскольку проливные дожди превратили весь двор в настоящую свиноферму, мягкую красную глину из которой можно было формовать в кирпичи без дополнительного замешивания.

Уровень смертности рос с пугающей скоростью, так что каждый день в мертвецкую уносили от сорок до пятидесяти человек. Почти все мастерские были превращены в госпитали, а также два этажа старого фабричного здания. Мертвецкая представляла собой один из нижних этажей мастерских, где в ненастную погоду, когда умерших не успевали вовремя выносить, можно было видеть до восьмидесяти окоченевших трупов, сложенных друг на друга, как поленья дров. Когда приезжала повозка для их вывоза, их сбрасывали туда с минимально возможными церемониями и увозили. Поскольку у нас не было возможности мыться, одной из худших особенностей двора было изобилие шевелящейся живности в виде насекомых. О, ужасы этих созданий! Из-за них можно сказать, что мы претерпели тысячу смертей. Никогда не знающие покоя, вечно активные, они населяли каждый уголок и щель этого мрачного двора. Они были хуже смерти. Ужасы испанской инквизиции не могли породить пытку столь мерзкую, как эти грязные паразиты.

А состояние двора! Основными болезнями были дизентерия и пневмония, так что болезнь порождала гниение и малярию. Заболевших, если сержант их отряда проявлял внимательность, относили в госпиталь № 3, и если при осмотре выяснялось, что недуг неизлечим, больного отправляли в госпиталь умирать. Хороший пшеничный хлеб наших ранних пайков сменился кукурузным, изготовленным из самой грубомолотой муки с кочерыжками и выдаваемым с прогорклой патокой. Мясо выдавали спустя некоторое время — примерно раз в пятнадцать дней, и то из расчета восемь фунтов говядины с костями на сто человек. В такие дни в ход шли все части туш: головы с приросшими глазами и рогами часто выдавались и каким-то образом употреблялись в пищу. Все мелкие кости, поддающиеся разжевыванию, проглатывались, как пес заглатывает свои костяные лакомства, а более крупные и твердые дробились камнями и часами варились; получаемый таким образом суп считался величайшим деликатесом. Чтобы добыть соль, суточный паек обменивали на количество этого необходимого продукта, которого хватало недели на две; разумеется, этот обмен означал голодовку в тот день, чей паек шел на обмен.

Изредка нам давали муку или крупу в сыром виде и без соли; из этого варили клейстер и кашицу, и все были очень рады и этому; зачастую пленных держали на половине обычного пайка, возможно, четверть всего времени, а порой мы проводили аж до трех дней вообще без какого-либо хлеба. Именно этот процесс голодомора толкал хороших людей на вербовку в южную армию. Примерно 12 ноября выдали густую чашку рисового супа; на следующий день и через день нам давали лишь рисовый отвар, а затем муку без соли. Теперь дрова выдавали регулярно: каждый отряд получал по четыре восьмифутовых бревна. В тот конкретный день это были сырые сосновые дрова. В довершение наших бед поднялся туман, так что единственный способ сварить пищу заключался в том, чтобы сложить бревна друг на друга и поместить под ними уголек, который мы по очереди поддерживали в тлеющем состоянии своим дыханием, пока все не приготовят себе еду. Жалок был наш вид в тот полуденный час: перепачканные грязью и сажей, мы ели нашу пищу. Мы так долго обходились без еды, что почти потеряли чувство голода, и эта крошечная трапеза лишь разбередила наш аппетит. Перед тем как съесть свой паек, я мог ходить по двору без отдыха; после этого я был настолько слаб, что упал в оброк по дороге к своей палатке, так как стремительно слабел; мои старые панталоны износились и расползлись от колена книзу; рукава рубашки и блузы почти исчезли, туфли и носки протерлись насквозь, волосы сбились от грязи и нечистот, цвет лица был как у негра, а тело поистине было скорее мертвым, чем живым.

Мое состояние было таковым же, как и у моих товарищей по несчастью, и именно тогда мятежные власти открыли среди нас вербовочный пункт, предлагая буханку хлеба и пятьдесят долларов золотом каждому, кто завербуется; шесть сотен человек ушли. За исключением нескольких отчаянных голов, сердца всех смягчились при виде стольких страданий, слабонервные в большинстве своем завербовались в ряды мятежников, а те, кто остался, были истинными патриотами и решили стоять за свои принципы насмерть. Без лишних слов перестали сквернословить и начали читать Заветы; хотя ханжество никогда еще не было столь смешным и невыносимым, истинная религия и чистая нравственность стали основой жизни большинства.

Примерно в конце ноября друг, с которым я познакомился на Белл-Айл, был назначен старшим палаты госпиталя № 5; услышав о моем состоянии, он прислал за мной. Я пошел и был принят как брат: с меня смыли грязь (в госпиталях было вдоволь воды), мне дали одежду умерших людей, меня выхаживали, заботились обо мне и кормили из его собственной пайки, пока моя жизнь, еле теплившаяся во мне, не вернулась вновь. Этот друг, совершенно незнакомый мне до плена, был сержантом кавалерийского полка из Пенсильвании, и наше знакомство началось на молитвенном собрании, где были заложены основы крепчайшей христианской дружбы. Он был поистине ангелом-хранителем для всех, кто попадал под его опеку, и по его поведению я понял, что христианство — это не просто сентиментальность, а жизнь, не идея, а реальность.

Как уже отмечалось, в госпиталь попадали почти исключительно безнадежные больные; из нашей двухкомнатной палаты с сорока пациентами каждую ночь в мертвецкую уносили по пять-шесть человек. Военные хирурги везде плохи, но те, что служили в Солсбери, были хуже обычных. Являясь в назначенное время — и никогда в другое, — они проходили вдоль ряда лежащих на полу мужчин, пиная пациентов ногами для привлечения внимания, презрительно вопрошали: «Ну, на что жалуетесь сегодня?» — и, не дожидаясь ответа, прописывали любое лекарство, какое приходило им на ум. Правда, было три почетных исключения, но они могли выразить свое сочувствие лишь словами ободрения. Наш палатный врач большую часть времени был студентом-медиком из числа последних.

25 ноября предприняли решительную попытку прорваться наружу; к несчастью, заговор не был проработан так, чтобы достаточное число людей поняло план, поэтому попытку предприняли в два, а не в четыре часа, когда были подготовлены лишь три дивизии. При появлении смены в это время кто-то подал пароль: «Кто за свободу?» — и в мгновение ока каждый из этих часовых был обезоружен, а парни повернули их же ружья против часовых на заборах. Шум схватки, разумеется, быстро привлек к месту событий войска, которые, выстроившись у забора, открыли огонь. Если бы это было единственным сопротивлением, мы могли бы преуспеть; к нашему несчастью, Шестьдесят девятый Северокаролинский полк, недавно сформированное подразделение, находился как раз снаружи в ожидании отправки, и его бросили на подкрепление охране, а многие жители Солсбери, опасаясь за свое имущество в случае нашего бегства, прибежали со своими охотничьими ружьями и старыми кремневками. Забор быстро покрылся врагами, открывшими убийственный огонь по каждой палатке во дворе, хотя и трети пленных не знали, что происходит, пока не стало слишком поздно, и тогда, осознав всю бесплодность попытки, каждый попытался спрятаться от страшного огня. Охрана, оправившись от испуга, принялась мстить, выпустив по нам два орудия, заряженных обрезками котлов. Никто не знает, сколько было убито, но шестьдесят или семьдесят человек получили ранения, причем большинство лежало в своих палатках. Всех раненых поместили в один госпиталь, лечили одними и теми же хирургическими инструментами, у всех началась гангрена, и все, кроме двух-трех человек, умерли.

Из моей роты (E) было захвачено двадцать четыре человека, большинство из них — крепкие, здоровые парни. По мере того как зима затягивалась и холода усиливались, многие из них теряли надежду и угасали. Со своей позиции в госпитале, куда меня перевели после восстановления достаточных сил, я мог помогать им. Я раздавал кофейный суррогат и опиумные таблетки, когда удавалось их добыть. Самый стойкий духом человек в роте умер первым. Уроженец штата Мэн, кузнец по профессии, Джонс казался человеком, лучше всех приспособленным переносить лишения, однако, позволив себя сломить унынию, он быстро стал жертвой болезни. Во время одного из визитов к парням я обнаружил, что один из них, капрал (Глайнс), стремительно угасает. Я попросил у начальника разрешения перевести его в госпиталь в качестве пациента, и оно было дано. Два дня спустя я услышал, что другой капрал (Хортон) из моей роты, мой близкий сосед и друг по дому, хочет меня видеть. Я нашел его лежащим в грязи своей палатки и по выражению его лица понял, что ему не жить. Он спросил, не могу ли я что-нибудь для него сделать или хотя бы дать ему немного опиума. Я добыл для него таблеток и сказал, что сделаю все возможное, чтобы устроить его в госпиталь. Зная, что ему осталось жить недолго, он сказал: «Передай домашним, что я умер, пытаясь исполнить свой долг и думая о них». Вернувшись в палату, я стал умолять о привилегии перевести его в госпиталь. Начальник ответил, что свободных мест нет, но они появятся завтра, однако я могу прийти после ужина, забрать его и определить под нары. Я поднялся наверх и приготовил нашу скудную еду, а пока делал это, привели ночных пациентов. Во время ужина один из санитаров, напыщенный малый, вошел и сказал, что среди пациентов есть паренек, который настаивает на встрече со мной перед тем, как лечь под нары. Когда ему сказали, что я занят наверху, санитар заявил, что тот хныкал: «Мне бы хотелось, чтобы вы позвали Джонни хоть на минутку», но он положил конец этому «бреду», как выразился санитар, показав ему место на ночь и добавив, что по дороге туда тот упал в оброк. Возмущенный тем, что моему другу отказали в столь пустяковой просьбе, я поспешил туда, где его уложили, и окликнул: «Фред», но ответа не последовало; решив, что он заснул, я подумал, что не стану его тревожить. Закончив работу к полуночи, я поднялся наверх, чтобы лечь спать; вскоре после этого дежурный санитар крикнул, что капрал под нарами умер. Поспешив вниз, я нашел своего друга застывшим и холодным посреди пола. Друг и товарищ по детским играм, самый веселый парень среди нас, способный в школе, радостнейший в забавах, он был душой нашего юношеского круга. Мы вместе ушли в армию; его родители, братья и сестры были мне хорошо знакомы, и мне предстояло поведать им печальную историю — о том, как он умер в госпитале, где я работал санитаром, но я оказался не в силах утешить его в часы агонии. Вид моего горя стал хорошим уроком для санитаров, которые впредь охотнее шли навстречу просьбам. Хортон, другой капрал, умер в ту же ночь.

Огромное количество людей умирало от последствий холодной погоды; у многих были отморожены ноги, и поскольку за ними никто не ухаживал, начиналось заражение крови, за которым следовала смерть. Не один бедняга, ослабленный болезнью, выходил ночью из палатки и, споткнувшись в темноте, падал, а будучи слишком слабым, чтобы позвать на помощь, к утру оказывался замерзшим трупом. Наконец, без всякого предупреждения, в памятный для нас на вечные времена день 20 февраля 1865 года поступил приказ готовить больных к эвакуации. Мы повиновались с радостью в сердцах, и когда ворота открылись, чтобы мы могли вынести их, мы едва могли сдержать восторг от радости. Лишь когда поезда окончательно тронулись, мы смогли осознать, что Солсбери с его скверной и грязью, его страданиями и деградацией, умирающими и мертвыми остался позади навсегда. Слабеющими голосами мы запели «Хвалите Бога все тройцы вослед» и вознесли множество благодарственных молитв за то, что дожили до этого счастливого часа.

СТ.-МАЙОР К. К. КОНН

Старший сержант (ст.-майор) Чарльз К. Конн, изначально из роты K, был ранен 8 мая 1864 года, попал в плен и был отправлен в Ричмонд. Оправившись от ранений, он был оставлен писарем, и в его обязанности входило в том числе составление списков подлежащих амнистии (паролю). Озаренный внезапной идеей в один из дней во время подготовки именного свитка, он вписал собственное имя среди тех, кто собирался отправиться в страну Бога, и когда ответственный за это отряд вызвал перечисленных лиц, Конн выступил вперед вместе с инвалидами, коим в 1864 году полагались привилегии освобождения под честное слово. Один из офицеров-конфедератов, заметив его среди больных людей, спросил, что он там делает. На этот вопрос сообразительный янки ответил: «Я услышал свое имя и потому отозвался». Факты дела не раскрывались до тех пор, пока Конн не уехал слишком далеко, чтобы его можно было вернуть назад, хотя он чувствовал себя крайне неуверенно, пока не оказался в безопасности на борту союзного судна.

УЛОВКА ДЖ. Ф. ЛЕСЛИ

Этот солдат из роты К считал, что его свобода стоит того, чтобы рискнуть; попав в плен 19 августа 1864 года, он тоже был отправлен в Ричмонд, в тюрьмы «Либби» и на остров Белл-Айл, где сообщил своим товарищам, что намерен прибегнуть к симуляции болезни через больницу, поскольку заметил, что больных и раненых отправляют первыми. Его друзья пытались отговорить его, утверждая, что его непременно разоблачат и из-за попытки обмана он может пострадать еще сильнее. Каждое утро он донимал врача-конфедерата своими жалобами, но тщательно следил за тем, чтобы не принимать лекарств последнего, выплевывая каждое из них. Наконец хирург, заподозрив янки в симуляции, приготовил шпанскую мушку — пластырь размером 4 на 8 дюймов, от которого нельзя было избавиться так же, как от лекарств. Лесли прилепил его на тело, не снимая всю ночь, и когда утром явился к врачу и на вопрос, был ли какой-то эффект, смог показать волдырь во весь размер пластыря. Это убедило офицера в том, что наш человек не симулирует, ибо, как он выразился, «всякий, кто смог стерпеть такое, не может притворяться», так что его отправили в больницу в Ричмонде, известную как «Янки, 21». Попав туда, он едва смел шевельнуться из страха быть отправленным обратно. Однажды утром больничный врач, сказав, что даст ему что-нибудь для улучшения сна, оставил зелье с наказом обязательно его принять; иного выхода, кроме как принять его, не оставалось, но лекарство выплюнули в тот самый момент, когда санитар перешел к следующему пациенту. Выражение изумления на лице врача на следующее утро убедило пациента, что хирург приготовил дозу для вечного сна; во всяком случае, он больше никогда не приближался к койке Лесли. Через несколько дней «хитрый пройдоха» был освобожден под честное слово, в то время как его товарищей отправили в Солсбери и Андерсонвилл, где большинство из них погибло.

РАССКАЗ КАПРАЛА ЧАРЛЬЗА Х. БАРНСА.

Картину Андерсонвилла в том виде, в каком он предстал летом и осенью 1864 года и следующей зимой, рисует капрал Чарльз Х. Барнс из роты I, который был ранен 8 мая и две недели спустя, направляясь из Фредериксберга в Белл-Плейн-Лендинг вместе с другими в Вашингтон и в лагерь выздоравливающих, попал в плен, был доставлен в Ричмонд и заключен в тюрьму Либби, где прошел через обычную процедуру обыска и т. д. Три недели спустя в компании более чем тысячи товарищей по несчастью он был отправлен в Андерсонвилл, штат Джорджия; находиться по девяносто человек в обычном товарном вагоне было довольно тесно, так как они не могли ни сидеть, ни лежать и были вынуждены стоять. В Голдсборо их выгрузили и, подобно скоту, загнали на пастбище без ужина и укрытия, но, в отличие от скота, они не могли есть окружавшую их трава; шел сильный дождь, и, промокшие насквозь, они были вынуждены стоять тесно прижавшись друг к другу ради тепла. Тронувшись в путь снова утром, они прибыли в Андерсонвилл ровно через неделю после отбытия из Ричмонда, причем поезда шли со скоростью всего около трех миль в час, так как любая большая скорость провоцировала крушения:

На мне были сапоги, которые прислали мне из дома в день, когда я попал в плен, и мне не хотелось с ними расставаться, но в поезде я так проголодался, что обменял их у одного из охранников на дюжину печений и пару старых башмаков в дырах. Я довольно быстро съел печенье, но всё равно был голоден так же, как и прежде, и пожалел, что у меня нет сапог, чтобы снова их обменять. Нам говорили, что внутри частокола прекрасное место, но мы обнаружили совершенно обратное. Внутри ограждения находилось 39 000 человек, живших в ярмах и палатках, сделанных из обрывков старых рубах, одеял и всего, что удавалось раздобыть и что хоть как-то держалось вместе. Когда мы вошли, нам пришлось некоторое время постоять в ожидании распределения по местам для ночлега, после чего некоторые из уже бывалых людей сказали, что нам лучше поискать места для лагеря самим, поскольку мы думали, что нам предоставят какое-то убежище. Поэтому мы побродили вокруг и нашли мягкий клочок земли, который заняли человек пятнадцать; вскоре появились старожилы, чтобы проверить, нет ли у нас чего-нибудь такого, что могло бы им приглянуться. Проснувшись на следующее утро, каждый обнаружил, что его карман разрезан, но воры ничего не взяли, поскольку все до единого были абсолютно на мели.

Там было два частокола, один внутри другого, примерно в двадцати футах друг от друга и высотой футов в двадцать в большинстве мест; вдоль верха располагались укрытия для охраны, а примерно в двенадцати футах от внутренней стены проходила линия запрета. Она была сделана из брусков, прибитых поверху столбов, высотой около четырех футов, и если заключенный касался ее, что вполне могло случиться, охрана стреляла в него, если удавалось. Небольшой ручей протекал посреди двора; в целом ленивый, после сильных дождей он превращался в бурный поток. Однажды часть частокола рухнула в воду, и некоторые заключенные доплыли до плавающих бревен и таким образом выплыли на свободу, поскольку неслись слишком быстро, чтобы их можно было поймать вновь. Первые двадцать дней почти непрерывно шел дождь, и единственным укрытием для нашей группы был кусок старого одеяла, который по возможности натягивали на головы, в то время как остальные бегали вокруг, пытаясь согреться до тех пор, пока не наступала пора меняться — этот процесс длился весь день и всю ночь.

После некоторых поисков я нашел четырех членов своего полка: у них была палатка из старых рубах и кусков старых одеял, которые они скрепили поломанными палками. Трое ребят едва могли двигаться из-за цинги, но один из них попросил меня зайти и остаться с ними, чему я был рад, хотя мне пришлось лежать у их ног, пока один из них не скончался всего несколько дней спустя. Вскоре после этого умерли остальные двое, и двое из тридцать девятого получили то, что от них осталось, — хотя это и не защищало от дождя, но спасало от прямых солнечных лучей, что было немалым утешением в том ужасно жарком месте. У нас было два полукуска одеял, почти изношенных и почти сплошь покрытых тем, что Роберт Бёрнс называл «ползучими чудесами» — страшными паразитами нашей жизни. Однажды я попытался постирать свою рубашку, сначала попробовав один ее угол, который тут же расползлся на куски, поэтому я тщательно высушил одежду и без дальнейших попыток стирки носил ее почти девять месяцев.

То тут, то там выкапывали множество туннелей, в нескольких из которых я приложил руку; я не знаю, сколько людей сумело выбраться, но их должно было быть несколько сотен; по их следам пускали ищеек, а тех, кого возвращали назад, помещали в кандальную цепь. Среди стольких людей обязательно должны были оказаться дурные элементы, а кое-кто — и вовсе закоренелые негодяи; они прибегали даже к убийствам в попытке завладеть тем, что было у некоторых заключенных. Чтобы избавиться от этой ужасной шайки злодеев, благонамеренные узники организовали комитет бдительности и грубой силой превосходящего числа схватили и приговорили к смерти шестерых из них. Мятежники, к их чести, предоставили материалы для виселицы, и казнь состоялась, к великому облегчению тех, кому приходилось оставаться там дальше.

Наша питьевая вода поступала из вырытых в земле ям глубиной в четыре-пять футов; хотя она была довольно чистой, на дне кишели мертвые опарыши, однако мы не обращали на них внимания, считая воду гораздо лучше той, что текла в ручье. Однажды в августе прямо внутри внутреннего частокола забил ручей; он текла постоянно, но линия запрета пролегала между нами и водой; мы раздобыли доски, сделали желоб, а затем получили разрешение установить его, так что прекрасная вода была у нас всё оставшееся время пребывания там. По сей день он известен как Провиденс-Спринг. Не считая цинги, достаточно сильной, чтобы у меня расшатались зубы, за всё время в заключении я не болел ни единого дня. Нашим пайком в основном была пинта вареного риса без соли на двадцать четыре часа, а чаще — на сорок восемь, ибо каждый раз, когда капитан Вирц обнаруживал новый туннель, он наказывал всех нас, урезая нам паек. Изредка нам перепадали мелкие черные бобы, такие, какие плантаторы выращивали для свиней; мы пытались варить их на зеленой смолистой сосне с результатом, который легко себе представить. Я много раз доходил до синевы в лице, пытаясь их сварить, а в итоге приходилось есть их сырыми.

Каждый день проводилась перекличка больных, и когда человек отзывался на нее, всё, что ему доставалось за старания, — это порция ягод сумаха. Каким бы ни было недомогание, лекарство неизменно оставалось прежним, поскольку ничего другого у них не было. Иногда можно было видеть человека, закопанного по подбородок; он страдал ревматизмом, и если мог выдержать антидот в течение двух-трех дней, то выходил из земли исцеленным. Один парень, желая раздобыть дополнительной еды, однажды рассказал капитану, где строится новый туннель, и после того как офицер ушел, заключенные сбрили одну сторону его головы, а на грудь и спину повесили большие плакаты с крупными черными буквами «Предатель». После этого его провели по всему лагерю и извели почти до смерти; в конце концов враги вывели его за пределы лагеря, чего он и добивался.

После рейда Стоунмана мятежники, посчитав Андерсонвилл более небезопасным, начали распределять нас в другие места, и я испытал на себе загоны для скота в Саванне, штат Джорджия; частокол в Миллене, также в Джорджии; а затем был отправлен обратно в Саванну, где меня освободили под честное слово и отправили вниз по реке на борт федерального парохода; вид звёзд и полос вызывал слезы на глазах у каждого. На борту нам сбрили волосы, вымыли, переодели в новое и разумно накормили; старая одежда отправилась за борт. Добравшись до Аннаполиса, я весил семьдесят пять фунтов — меньше половины своего веса призывного периода. После недолгого пребывания в лагере освобожденных под честное слово мне выдали расчет и отправили домой в тридцатидневный отпуск, в течение которого я всё время болел, однако по истечении срока вернулся в лагерь, чтобы получить новый отпуск, на сей раз на шестьдесят дней. Вернувшись в лагерь во второй раз и утомившись от него, я записался в число тех, кого надлежало отправить в их полки, и прибыл в свой полк на следующий день после капитуляции Ли.

ВЕТЕРАНСКАЯ АССОЦИАЦИЯ ПОЛКА

Истоки Ассоциации, судя по всему, затерялись в промежутке между 1867 годом и настоящим временем; тем не менее общепризнано, что первые четыре встречи проходили в отелях Бостона и на них собиралось не слишком много народа. Время было слишком близко к дате возвращения домой, и радость от этого величайшего события намного перевешивала любые воспоминания об общих опасностях военных лет. О 5-й встрече, первом товарищеском пикнике ветеранов тридцать девятого и их дам, в общих чертах сохранился следующий отчет:

Местом проведения стал Даунерс-Лендинг в Хингеме, а датой — четверг, 17 августа; компания численностью 300 человек покинула Литчфилдс-Уорф в 9:15 утра на пароходах «Ум. Гаррисон» и «Эмелин», прибыв около 11 часов; получасовая пешая прогулка привела всех к «Мелвилл-Гарденс», арендованным на этот день. В полдень столы ломились от разнообразных угощений, привезенных участниками. Перед тем как отправиться в зал для танцев, полковник Ч. Х. Портер, президент Ассоциации, представил в качестве ораторов подполковника Хатчинса, майора Грэма, капитана Бригама, лейтенантов Маллигана и Миллза, сержантов Илмза и Гарднера. В 3 часа дня состоялся парад с участием ста пятидесяти человек в строю, причем командование разделили между собой полковники Портер и Хатчинс. Было зачитано письмо от генерала Г. К. Уоррена, выражавшего сожаление по поводу невозможности присутствовать, что стало разочарованием для ветеранов, поскольку они надеялись еще раз встретиться со своим бывшим командиром; каждый боец полка и, если на то пошло, каждого полка Пятого корпуса питавшй к этому офицеру высочайшее уважение. Выстроившись в колонну и ведомые оркестром Эдмундса, участники маршем вернулись к пристани и прибыли в Бостон в 5:15, счастливые и осознающие, что присутствие дам добавило немало удовольствия этому дню.

Встречи ветеранов в 1872, 1873 и 1874 годах проходили в бостонских отелях; 6 октября 1875 года в Уобурне состоялось самое заметное собрание Ассоциации на тот момент, почетным гостем которого стал генерал Уоррен, а хозяевами — рота К вместе с жителями Уобурна. Присутствовало 166 человек во главе с генералом Пирсоном; барабанщики и духовые оркестры исполняли музыку, и каждый от всего сердца участвовал в чествовании выдающегося солдата. В помещениях муниципальных советников публика имела возможность встретиться с генералом Уорреном. В арсенале собрание открыл капитан Хатчинс, а главным событием стало вручение генерал Уоррену великолепного золотого Мальтийского креста — знака отличия Пятого корпуса, стоимость которого в 100 долларов была покрыта силами ветеранов. Во второй половине дня в Лицеум-холле был подан банкет более чем на четыреста гостей, причем добрые жители города соревновались друг с другом в стремлении сделать это событие незабываемым. Во время застольных речей выступили капитаны Хатчинс и Тидд; прозвучала пространная речь Дж. А. Харви из роты С, за которой последовало представление сержанта Абиджей Томпсона из роты К в качестве тамады; он прочитал авторское стихотворение, после чего оркестр исполнил «Приветствие вождю», а генерал Уоррен кратко высказался в следующем ключе: «Я встаю, чтобы выразить признательность за оказанные мне сегодня знаки внимания. Те, кто выступал, говорили обо мне в столь добрых выражениях, а проявлений вашего одобрения было так много, что я не чувствую себя готовым говорить от имени Пятого армейского корпуса так, как мне хотелось бы. Надеюсь, вы меня извините. Я унесу из этих мест ощущение того, что меня удостоили чести большей, чем я заслуживаю. (Крики: нет, нет). Чувства, которые вдохнул этот день, останутся навсегда, и вы возложили на меня долг благодарности, который я никогда не смогу отплатить». Полковник Ч. Х. Портер ответил за генерала Пирсона, были зачитаны письма от генерала Дж. К. Робинсона и полковников Фарнхэма и Тилдена из Шестнадцатого штатского полка Мэн; дальнейшие тосты произнесли майор Амброз Бэнкрофт из тридцать второго полка, капитан Дж. П. Крэйн из двадцать второго, капитан К. С. Конверс из пятого, лейтенант Джон Л. Паркер из одиннадцатого и другие, а мероприятия завершились вечерним приемом, длившимся до полуночи.

В юбилейный 1876 год ветераны численностью 150 человек собрались в Натике по приглашению роты I; 28 августа 1877 года гостеприимство проявила рота D из Куинси при участии 220 товарищей. В 1878 году рота E из Сомервилла 6 сентября помогла отпраздновать 16-ю годовщину отправки полка на фронт при участии 225 ветеранов, причем событие приобрело необычайный интерес благодаря присутствию генерала Джона К. Робинсона, который был командиром дивизии полка в Уайлдернесе и при Спотсильвейни, где потерял ногу; с зажигательной речью выступил мэр Брюс из Сомервилла, прозвучал подробный исторический доклад полковника Ч. Х. Портера, а также речи разной продолжительности от губернатора А. Х. Райса, генерала Н. П. Бэнкса, сборщика налогов Бирда, секретаря Пирса, спикера Лонга, генерала Пирсона и других, а праздник продолжался под музыку и танцы за полночь. Приятным моментом второй половины дня стало преподнесение элегантной чаши для пунша с половником генералу Робинсону лейтенантом К. К. Конном, на чьи слова генерал ответил настолько удачно, что все признали в нем не только бойца, но и отличного оратора.

Ньюпорт, 1 сентября 1878 г.

Капитану Чарльзу Х. Портеру Ул. Стейт, д. 27 Бостон, Массачусетс

Мой дорогой друг,

Мне очень жаль, что необходимость присутствовать в Нью-Йорке 6-го числа мешает мне быть с вами в Сомервилле.

39-й Массачусетский полк был исключительно добр ко мне, и я благодарен за это. Мне предстоит проделать тяжелую работу по исправлению послужного списка моей армейской карьеры, и воспоминания об этом дружеском чувстве помогают мне сохранять душевные силы для завершения этого предприятия.

Надеюсь, у всех вас будет прекрасный и счастливый день.

Искренне ваш Г. К. Уоррен

27 августа 1879 года уцелевшие бойцы тридцать девятого собрались в Тонтоне по приглашению роты F, где президентом дня выступил капитан Дж. Дж. Купер при 125 ветеранах в строю; адъютант О. А. Баркер приветствовал ветеранов в городе, и после короткого делового совещания колонна направилась к выставочной площадке Сельскохозяйственной ярмарки, где Хирам Макфилд, прославившийся своими моллюсками, подал одно из своих фирмнных блюд. 15 сентября 1880 года местом встречи стал Медфорд при ведущей роли роты С и Джеймса А. Харви в качестве президента. 5 октября 1881 года «старики» вновь вернулись в Уобурн, и организация приема была в руках следующих военнослужащих роты К: К. К. Конна, Дж. Е. Фоула, капитана Л. Р. Тидда, А. Л. Ричардсона, Дж. Ф. Рамсделла, А. П. Барретта, Дж. Фреда Лесли, А. Томпсона и А. Р. Линскотта. Уобурн снова удостоился чести принимать генерала Г. К. Уоррена, которого сопровождают генерал Дж. К. Робинсон, доблестный командир дивизии, и генерал Пирсон, неизменно популярный командир полка. На обеде, который был подан в Лицеум-холле, выступили вышеупомянутые лица, полковник Портер и другие. До следующей встречи ветеранов генерал Уоррен не доживет.

Полковая колонна снова выстроилась в Натике 10 октября 1882 года; рота I вновь берет на себя роль хозяев при участии не менее 150 выживших ветеранов. Обед был подан в Концерт-холле; полковник Ч. Х. Портер подробно говорил в похвалу генералу Уоррену, скончавшемуся 8 августа предыдущего года; ветераны приняли резолюции сочувствия и уважения, а также внесли вклад в фонд Пятого корпуса для увековечения памяти генерала. Затем последовали выступления товарищей Барретта из роты «К», Бека из «С», Локка из «Е», Илмза из «С», Оливера из «Е» и других. 1883 год вновь привел ветеранов в Куинси с ротой D. Поинт-Ширли в Уинтропе стал местом встречи 26 августа 1884 года, где хозяевами выступала рота Н. Роксбери, родина роты В, принимала гостей следующей, 23 сентября 1885 года. Рота G вышла на передний план 16 сентября 1886 года в Нантаскете. Женщины Сомервилла от имени роты Е организовали обед для встречи 1887 года, 6 сентября. По выбору Исполнительного комитета местом встречи в 1888 году стал Басс-Поинт. 11 сентября 1889 года вновь собрало всех в Медфорде вместе с ротой С.

24 сентября 1890 года, в начале нового десятилетия, ветераны в третий раз прибыли в Уобурн, на родину роты К. Как обычно, к приему велись большие приготовления; главными гостями, помимо самих ветеранов, стали вдова и дочь генерала Уоррена, а также генерал Пирсон с женой, которые вместе с супругой мэра Джонсона и женой достопочтенного Джона Каммингса составили линию приема в зале Молодежной христианской ассоциации (Y.M.C.A.). Официальную часть мероприятия вели полковник Ч. Х. Портер и сержант Абиджа Томпсон из роты К, и 166 выживших ветеранов устремились вперед, радуясь возможности пожать руки друзьям. Обед был подан в Лицеум-холле. На послеобеденных мероприятиях с огромным удовольствием председательствовал сержант Томпсон, представивший мэра Джонсона, генерала Пирсона, достопочтенного Джона Каммингса, полковника Портера и других. Рота А принимала гостей 7 сентября 1891 года в старом линфилдском палаточном лагере, и это событие стало знаменательным благодаря следующему докладу, подготовленному к этому дню лейтенантом Элбриджем Брэдшоу из роты Н:

ОТПУСКНАЯ ИДИЛЛИЯ

Около тридцати лет назад, ведя сидячий образ жизни и постепенно погружаясь в состояние полубитумизации, мой врач, обеспокоенный моими симптомами, предписал путешествия и смену обстановки. Узнав, что Виргиния содержит больше путешествий и пейзажей на квадратную милю, чем любое другое место на земном шаре, я решил посетить этот штат. Будучи по природе робоким и любящим компанию, я присоединился примерно к тысяче других больных, страдавших тем же недугом и искавших того же исцеления, объединившись в методичную организацию. Для удобства мы разделились на группы по сто человек в каждой, используя для различия первые одиннадцать букв алфавита, исключая букву J. Для черной работы, то есть для присмотра за нашими физическими нуждами, каждая группа наняла для этих целей шестерых слуг, а именно: капитана, двух лейтенантов с поваром, барабанщика и горниста или флейтиста, причем последних двоих нанимали для того, чтобы будить экскурсантов по утрам. Чтобы держать этих капитанов и лейтенантов в узде, мы поставили над ними полковника, подполковника и майора, которые одновременно были нашими главными слугами или дворецкими. Эти люди завели себе адъютанта для беготни по поручениям, капеллана, врача и аптекаря. Чтобы обеспечить добросовестное исполнение обязанностей, из каждой группы были выбраны дюжина парней, именуемых сержантами и капралами, которых поставили над остальными.

Поскольку Виргиния в то время находилась в буремном состоянии, а правительство США, прослышав о плане путешествий нашей организации и ее конечных пунктах, пригласило нас через своего главу пройти по Виргинии в качестве блюстителей порядка, давая по шапке бунтовщикам и дискутируя с недовольными, — приглашение, которое мы приняли. Когда президент Линкольн заручился нашими услугами, он осыпал нас благами: сначала сосредоточив нас в Линфилде, он выдал нам холщовые дома для защиты от росы и сырости, мягкую солому для гнездования, красивую синюю форму, ремень, чтобы не лопнуть, железную зубочистку, железную трубку с деревянной ручкой, маленькое черное бюро для хранения воротничков, манжет и безделушек, черную хлопчатобумажную кладовую для провизии и тарелок, а также круглый жестяной сосуд для виски. Дядя Сэм также снабдил наших слуг (тех, что с погонами) вилками для поджаривания, чтобы колоть свиней, и красными кушаками, которыми они подпоясывались, когда бегали и гонялись за свиньями. Возгордившись и став высокомерными из-за хорошей одежды и погон, наши слуги восстали против нас и захватили нашу организацию, назвав себя нашими старшими офицерами, а весь наш корпус — Тридцать девятым полком массачусетских добровольцев. Чтобы придать узурпации оттенок законности, они раздобыли у губернатора Эндрю патенты, официально подтверждающие их звание и власть. В целом они осуществляли свои полномочия с большой умеренностью и добротой.

Хотя до самого конца мы позволяли им считать себя нашими начальниками, в действительности они продолжали оставаться нашими слугами, заботясь о нашей пище, одежде и нравственности, предоставляя нам чистое, просторное жилье с надлежащими пожарными лестницами, так что у нас в голове не было ничего заслуживающего упоминания, и всё, что нам нужно было делать, — это путешествовать и воевать; одним словом, наслаждаться жизнью. Они также обучили нас многим милым и забавным трюкам: как стоять прямо рядами, чтобы по нам стреляли; как воздерживаться от виски (с хинином в нем); как пользоваться киркой и лопатой с наименьшими затратами мышечной энергии и как в грязи и при ночных маршах возносить молитвы, даже не останавливаясь. Как только мы научились маршировать, не наступая друг другу на пятки, мы покинули Линфилд для активной службы, и служба эта оказалась весьма активной с самого начала: нашим первым боем стал кросс на время через Бостон. Мы покинули Линфилд с готовым пайком, под которым подразумевались солонина и галеты.

How dear to this heart is the old army hardtack,

As Lynnfield's reunion presents them to view;

When eaten with raw pork or fried into doughnuts,

The rations that beat him, are scat'ring and few.

How oft in our marches, he's braced up our courage,

As with gnawing and growling we've hobbled along;

Oh! well may the hardtack, the old army hardtack

Prove a classical theme for an old veteran's song.

That dear army hardtack was a limber old codger,

In the hands of a Thirty-ninth's amateur cook;

In his grip, the old hardtack took metamorphosis

Not mentioned by Ovid, nor in Parloa's cook-book,

As a pudding or pie in a cob-house as a dumpling,

As a fry or a toast, or a raw on the shell;

That old army hardtack, that blessed old hardtack!

For every recipe turned out equally well.

I have eaten high banquets at Young's and at Parker's,

I have tasted their beef, roast turkey and lamb;

But all of these dishes are flat and insipid,

Beside the old hardtack of dear Uncle Sam;

For the old army hardtack is seasoned with memories

Of battles and sieges when wearing the blue;

Of marchings and flankings and digging of trenches,

And loving communion with old comrades too.

The old army hardtack speaks, too, of dear comrades,

Whose faces are missing to-day in our line;

Their battles all fought, their warfare all ended,

But whose virtues still live in mem'ry's pure shrine,

Then cheer the old hardtack, the square army hardtack,

Who was flinty and wormy at times, I must own,

But when at Mine Run, he took a vacation,

His absence was greeted with many a moan.

Chorus.

The old flinty hardtack, the iron bound hardtack;

The moss-covered hardtack, we all knew him well.

Путешествуя следующие три года по Виргинии и ее окрестностям, мы часто встречали препятствия в виде грязи и прочих земляных преград, а пейзаж был сильно обезображен и то и дело скрывался из виду серными облаками дыма, так что экскурсии ради здоровья и удовольствия в целом провалились. Говоря лично за себя, климат мне совершенно не подошел. Это я во многом приписываю горизонтальным металлическим ливням, которыми кишели те края и против которых никакой обычный хлопчатобумажный зонт не служил надежной защитой. Поистине атмосфера была настолько пропитана маленькими свинцовыми пульками и рваными кусками чугуна, что мой организм, должно быть, впитал около пятидесяти пяти фунтов утильсырья и привез его с собой домой, поскольку по возвращении я весил 190 фунтов против 135 при отъезде из Линфилда.

Натик с его ротой I принимал гостей в третий раз, 5 октября 1892 года; Куинси и рота D проявили гостеприимство также в третий раз 30 августа 1893 года; Роксбери и рота В принимали гостей в 1894 году, а рота Н из Дорчестера встречала в отеле U.S. Hotel в Бостоне 25 сентября 1895 года; сведений за 1896 год не обнаружено, но 6 сентября 1897 года вновь появляются рота Е и Сомервилл; в 1898 году это Медфорд и рота С; в 1899 году — Уобурн и его рота К. Старый век заканчивается, по меньшей мере для нашего полка, 10 октября 1900 года с ротой I и Натиком, в то время как новый начинается 7 сентября 1901 года на старом полигоне в Линфилде; 22 сентября 1902 года ветераны вновь оказываются в Куинси; 24 сентября 1903 года — в Роксбери; 19 августа 1904 года — с ротой Н в Нантаскете. Затем встречи следуют без выделения конкретных рот, под руководством Исполнительного комитета: в «Сквантум Инн» 21 сентября 1905 года; на Басс-Поинте 6 сентября 1906 года; в отеле Дорчестера 23 октября 1907 года; снова на Басс-Поинте 29 сентября 1908 года; на Ривир-Бич три года подряд, а именно: 30 августа 1909 года, 18 августа 1910 года и 18 августа 1911 года. Спустя пятьдесят лет после отправки полка из Массачусетса почти сотня (92) ветеранов снова собралась в Сомервилле с ротой Е и большим числом видных граждан для празднования пятидесятилетнего юбилея; местом сбора стала государственная оружейная палата, а генерал Пирсон был главной фигурой этого события, в то время как жены, дочери и другие дамы украсили этот час своими улыбками; сержант Абиджа Томпсон из роты К был старейшим из присутствующих, ему исполнилось полных 90 лет. После обеда, на котором благодарение произнес товарищ преподобный Джон Ф. Локк и председательствовал лейтенант Ж. Х. Дюссо из роты Е, выступили бывшие мэры Эдвард Глайнс, К. А. Гриммонс и Джон М. Вудс (последний — ветеран войны, а первый — брат Фреда Глайнса из роты Е, умершего в Солсбери). Мэр Бёрнс из Сомервилла выразил ветеранам городское гостеприимство и сердечно приветствовал их всех. Генерал Пирсон был встречен с привычным энтузиазмом и выслушан с затаенным дыханием. Празднование полувекового юбилея прошло с огромным успехом. 51-я годовщина отмечалась в Медфорде с уцелевшими бойцами роты С 6 сентября 1913 года; день, место и гости числом ровно сто человек сделали это событие выдающимся; утренняя встреча прошла в зале поста им. С. К. Лоуренса Великого армейского объединения (G. A. R.), а обед был подан в строевом зале великолепного арсенала, переданного в дар Медфорду и штату генералом С. К. Лоуренсом.

ПОЛКОВОЙ СПИСОК ЛИЧНОГО СОСТАВА

Ничто в истории полка не имеет большей важности, чем его списки личного состава, ибо в них зафиксирована запись о каждом человеке, будь она хорошей или дурной. Один человек сам по себе производит скромное впечатление, однако тысяча людей составляют полк, и каждый доброволец, будь то офицер или рядовой, имеет право на то лучшее, что можно о нем сказать. Если в дополнение к его военной службе удастся обрисовать в общих чертах его жизнь в мирное время, тем лучше, ибо в Америке каждый способный носить оружие мужчина потенциально является солдатом. Основой для следующего списка личного состава послужили призывные ведомости, бережно хранимые в Капитолии штата в Бостоне, а дополнения к ним были внесены на основе информации, предоставленной членами Ассоциации ветеранов.

Внимательный читатель заметит при беглом просмотре данных списка личного состава, что возраст солдат почти полностью укладывается в рамки от восемнадцати до сорока пяти лет, что является установленными законом возрастными пределами для призыва; в то же время каждый прекрасно понимает, что значительная часть армии состояла из мальчишек-подростков; кроме того, мы прекрасно знаем, что многие шли на службу задолго по достижении предельного возраста для воинской службы. Таким образом, на деле очень многие завышали или занижали свой возраст; однако в том, что касается общего среднего показателя, те, кто был «старше», компенсировали или уравновешивали тех, кто был «младше». Поскольку списки прибывших по призыву или документы о зачислении являются источниками всех сведений о возрасте добровольцев, и учитывая общеизвестный факт, что очень многие из них были и остаются неточными, возникает вопрос об источнике сведений, которые в последние годы ходили по страницам общественной прессы и в которых возраст солдат тщательно сведен в таблицы. Как бы то ни было, из какого бы источника они ни были почерпнуты, в качестве достойных представления здесь приводятся следующие предполагаемые факты:

Обсуждение позволило получить официальные данные о том, что в ряды северян записалось около 2 800 000 человек; всего с обеих сторон было призвано около 5 000 000 человек. Из них почти 4 500 000 были моложе двадцати одного года; около 332 000 не достигли шестнадцати лет, а в армии северян насчитывалось 1 500 человек моложе пятнадцати лет. Меньше внимания уделялось людям старшего возраста, но каждый полк может привести свои примеры пятидесяти-, шестидесяти- и даже семидесятилетних солдат, чье значительное превышение возраста уравновешивало многих юных добровольцев. Однако, если в списках отсутствуют подобные указания, откуда статистик берет свои предполагаемые факты?

Для краткости и экономии места используются следующие сокращения:

A. A. G. = помощник генерального адъютанта; b. = родился; bur. = похоронен; bvt. = бревет (в чине); batt. = батальон; Capt. = капитан; Co. = рота; Col. = полковник; com. = комиссия или комитет; Corp. = капрал; cr. = зачислен; d. = умер или мертв; des. = дезертировал; det. Serv. = откомандирован; dis. = уволен; disa. = по инвалидности; en. = зачислен; ex. of s. = истечение срока службы; F. & S. = полевой и штабной составы; G. O. = общий приказ; H. Arty. = тяжелая артиллерия; Infty. = пехота; k. = убит; lat. add. = последний адрес; Lt. или Lieut. = лейтенант; M. = женат / замужем; M. I. = зачислен в списки; M. O. = уволен из списков; mos. = месяцев; mus. = музыкант; M. V. M. = массачусетское добровольческое ополчение; N. F. R. = нет дальнейших сведений; N. G. = Национальная гвардия; O. W. D. = приказ Военного министерства; Pris. = пленный; prom. = произведен; re-en. = снова поступил на службу; rep. = значится; res. = подал в отставку; S. = холост / не замужем; S. H. = Дом ветеранов; S. S. = стрелки; S. O. = специальный приказ; Sergt. = сержант; trans. = переведен; U. S. C. T. = цветные войска США; V. R. C. = Резервный корпус ветеранов; w. = вдовец / вдова; wd. = ранен; W. D. = Военное министерство.

При изложении фактов, относящихся к каждому имени, на протяжении всего Списка соблюдается единый порядок: сначала указывается фамилия солдата, затем его личное имя; в некоторых случаях приводятся время и место рождения; как правило, далее следуют возраст, семейное положение, род занятий и место жительства; затем — дата зачисления или поступления в списки; следом идут события армейской жизни, а затем время и способ оставления армии; наконец, приводятся факты из гражданской жизни и последний адрес, если таковой известен. Применение сокращений и принятый порядок видны на следующем предполагаемом примере:

Джонс, Джон, 20 лет, хол., сапожник, Натик; 22 авг. 1862 г.; ран. 5 мая 1864 г., Уайлдернес; увол. по инв. 20 авг. 1864 г.; муниципальный советник, Натик, 1880, 1881 гг.; 1913 г., Натик.

В печатном виде вышеприведенное выглядело бы следующим образом:

Джонс, Джон, в возрасте двадцати лет, холост, сапожник, проживающий в Натике, поступил на службу 22 августа 1862 года или был зачислен в списки в эту дату; он был ранен в битве при Уайлдернесе и по причине ранений или инвалидности уволен со службы 20 августа 1864 года; он был муниципальным советником в Натике в 1880 и 1881 годах, а в 1913 году все еще проживает там.

ПОЛЕВОЙ И ШТАБНОЙ СОСТАВЫ ПОЛКОВНИКИ

П. Стернс Дэвис, 44 года, женат, продавец канцелярских товаров, Кембридж; 29 августа 1862 года; Финеас Стернс Дэвис родился в Бруклайне 23 июня 1818 года, причем свои личные имена он получил в честь предка, принимавшего участие в «Бостонском чаепитии»; его первоначальное образование, полученное в государственных школах Бруклайна, было дополнено путешествием вокруг света; он долгое время был связан с издательством школьных учебников вместе со своим братом Робертом на Вашингтон-стрит в Бостоне; будучи глубоко увлечен масонством, полковник Дэвис был Мастером ложи «Путнэм» в Кембридже, состоял членом капитула «Сент-Пол» организации «Ройял-Арк» и являлся членом-учредителем командорства «Сент-Бернард» рыцарей-тамплиеров Бостона; вступив в ополчение в очень раннем возрасте, к началу войны он подошел в должности дивизионного инспектора в штабе генерала Сэмюэля Эндрюса из Первой дивизии; позднее, получив звание бригадного генерала, он служил в 1862 году в Экзаменационной комиссии, оказав тем самым неоценимую помощь губернатору Эндрю; оттуда он перешел в Тридцать девятый полк. Покидая дом, он сказал своей матери, которая выразила удивление, если не сожаление, по поводу его отъезда: «Мама, если бы я дожил до конца этой войны, не уйдя и не исполнив свой долг перед страной до конца, я бы никогда не обрел покоя», — и ушел с ее благословением. Пожалуй, ни один человек за время этой распри не вступал на службу с более высокими побуждениями, чем те, что двигали полковником Дэвисом. Обладая столь же высокими идеалами дисциплины и муштры, сколь высоки были его мораль и патриотизм, он приступил к их внедрению, в результате чего едва ли какая-либо организационная единица в добровольческой службе превосходила Тридцать девятый полк по истинно солдатским качествам. Рано призванный к командованию бригадой, он, как справедливо отмечалось, никогда не занимался никакой должностью, которую не смог бы исполнять. Подробности его кончины 11 июля 1864 года изложены в основной части этой книги; его похороны, прошедшие с масонскими почестями в Унитарианской церкви Кембриджа 18 июля, сопровождались трауром всего города при закрытых торговых точках; флаги были приспущены, а среди собравшихся почтить его память были городской совет Кембриджа, губернатор Эндрю со штабом, генеральный адъютант Скаулер, мэр Бостона Линкольн и широкий круг других гражданских и военных лиц; масонство, в котором он играло столь видную роль, было представлено ложей «Путнэм», к которой он принадлежал, должностными лицами Великой ложи, лагерем «Сент-Бернард» Бостона, а также Национальными уланами. Выступающими на богослужении были преподобный Чандлер Роббинс, проводивший его свадьбу, и капеллан Э. Б. Френч, сопровождавший тело командира на родину. Под длинный эскорт тело полковника Дэвиса было доставлено на кладбище Маунт-Оберн; нести его выпало генералу Сэмюэлю С. Лоуренсу, полковникам К. Л. Холбруку и Л. Б. Маршу, почтмейстеру Лейтону и заместителю шерифа Л. Л. Паркеру, а погребение прошло по масонским обрядам.