«Подземное братство»

Со мной он всегда был вежлив и даже обязал меня сберечь себе жизнь, ибо прописал мне молочную диету, когда я уже начал поддаваться пагубному влиянию тюремного гуляша и сосисок. В его обязанности входило ежедневно — или через день? — посещать столовую и инспектировать пищу, подаваемую заключенным. За те шесть месяцев, что я там провел, он дважды появлялся в дверном проеме, где обменивался любезностями с надзирателем; и один раз он прошел по проходу между моим и соседним рядами столов в сопровождении каких-то весьма миловидных девушек. У него были и другие обязанности, которые он выполнял с не меньшей пунктуальностью и рвением. И все это за полторы тысячи в год.

Был там один крепкий, пышущий здоровьем, добродушный парень с рыжими волосами, который работал в кузнечной мастерской и работал на совесть. Его надсмотрщиком был негр — в Атлантской пенитенциарной тюрьме это случается часто. Жара в кузнице летом стояла невыносимая, и у рыжего парня порой случался прилив крови к голове, в конце концов он попросил у высокопоставленного чиновника разрешения изредка выходить на свежий воздух, чтобы остыть. Разрешение было получено. Но во время одной из таких побывок его чернокожий хозяин приказал ему вернуться и выполнить для него работу; парень сослался на полученное у официального лица разрешение; возникла перепалка, переросшая в жалобу к еще более высокопоставленному чиновнику. Последний, проигнорировав показания младшего чиновника о том, что тот разрешил перерыв, поддержал негра, и молодого кузнеца приговорили к пяти дням в карцере и тридцати дням лишения сокращения срока за хорошее поведение. Дисциплина должна соблюдаться.

Носят ли столь описанные мной условия всеобщий характер? Во время моего пребывания в Атланте газеты писали об обсуждении в местных тюремных кругах вопроса о целесообразности или уместности порки заключенных-женщин в женской тюрьме штата Джорджия (не связанной с федеральной пенитенциарной тюрьмой) и содержания их в темном карцере. Начальник этой тюрьмы, джентльмен по фамилии Митчелл, и его надзиратели заявляли, что женщины не возражают против содержания в темном карцере и не получают от этого никакого вреда — хотя было доказано, что после суток или двух такого заточения они едва могли стоять на ногах и были совершенно неспособны к труду. Надзиратели заявляли, что женщин невозможно эффективно дисциплинировать иначе как с помощью телесных наказаний, и угрожали уволиться в полном составе, если эту практику запретят. Тюремный врач доктор Макдональд свидетельствовал, что, хотя некоторые начальники тюрем и могут злоупотреблять властью подвергать порке и сечь женщин по голой спине вместо того, чтобы бить поверх одной одежды, как предписано правилами, он все же выступает за порку для них; он заявил, что применение «ремня» на самом деле более гуманно, чем подземная тюрьма. Секретарь тюремной комиссии Яси пледо поддержал применение плетки.

С другой стороны, член палаты представителей штата Блэкберн заявил, что «наделять столь широкими дискреционными полномочиями начальников тюрем, разбросанных по всему штату, — это опасная политика. Это приведет к ужасным злоупотреблениям и жестокому обращению. Суверенная власть штата не должна делегироваться лицам, перед которыми несут лишь весьма отдаленную ответственность. Карательная система должна тщательно охраняться, а границы наказания — четко очерчиваться, иначе в нее прокрадутся пороки; не следует использовать никакие исправительные меры, граничащие с жестокостью». Представитель Смит добавил, что если мы «дадим власть применять к женщинам плеть в руки жестоких и некомпетентных начальников тюрем, то повторятся те же жестокости и зверства, которые потрясли цивилизованный мир. Начальники тюрем, опьяненные властью, злоупотребляют своим положением; они являются ставленниками системы, зачастую неопытными и некомпетентными; их выбирают не за их профпригодность, а скорее в расчете на услугу за политическую услугу. Если удается найти хорошего начальника тюрьмы, это в большей или меньшей степени случайность. Дайте разрешение на порку, и общественность будет ужаснуться результату, если ей когда-нибудь станут известны все обстоятельства дела».

Это прекрасно; но заключительные слова значат куда больше, чем говорят. Откуда общественности знать? Если бы в этой тюрьме находились ваша мать, сестра или дочь, почувствовали ли вы себя в полной безопасности от пламенных речей этих добросердечных господ в легислатуре? Разве вам не приходит в голову, что, когда эта буря утихнет, начальник тюрьмы и его надзиратели вполне могут — и как можно тише — вернуться к тому, что они считают единственным эффективным средством поддержания порядка? В тюрьме нетрудно заткнуть женщине рот кляпом, чтобы она не могла кричать, отвезти ее в укромное местечко и как следует отстегать ремнем — с предварительным снятием нижней одежды или без оного. Кто об этом узнает или расскажет? Мы же не русские, чтобы открыто хвастаться подобными вещами.

В скипидарном лагере в Атморе, штат Алабама, тридцать пять заключенных, чей контракт был аннулирован губернатором О'Нилом, были доставлены в Мобил 10 октября 1913 года и помещены в окружную тюрьму. Все, кроме четырнадцати, были высечены тяжелыми ремнями с вшитым свинцом, и были представлены свидетельские показания под присягой о том, что двоих из них запороли до смерти. Но суперинтендант тюрем Нью-Йорка Райли в письме начальнику тюрьмы Оберн Раттигану пишет: «Я не верю, что кого-либо когда-либо исправили физическими пытками». Такой точки зрения, судя по всему, не разделяли в тюрьме Джефферсон-Сити (штат Миссури), ибо там несколько недель назад негру поручали непосильную ежедневную работу (как сообщает газета «Post-Dispatch» из Сент-Луиса), больше, чем он был способен выполнить. Вечером его выводили на улицу, привязывали ремнями к столбу и били тяжелым ремнем. Все его тело было покрыто порезами и язвами. Привилегированным заключенным разрешалось нарушать правила, в то время как других сурово наказывали за то же самое. Местная пенитенциарная тюрьма описывается как «маленький ад, полностью окруженный каменной кладкой и некомпетентными чиновниками». Десятки людей были жестоко избиты плетьми за незначительные проступки.

Мы все слышали о Блэкуэллс-Айленд в Нью-Йорке, где «избиения со стороны должностных лиц и вещи куда худшие привели к смерти человека». Опекун Херд обнаружил в темных карцерах двух мужчин: один находился в оцепенении, другой истерически рыдал. Их наказали за шепот. Приказ о прекращении использования темных карцеров был отдан за несколько недель до этого. Начальник тюрьмы Хейс, когда официальное лицо спросило его, почему он позволил их использовать, ответил: «Ну, дело в том, что я был так занят, что у меня просто не доходили руки!» Каковы же его служебные обязанности?

В Атланте мы не пользуемся ремнем; дубинка кажется нам удобнее, и некоторые надзиратели столь искусно применяют ее к телам своих подопечных, что, хотя внешние следы практически незаметны, это вызывает внутренние расстройства, которые можно списать на «естественные» причины. И есть все основания полагать, что мы действительно используем темный карцер, о котором доктор Макдональд говорил выше как об инструменте более бесчеловечном, чем плеть. Если этот эксперт прав, он дает нам мерку, по которой можно судить о том, насколько же эти карцеры бесчеловечны.

Я не могу продолжать, хотя использовал лишь малую часть записной книжки. Более того, я склонен думать, что те физические наказания, о которых я упомянул, — далеко не худшие из тех, что применяются в Атланте, а возможно, и в других тюрьмах. Какая изобретательность проявляется в применении пыток психологических, которые приводят к безумию, но которые никогда не смогут расследовать никакие комиссии и инспекторы! Безумец защищен так же надежно, как мертвец, — если он станет разбалтывать тайны, никто не станет обращать на него внимания. Игра в кошки-мышки — излюбленное занятие тюремщиков бесчеловечного толка. Чередуйте для вашего подопечного надежду и отчаяние, и результаты не заставят себя ждать. А кроме того, есть оскорбления, насмешки и угрозы, изощренные формы тирании и надругательств, унижение человеческого достоинства — существует сотня тонких способов сломить и развратить человеческий дух. Вынужденное сожительство в одной камере с определенными типами преступников — это наисчастливейшая форма бесчеловечности; и когда, как это часто бывает, один из двоих оказывается сравнительно невиновным мальчишкой, результаты получаются ужасными. «Недостаток камер» — вот какое объяснение дается этому; и в Атланте по крайней мере имеются недостроенные тюремные корпуса, которые могли бы быть завершены много лет назад, если бы ассигнования расходовались должным образом.

«Боже, милостив буди мне, грешному!» — молимся мы в наших храмах. Но Он говорит: «Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить». Мы не подаем Господу хорошего примера милосердия в наших тюрьмах.

XI

ХВАТКА ЩУПАЛЬЦЕВ

Я рассказал о наказаниях внутри тюрьмы. Когда человек отбывает свой срок и выходит на свободу (как это принято называть), начинается другое наказание, которое может оказаться хуже и удручальнее тех мук, что перенесены в стенах тюрьмы.

Слушая по субботам после полудня или в другое время торопливые и осторожные рассказы моих товарищей по несчастью, отбывших уже не первый срок, я говорил про себя: «Тюремные лишения — это само по себе ужасно; но то, что происходит с человеком после тюрьмы, — еще хуже и чудовищнее». Бесконечные щупальца преследуют его, тянутся за ним, окружают, вцепляются в него и влекут назад, туда, откуда он пришел. И дело не только в этом: они клеймят его и изолируют, лишают возможности действовать свободно, делают честную жизнь невозможной для него. Ни один гражданин, каким бы честным и уважаемым он ни был, если его так преследовать, оклеветать и травить, не оставит никакого иного выбора, кроме как погибнуть или преступить закон. Правительственные шпионы, за спиной которых стоят престиж и власть государства (какими бы презренными и порочными они ни были сами по себе), способны погубить любого человека; однако бывшие заключенные — это их лакомый кусок.

В конце июня 1913 года федерального судью по имени Эмори Спир обвинили в неблаговидных поступках при отправлении правосудия, и было объявлено о начале расследования конгрессом. Судья заболел, и на момент написания этих строк расследование все еще висит в воздухе. Судя по всему, улики против него были собраны силами правительственных шпионов, и этот факт вызвал величайшее возмущение в определенных кругах. Перед нами был человек, не осужденный за тяжкое преступление, а столп государства, которого преследуют детективы точно так же, как если бы он был заурядным обывателем — скажем, каким-нибудь безвестным частным лицом или бывшим заключенным! Сам судья был крайне возмущен, а его друзья из местной прессы разразились резкими комментариями. В пространной передовице под названием «Тень шпиона» одна атлантская газета осудила эти действия в корне. В ней утверждалось, что правительственная шпионская система за последние несколько лет приобрела такие масштабы, что стала угрожать одному из главных оплотов свободного правления.

Все это чрезвычайно заинтересовало моих товарищей — не потому, что шпионская система была для них новостью, а потому, что на нее до сих пор никто не обращал внимания в обществе, пока она не начала наступать на горло тем, кто до сих пор считал себя скорее вдохновителями, чем жертвами этой практики. Ни один федеральный судья никогда не протестовал против слежки с помощью шпионов за людьми, заподозренными в преступлениях, или за теми, кто, отбыв срок по приговору суда, вышел в большой мир и попытался начать новую жизнь. Подобным образом организованная шпионская система казалась таким людям вполне правильной и нормальной. Но стоило им обнаружить, что расследуют их собственные поступки, что по пятам идут их собственные тени, как они пришли в негодование и предали анафеме сам этот принцип.

Нет такого человека, осужденного федеральным судом или судом штата либо освобожденного после отбытия тюремного срока, который не был бы досконально знаком с методами американского шпиона.

Как нам всем известно, первое, что проделывают с новоприбывшим заключенным, — это снимают его бертильоны; запись этих измерений и примет вместе с двумя фотографиями (или четырьмя, если при осуждении у него была борода) рассылается по всем полицейским управлениям страны, где ее тщательно изучают детективы и полиция. Цель, разумеется, состоит в том, чтобы облегчить опознание «рецидивистов» и ограничить их будущую деятельность. Общепринято считать, что бертильоны не могут ошибаться; однако в суде Детройта 20 января 1914 года эксперт заявил, что «разница в одну восьмую дюйма при прикладывании пальцев дает совершенно иной отпечаток», и «решение было вынесено не в пользу банка», который обратился в суд, полагаясь на непогрешимость картотеки отпечатков пальцев. Как бы то ни было, система Бертильона остается мощным оружием в руках полиции, и когда им нужен человек за совершенное преступление или когда они желают выдворить с лица земли какого-нибудь бывшего каторжника, им достаточно лишь указать на его бертильоны — и дело в шляпе.

Давайте посмотрим, как это может выглядеть на практике. Отбыв срок, заключенный получает от Соединенных Штатов (или штата, смотря по обстоятельствам) новенький костюм и пятидолларовую купюру. Ему также выдают железнодорожный билет до пункта назначения, и хотя теоретически он является свободным человеком с того самого момента, как переступает тюремные ворота, на деле к нему приставляют чиновника, который должен взять его под свой контроль и посадить в поезд; он не может оставаться в Атланте (если предположить на минутку, что местом его пребывания во время отбытия срока была Атлантская пенитенциарная тюрьма) под угрозой лишения билета и необходимости платить за дорогу из собственного кармана. Возможно, это предусмотрено законом, а возможно, это просто мера, призванная помешать бывшим заключенным общаться с репортерами газет или другими любопытствующими лицами. Это неизменно проделывается со всеми, если только местом жительства самого человека не является сама Атланта.

В моем собственном случае (если привести такой пример) была соблюдена стандартная процедура, но с одним случайным изменением. Я получил свой костюм, свои пять долларов и железнодорожный билет — по крайней мере, последний был вручен надзирателю, приставленному сопровождать меня до вокзала, дабы он передал его проводнику моего поезда. Однако я заранее твердо решил сказать пару слов репортеру одной местной газеты и был готов в случае необходимости отказаться от этого благотворительного билета и за собственный счет доехать до Нью-Йорка на более позднем поезде. У меня были для этого собственные деньги; у большинства бывших заключенных их, разумеется, нет. Но жертвы удалось избежать благодаря тому обстоятельству, что начальник тюрьмы мистер Мойер в тот момент отсутствовал в Индианаполисе, а заместитель по неосторожности выпустил меня за час или даже больше до отправления моего поезда. Я не теряя времени встретился с репортером, и следующие сорок минут мы колесили по улицам Атланты на предоставленном для этого автомобиле, пока я изливал в его изумленные уши свои соображения о том, что пенитенциарная тюрьма вовсе не является земным раем, каким ее считали до сих пор. Он вовремя доставил меня на железнодорожный станционный вокзал, и я благополучно уехал, оставив после себя беспокойство.

Мне повезло. С другой стороны, мой недавно освободившийся знакомый рассказал мне, что начальник тюрьмы в самый последний момент вызвал его к себе в кабинет и вырвал у него обещание не давать перед отъездом никаких интервью местным репортерам. Таков обычный порядок вещей; но именно исключения порой имеют решающее значение.

Вернемся же к нашему обычному заключенному — только что вышедшему на свободу и стоящему перед лицом всего мира, вольным выбирать, где бы ему пощеголять в тюремных одежках и истратить свои пять долларов. Начнем с того, что нередко он оказывается вовсе не так свободен, как воображал. Наш нынешний подход к заключенным имеет свои особенности. Вот типичный пример.

Один человек был осужден и брошен за решетку за ограбление почтового отделения. Срок составлял пять лет. Конкретное обвинение заключалось в краже почтовых марок. Отбыв свой срок в федеральной пенитенциарной тюрьме, он получил свою одежду, и ворота распахнулись. Он радостно шел своей дорогой, как вдруг шериф положил руку ему на плечо и сообщил, что он арестован. За что? Шериф с улыбкой пояснил, что срок, который он только что отбыл, был за федеральное преступление; теперь же его разыскивают по обвинению штата в взломе бакалейной лавки, в помещении которой располагалось почтовое отделение. За это тюрьма штата предоставила ему жилье еще на пять лет. Человек пережил и это и наивно воображал, что его долг перед обществом полностью уплачен. Его снова разбудило прикосновение руки к плечу. В чем же дело на этот раз? А в том, что, находясь в бакалейной лавке и помимо кражи федеральных почтовых марок, он незаконно завладел коробкой спичек, совершив тем самым второе преступление против штата, влекущее за собой дополнительное тюремное заключение сроком еще на пять лет.

Это пример нашей кошачье-мышиной манеры обращения с заключенными, которая, безусловно, гораздо сильнее калечит жертву, чем единовременный приговор той же длительности. Однако каким именно образом это способствует исправлению человека или защите общества, совершенно неясно.

Иногда шериф затягивает с прибытием, чтобы произвести второй или третий арест, и создается впечатление, что у заключенного может появиться шанс на побег. Но в таком случае начальник тюрьмы сам берется за дело. В одном деле, о котором я много слышал, срок у заключенного истекал, скажем, 1 июня. Начальника тюрьмы уведомили, что его должны арестовать повторно, но шериф не явился — не мог добраться в течение двух дней. Тем не менее закон, тюремные правила или что-то в этом роде позволяют начальнику тюрьмы удерживать заключенного сверх установленного срока в случае совершения им какого-либо тюремного нарушения. Начальник тюрьмы сообщил человеку, что на него поступил рапорт о том, будто он разбил тарелку в столовой, наказанием за что являются еще три дня в камере. Прежде чем истекли эти три дни, прибыл шериф, человека арестовали повторно, и справедливость восторжествовала. Предположим однако, что над нашим человеком не висят никакие вторые, третьи или прочие обвинения и он действительно благополучно уходит от погони. Каковы будут его приключения?

Если погода не дождливая, он добирается до своего поезда невредимым. Но если этот новый костюм, на котором словно выжжено слово «зек» — во всяком случае, все сыщики и полицейские читают его на ходу, — случайно намокнет, грубая дешевая материя тотчас же отвратительно съежится, и лодыжки и запястья владельца начнет выставлять напоказ с такой очевидностью, что даже малый ребенок сможет распознать зловещее происхождение этих нарядов. Но как бы то ни было, от ношения в течение нескольких дней этот костюм так сморщится, покроется складками и потеряет форму, что носить его станет невозможно, и человеку было бы столь же удобно и гораздо благоразумнее разгуливать в одной рубашке и кальсонах. Если он явится в таком виде с просьбой о работе к какому-нибудь добропорядочному гражданину, тот скорее схватится за телефон, чтобы вызвать полицию, чем удовлетворит его просьбу. «Здесь подозрительный тип — лучше проверьте его!» Офицер проверяет его соответствующим образом и либо советует ему незамедлительно убираться восвояси, либо, если в этом районе недавно было совершено преступление, преступники по которому все еще на свободе, берет человека под стражу по подозрению.

То, что этот человек абсолютно невиновен, не играет большой роли; его статус рецидивиста устанавливается с легкостью, а все остальное происходит почти автоматически. «Дело ты обтянул как надо; ну а если нет — ты бродяга без определенных занятий и средств к существованию, и тебя упрячут в кутузку на полгода или на год. И доложу я тебе, наша кутузка — это не шутка! Пожалуй, угодишь на каторгу, и тогда — храни тебя Бог! Если ты им не приглянешься, они могут прикончить тебя в любой момент. Ну а я хотел бы, чтобы ты отделался малой кровью, и вот как тебе лучше поступить: признайся в преступлении, а я замолвлю словечко перед судьей, так что он отпустит тебя с коротким сроком туда, где с людьми обращаются по-человечески, и ты выйдешь месяца через три-четыре. Так для тебя будет лучше всего; ну а если нет, я умываю руки! Что скажешь?»

Как бы поступили вы? Настояли бы на своих правах, потребовали полного и беспристрастного суда, доказали свою невиновность и были бы оправданы без единого пятнышка на репутации? Таков подобающий и праведный путь для свободного и независимого американского гражданина.

Но во-первых, вы — не гражданин; ваши гражданские права утрачены навсегда, и вместо того, чтобы презумпция вашей невиновности сохранялась до доказательства вины, всё обстоит с точностью до наоборот. Ваш друг-детектив готов, по крайней мере, поклясться «по своему лучшому разумению и убеждению», что преступник — именно вы; и около зала суда обычно околачивается целая кучка других неразборчивых в клятвах людишек, готовых его поддержать. У вас нет друзей; напротив, каждый встречный взгляд враждебен. У вас нет денег нанять адвоката, ибо те пять долларов ушли еще до того, как вы набрались храбрости попросить о той самой работе, из-за которой попали в эту переделку. И главное — ваш дух запуган и сломлен годами тюрьмы; вы познали долгую, бесплодную горечь каторжных работ, и у вас нет никакого желания бороться. Нет, вы не станете бороться — вы не можете. Вы встанете на скамью подсудимых и признаетесь в том, чего никогда не совершали, отдавшись на милость суда. Ваш друг-детектив шепчет судье: «Он неисправим — ему надо дать по полной!» И Ваша Честь дает вам десять лет. Прошло меньше недели с тех пор, как вы сбросили робу и вышли в мир с твердым намерением исправиться. Если вы переживете этот незаслуженный срок, решитесь ли вы когда-нибудь снова встать на путь исправления?

Разве такое возможно? Еще как возможно, и это происходит на каждом шагу. Вот бедняга С. сейчас в Атланте — жертва подобной сделки; и С., и Х., и многие другие. С., во всяком случае, уверял меня — и я ему верю, — что он никогда не совершал никаких преступлений, кроме разве что пьянства и ночевки под открытым небом у дороги; его схватили за бродяжничество, затем предъявили обвинение в ограблении почтового отделения в другом штате (где он никогда не бывал), детектив, «проявивший к нему интерес», посоветовал ему признаться под обещание отделаться легким сроком; он получил максимум и истязает свою молодость в тюрьме, в то время как детективу поют дифирамбы за его расторопность.

Государствотранжирит деньги. Какой смысл тратить их на некачественный костюм для каждого из тысяч заключенных ежегодно и давать каждому по пятидолларовой купюре, заведомо зная, что в подавляющем большинстве случаев они вернутся в свои камеры через несколько дней, недель или месяцев? Потрудитесь заглянуть в статистику числа заключенных, являющихся рецидивистами. Мало того, само государство выступает главной и наиболее эффективной причиной их возвращения назад, поскольку именно государственные шпионы собирают улики, отправляющие их за решетку.

Но можем ли мы позволить себе доверять бывшим заключенным? Разве мы не должны следить за ними в оба? Если бы этот пристальный взгляд был к тому же дружелюбным, от него могла бы быть какая-то польза. Но мы настроены против них, и нам не стоит удивляться, что они настроены против нас. Мало того что мы являемся их врагами, когда они выходят из тюрьмы, но (как бесконечно повторял каждый исследователь, обладающий правом голоса по этому вопросу) тюрьмы служат лучшими и единственными школами преступности. Иными словами, мы сначала обучаем людей быть преступниками, помещая их в места, где они не могут научиться ничему другому, а затем удерживаем их в статусе преступников, перекрывая им по освобождении любую возможность честным путем зарабатывать себе на еду и кров. А потом мы жалуемся, что им нельзя доверять.

Нельзя доверять и тем, кого пичкают ядами. Тюремная жизнь ядовита; кажется, это судья Маклеланд сказал прошлым летом: «Наши миллионные исправительные учреждения предлагают университетские курсы скотства и преступности; отправлять человека в тюрьму ради его исправления так же логично, как запирать его в мусорный бак для улучшения пищеварения. Сорок процентов попадающих в тюрьму возвращаются туда снова, — добавил он; — один человек возвращался сто семьдесят шесть раз. Других отправляют за то, что они бедны и не могут заплатить штраф, и там из них делают настоящих преступников».

Один из таких случаев произошел в каторжной бригаде в Джорджии, когда я находился в Атланте. Мужчину осудили за игру в карты на деньги. Он не смог выплатить требуемый штраф в 45 долларов и за неуплату был отправлен на восемь месяцев в каторжную бригаду. Он носил полосатую робу день и ночь, а если проявлял упрямство, надзиратели его пороли. Ему приходилось работать в каменоломне — глубоком котловане, куда летнее солнце изливало невыносимую жару. Он был вынужден махать 49-фунтовым молотом в этой воронкообразной яме при температуре сто градусов в тени, если удавалось найти хоть какую-то тень. Однажды он сказал надзирателю, что болен и больше не может работать. Надзиратель перекатил за щекой жевательный табак и заметил, что об этом следовало заявлять еще утром. Но заключенный говорил серьезно и доказал это, умерев день или два спустя. Возможно, и вы в какое-то время своей жизни играли в карты на деньги. Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что вы заслуживаете за это пыток и смерти?

Или вы думаете, что после такого испытания (если бы вы его пережили) либо после двукратного ареста за одно и то же преступление и трехкратного тюремного заключения сроком по пять лет каждое, либо после отбывания срока за преступление, которого вы никогда не совершали, — вы выйдете во всем этом с улыбкой, полные энергии и предприимчивости, любящие ближнего своего и жаждущие честного труда? Стали бы вы обнимать мистера Мойера (или кем там был ваш тюремщик) и со слезами благодарности говорить ему, что вы никогда не сможете отплатить ему за его сердечную, умную заботу о вас — за морение голодом, карцеры, избиения дубинками и все прочие прелести этого университетского курса?

Стали бы вы чувствовать себя так? Или вы смотрели бы на мир, куда вас с презрением выбросили, тусклыми, полными ненависти и мести глазами, подозревая всех людей, не надеясь ни на что хорошее, но преисполненные решимости отплатить той же монетой, насколько это возможно, предаваясь тем грязным ремеслам, которым вас научила ваша рабовладельческая жизнь? Стали бы вы вести себя как Христос на Кресте или как обычный человек? Заключенные — это обычные люди, за исключением того, что они зачастую изначально больны или загнаны в столь неблагоприятные условия, при которых честная жизнь оказывается в десять или сто раз труднее, чем она когда-либо была для вас.

Но вы без колебаний бросили эту больную или несчастную версию самого себя в тюремный котел вариться вместе с такими же, как он, или еще худшими за то, чего в большинстве случаев он действительно не мог не делать; а когда наконец его изрыгнули наружу, как тухлые помои, вы возмутились тем, что его внешний вид вам не по душе, тем, что он несет на себе пятна и зловоние, которыми его наградил этот котел, тем, что он, вопреки секретной службе, почтовым инспекторам, детективным бюро и полиции, немедленно не начал вести честную жизнь и поддерживать благосостояние государства. Говорите, в этом нет вашей вины? Но это целиком и полностью ваша вина — ровно в той степени, в какой вы не боролись всеми доступными вам способами за искоренение подобных порядков при этом представительном правлении.

Удивительное дело — неожиданное и трогательное заключается в том, что столь многие заключенные выходят из тюрьмы в добродушном и безобидном расположении духа. Это люди, рожденные слабыми, смиренными и податливыми, которые никогда не ценили себя, всегда были готовы уступить место другим и держаться на заднем плане. Они не понимают сути прав человека, но полагают, что все так и должно быть, что каторжные работы — это именно то, что им нужно, что законы созданы мудрыми людьми и должны неукоснительно исполняться. Они признают свои кражи и хитрости и винят во всем самих себя, с сожалением отмечая, что никак не могли с этим совладать. В следующий раз — если у них будет следующий раз — они постараются изо всех сил жить честно, и, возможно, в конце концов у них все получится!

Был там крошка Дж. из бригады парикмахеров — жизнерадостный, улыбчивый, добродушный парень, отбывший невесть сколько сроков за мелкие кражи и прочие прегрешения. «Я всегда был таким проклятым дурачком, — говаривал он мне, покабривая мне подбородок. — Ребята вечно окружали меня и втягивали в какую-нибудь авантюру, а я никак не мог держаться от них подальше. Но в июле меня снова выпускают, и я твердо решил, что больше меня здесь никто и никогда не увидит! Ни за что, сэр! О, я ведь и с капелланом беседовал, и Библию читал, и все такое, и я собираюсь стать хорошим человеком. Да, сэр! Я уже погулял на славу, с этим покончено; когда ребята станут собираться вокруг меня и предлагать какое-нибудь легкое дело, я им отвечу: „Нет! Только не для Дж.“»

Ему было сорок лет, но по наивности и «невинности» (в неморальном смысле) он не отличался от ребенка; и с десятилетнего возраста он то и дело попадал за решетку. Мне довелось оказаться в передней конторе в тот момент, когда Дж. подписывал квитанции и получал свои вещи перед выходом на свободу. На нем был аккуратный деловой костюм — его собственный, а не тюремное уродство. Он был чист, гладко выбрит, сиял от счастья и весь дрожал от возбуждения. Он подписывал бумаги дрожащей рукой, поднимал и снова опускал свой туго набитый саквояж, пожимал руки с какой-то цепкой, умоляющей хваткой, словно боялся остаться один, то хихикал, то принимал подчеркнуто торжественный вид. Вокруг стояли равнодушные и презрительные чиновники — те самые люди, которые были с ним суровы и жестоки, а также те, кто был к нему не столь строг.

День выдался яркий, прекрасный, залитый солнцем; Дж. подхватил свой саквояж, зашагал по коридору и вышел на вольный воздух. В его осанке сквозило мужественное упорство и решимость, однако под ними легко угадывались симптомы тревоги. Он дал зарок быть пай-мальчиком, но сможет ли он сдержать этот зарок, когда «ребята возьмут его в оборот»? Я от всего сердца пожелал ему удачи. Прошло полгода, и Дж. пока еще не вернулся в тюрьму, насколько мне известно. Но шпионы следят за ним, и он не будет в безопасности, пока не умрет.

Человек, с которым меня часто сводил случай, носил имя Х., он был взломщиком сейфов, или, как здесь говорят, еггом.

Когда надзиратель водит по тюрьме группу посетителей, он отзывается о взломщиках сейфов зловещим тоном, так, будто они представляют собой каких-то смертоносных чудовищ, на которых едва ли можно смотреть без риска для жизни. Но взломщики сейфов в массе своей — лучшие люди в тюрьме; у них есть свой кодекс чести и твердость характера. На свободе они взрывают сейфы и проворачивают прочие рискованные дела; и они будут стрелять на поражение в тех редких случаях, когда решается вопрос: либо их жизнь, либо жизнь другого человека. Они поступают так, потому что знают, что такое тюрьма, а также что такое тюремные шпионы на воле. Но они пощадят вашу жизнь, если представится такая возможность; вовсе не из человеколюбия — они ненавидят и презирают вас как человека, который был и остается безжалостным к ним, как лицемера, который либо тайный негодяй, либо стал бы им при наличии смелости или поддавшись искушению. Они щадят вас не из милосердия, а из холодного расчета: убивать — скверное дело, рано или поздно оно приведет убийцу к насильственной смерти.

Большинство взломщиков сейфов — люди выше среднего ума, а порою и весьма образованные; они не родились вне закона; но если вам удастся разговорить их о них самих, вы, как правило, обнаружите, что они перенесли столько лишений как в тюрьме, так и на воле, что этого хватило бы, чтобы превратить в преступника святого. Большинство людей под тяжестью таких испытаний ломаются и либо умирают, либо теряют дух; взломщики сейфов выжили, и их дух остался несокрушимым. Они пользуются наивысшим авторитетом среди товарищей по заключению; начальник тюрьмы и надзиратели их боятся. Под этим я подразумеваю, что они опасаются применять к ним строгости без хотя бы внешне правдоподобного повода; ибо взломщики сейфов прекрасно знают правила, и хотя они безропотнейшим образом сносят самые суровые наказания, если для них есть формальные основания, проявлять беспринципное вольность, с которой мирятся менее осведомленные или более трусливые заключенные, по отношению к ним небезопасно.

Взломщики сейфов стоят друг за друга горой; у них развито чувство корпоративной солидарности, и если, как это случилось прошлым летом в Атланте, запасы продовольствия скатываются фактически до уровня голодного пайка как по количеству, так и по качеству, они выступают вперед — как сделали это тогда — в качестве защитников остальных заключенных; они открыто протестуют, их невозможно запугать или задобрить лестью, и они отправляются в карцер все как один. И они не выйдут оттуда до тех пор, пока начальник тюрьмы не явится к ним с обещанием улучшений. Начальник тюрьмы обещает улучшения не потому, что сам их жаждет, а потому, что боится скандала из-за тюремного бунта — вещи крайне неприятной, когда ты позиционируешь себя руководителем образцового заведения; да и легкомысленная публика, готовая терпеть иные формы жестокого обращения с заключенными, испытывает угрызения совести при мысли о том, что их морят голодом, особенно когда на содержание этих людей взимаются налоги с целью обеспечить их здоровой и достаточной пищей.

Что касается моего друга Х., у меня нет здесь места для того, чтобы полностью рассказать его историю или даже обрисовать ее вкратце; она ужасна. Возможно, когда-нибудь в другом месте мне удастся изложить ее целиком. Сейчас я скажу лишь одно: некогда он провел три года в каторжной тюрьме с системой сдачи заключенных внаем, где собраны все мыслимые и немыслимые ужасы, какие только существовали в тюрьмах столетия назад или сегодня; людей там убивают переработкой и наказаниями в рабочем порядке, и лишь немногие выживают после такого обращения так долго, как Х. За все три года он лишь однажды произнес вслух три слова; за это его наказывали так долго и так свирепо, что ужас перед пережитым до сих пор не отпускает его. Заключенные то и дело намеренно калечат себе руки в механизмах, лишь бы избавиться от каторжных мук; кровоточащие обрубки их пальцев или кистей наспех перевязывают тряпками и снова гонят к станкам. Начальник тюрьмы — сладкоречивый, благополучный негодяй, который источает лучезарные улыбки для посетителей и водит тюремную комиссию за нос самым бессовестным образом, и при этом он пользуется превосходной репутацией за те колоссальные объемы работы, которые выколачивает из заключенных. «Мои ребята просто обожают это дело, — уверяет он; — нет ничего лучше работы для поддержания человеческого счастья, сами понимаете». А затем, когда поблизости никого нет, он набрасывается на своих ребят с повадками кровожадного тигра.

Но я хочу сказать другое: когда Х. наконец отбыл свой срок и был выброшен на шумную городскую улицу, ноги его не держали, и онбрел спотыкаясь, словно дикий зверь, напуганный городской суетой и шумом. Какой-то прохожий обратился к нему, но он посмотрел на него остекленевшим взором и не смог выдавить из себя ни слова. Он блуждал зигзагами, шарахаясь от воображаемых опасностей, потеряв душевное равновесие от огромного неба, шума и движения. Он искал наименее людные улицы, однако его внешний вид и манера держаться заставляли прохожих подозрительно оглядываться на него, и в конце концов он добрался до трущоб, где снял комнату и заперся в ней с чувством глубокого облегчения. Прошло несколько дней, прежде чем он смог приучить себя разговаривать и вести себя как обычное человеческое существо. Его здоровье было подорвано, хотя от природы он был сильным и крепким мужчиной; от еды его тошнило, хотя он падал в обморок от нехватки нормального питания.

Он не мог найти постоянную работу, но перебивался случайными заработками то тут, то там. Он твердо решил жить честно, но как-то раз его случайно встретил старый приятель, оказал ему кое-какие услуги и в конце концов предложил сойтись с парочкой парней ради одного перспективного взлома. Х. попросил времени на раздумье, а той же ночью бежал из города в панике и уехал в крупный населенный пункт за сотню миль оттуда. Там ему удалось найти хорошую работу; его дух начал возрождаться; он завел полезные знакомства и почти год преуспевал сверх всяких ожиданий. В один прекрасный день он заметил на улице человека, который пристально вглядывался в него; вскоре после этого он увидел того же самого человека стоящим перед домом, где он снимал комнату; на следующее утро хозяин квартиры подошел к нему и смущенно заявил, что вынужден просить его освободить помещение — к нему должен приехать родственник, и ему нужны эти квадратные метры.

Все произошло именно так, как он опасался: детективы выследили его. Он сложил свои пожитки в чемодан и в тот же вечер уехал из города в местечко, расположенное почти в тысяче миль к западу. Там его оставили в покое на пятнадцать месяцев, и он начал жизнь в бизнесе с чистого листа. Затем местный начальник полиции вызвал его к себе и сказал: «Я не хочу действовать грубо; но лучшее, что ты можешь сделать, — это смотать удочки; мы тебя раскусили, понимаешь?» — «Но я веду честный бизнес», — попытался оправдаться Х. — «Возможно и так; но ты — жулик», — последовал ответ.

Нам ни к чему прослеживать его дальнейшую судьбу; его гнали из одного места в другое. В конце концов его поймали с поличным, когда он попытался выручить старого приятеля из беды, перенеся его саквояж из одного места в другое; в нем оказались краденые вещи из недавнего взлома. Он отделался двухлетним сроком; но на этом его попыткам исправиться пришел конец. «Честно ли, криво ли, а закончу я в тюрьме», — сказал он мне с той странной тюремной улыбкой, которая означает невыразимые вещи. «Мне осталось здесь еще два года; если выдержу, они снова меня сцапают».

Я твердо верю, что он стал бы честным и успешным человеком, если бы его оставили в покое.

Порой человеческое достоинство заключенного оказывается настолько истощено долгими страданиями, что он теряет даже жажду свободы. Он боится свободы; он не может чувствовать себя спокойно за тюремными стенами. Быть может, вы скажете, что это доказывает мягкость и гуманность тюремной дисциплины? Мне же это кажется настолько чудовищным, что я могу лишь ограничиться простой констатацией факта. Человек боится свободы, боится этого огромного, чудесного мира и своих ближних, и способен переносить то, что он считает жизнью, только в своей стальной камере. Что же вселило в него этот страх? Но наши законы не предусматривают наказания за расчеловечивание ближнего под видом законности. Раз это законно, значит, это правильно.

Я знал в нашей тюрьме человека, который провел в заключении тридцать пять лет с небольшими перерывами на свободу. Лучшей милостью, о которой он мог просить, было позволение оставаться весь день и всю ночь в своей камере, ничего не делая. Год за годом ничто другое не казалось ему стоящим внимания. Насколько это возможно для заключенного, он был хорошо образован, тих и безобиден. «Хотел бы я, чтобы какой-нибудь врач осмотрел меня и сказал, что со мной не так, — заметил он мне как-то раз. — Может, я того… с ума сошел!»

В конце концов, мир по-своему столь же суров к бывшим заключенным, как и тюрьма; возможно, он даже более жесток, поскольку сулит надежды, в которых тюрьмы отказывают. Но можно ли назвать цивилизованным мир, который довольствуется подобным обвинением?

XII

ТЮРЕМНОЕ МОЛЧАНИЕ

Сколько заключенных за последние двадцать лет отбыли свои сроки и вышли на свободу? И тем не менее что же широкая общественность знает о реальной изнанке тюремной жизни? Поначалу это меня озадачивало. Мои товарищи по заключению, с которыми я беседовал, были достаточно озлоблены и словоохотливы, разоблачая существующие порядки; однако стоило им перешагнуть порог свободы, как они погружались в странное молчание. Некоторых из них даже цитировали в местных газетах: они хвалили и отстаивали то, что всего мгновение назад клеймили позором.

Был там, например, один японский заключенный — пожалуй, единственный представитель своей нации в тех краях, — который привлек к себе внимание копиями известных картин, выполненными им для украшения стен часовни, а также проектированием задников и кулис для сцены. Я никогда не общался с ним лично и видел его лишь издалека, когда он стремительно проносился по коридору; но знавшие его люди утверждали, что он отличался особой яростью в своих диатрибах против тюрьмы и ее стражей и обещал по выходе на свободу сделать миру множество неприглядных разоблачений. Однако когда мы после его освобождения просмотрели местные газеты, то обнаружили там сердечное и недвусмысленное восхваление тюрьмы и ее администрации. Напиши его сам начальник тюрьмы, оно не могло бы быть более лучезарным и исполненным довольства.

Кроме того, сидел у нас человек, приговоренный к пожизненному заключению за убийство исключительно отвратительного свойства; к моменту нашего знакомства он находился в заключении семнадцать лет, но неизменно и последовательно заявлял о своей невиновности. Он подал прошение об условно-досрочном освобождении, и оно было удовлетворено. В то время он занимал большую камеру, где содержались еще одиннадцать заключенных, в числе которых был и я; он сильно привязался ко мне, и каждый вечер, возвращаясь с работы, садился возле моей койки, брал меня за руку и изливал мне душу — сетовал на судьбу, клялся в своей невиновности, описывал ужасы своего многолетнего заточения, делился планами на будущее после освобождения — выступать с проповедями с амвона и трибуны и убеждать мир в ужасах пенитенциарного заключения. Он был глубоко религиозен и обладал достаточным моральным мужеством, чтобы каждый вечер перед отходом ко сну опускаться на колени на глазах у всех мужчин в камере и проводить в молитве минут пять или больше. Все верили, что он был осужден ошибочно, хотя бы потому, что за эти семнадцать лет он ни разу не отступился от своих слов о невиновности, а его поведение и манера держаться в тюрьме всегда были безупречными. Это был человек мощного телосложения и сильного, впечатляющего ума; речь его отличалась простотой и убедительностью, и я говорил ему, что он, на мой взгляд, преуспеет в роли вестника тюремных беззаконий. Он выражал мне горячую привязанность и высказывал восторженные надежды относительно исхода моих собственных замыслов по привлечению общественного внимания к описываемым язвам.

Этот человек мучился в течение пяти или шести недель из-за необъяснимых задержек с выполнением обещания о его условно-досрочном освобождении, и в этот период мне ежедневно выпадала доля утешать и подбадривать его; сам же я испытывал немалый эмоциональный стресс от этого постоянного истощения моих симпатий. Каждый вечер, сидя возле моей койки, он снова и снова повторял одни и те же жалобы и предположения, вставляя в конце каждого обращения: «Это ужасно — ужасно!», пока наконец я не почувствовал, что с радостью отдал бы собственное «сокращение срока за хорошее поведение» ради того, чтобы увидеть его освобожденным без дальнейшего промедления. Я был убежден и говорил ему об этом, что задержка не может быть объяснена ничем, кроме халатности, непреднамеренной или преступной, со стороны Ладоу, председателя Комиссии по условно-досрочному освобождению, или самого генерального прокурора; бумаги были засунуты в ящик стола и забыты или проигнорированы.

Что значили мучения человека, проведшего в заключении семнадцать лет и стоявшего теперь на краю спасения или отчаяния, для высокомерного чиновника где-то там, в Вашингтоне?

Наконец, без объяснений и извинений пришел приказ об освобождении; и для меня, и для других его друзей, как и для него самого, это был день радости и благодарения. Но, помня, что он находился на условно-досрочном освобождении и потому при малейшем нарушении дисциплины мог быть вновь брошен в камеру, никто из нас не ожидал, что он рискнет обличить беззакония и обнажить страдания заключенных; мы были рады узнать, что он устроился на должность с жалованьем в двадцать или тридцать долларов в месяц с перспективой на лучшие времена в будущем и что он объявил о своем намерении разыскать истинного виновника преступления, за которое он пострадал, и заставить его во всем признаться. В течение нескольких дней одна-две местные газеты уделили ему полколонки, а затем воцарилось молчание.

Мне было отказано в условно-досрочном освобождении, и ограничения, связанные с ним, на меня не распространялись, когда настал мой собственный день свободы; и я дал короткое интервью репортеру, в котором заявил, что начальник тюрьмы непригоден для своей должности, что пища отвратительна и что наказания в карцерах и иными методами по-прежнему практикуются, хотя и тайком.

На следующий день в газетах было опубликовано интервью с моим покойным другом, в котором приводились его слова о том, что каждое мое утверждение является злонамеренной ложью, что начальник тюрьмы во всех отношениях — лучший, добрейший и самый любезный человек, каких он когда-либо встречал, что заключенные имеют всю еду, какую ни попросят, самого высокого качества, а все рассказы о лишениях и жестоких наказаниях — фальшивка и злой умысел.

Можно ли вообразить, что эти заявления действительно исходили от него? Казалось более вероятным, что эти слова были вложенны ему в уста под угрозой возвращения в тюрьму в случае их опровержения. Перед лицом такой угрозы мог дрогнуть и самый храбрый человек. Но это его заявление до сих пор остается неизменным. И независимо от того, было ли оно сделано спонтанно или под принуждением угрозы, его мотив, судя по всему, заключался в страхе перед наказанием за правду. Такова власть Системы над ее жертвами!

Это положение дел вызывает не что иное, как тошноту. Достамочно плохо уже то, что людей держат в тюрьме и подвергают жестокому обращению; но то, что правда оказывается заключена вместе с ними, заткнута и доведена до ужаса и молчания — это поистине серьезный вопрос. Нью-Йорк жалуется в настоящее время на силу коррупции в своей полицейской системе; но это кажется почти пустяком по сравнению с данным случаем, ибо в то время как полицейская мафия наживается на сотрудничестве с преступниками, которых им положено пресекать, тюремная мафия наживается на калечении или уничтожении человеческих жизней, вверенных их заботе с тем, чтобы на время оградить их от собственных дурных побуждений и тем самым по возможности исправить; а когда те выходят на свободу, она ограждает себя от разоблачения угрозой еще более страшной мести. Условно-досрочное освобождение и неопределенный приговор, созданные для того, чтобы открыть путь к исправлению заключенных, используются тюремными чиновниками для запугивания и унижения их; и если какой-либо бывший каторжник осмеливается бросить вызов этой укрепленной деспотии, немедленным ответом становится: «Кто же поверит зеку? Человек, достаточно порочный, чтобы красть или убивать, достаточно порочен и для того, чтобы лгать, и разве не очевиден злонамеренный мотив этой лжи?»

Такой ответ предъявляли и будут предъявлять мне. Среди тех, кто протестовал против заявлений в упомянутом моем интервью, была дама, с которой я никогда не разговаривал — заключенным строго запрещено говорить с посетителями — и никогда не видел осознанно, хотя, как я понимаю, она имела обыкновение сидеть на сцене во время воскресных мероприятий. Ее слова цитируют так: «Джулиан Готорн — не более чем старый ворчун. Некоторое время назад этот старик сам говорил мне, что получает еду вдоволь и не имеет жалоб на обращение с ним или с кем-либо еще в тюрьме… Когда он говорит такие вещи, как передают в новостях, его следует заставить доказать их или заставить держать рот на замке». Начальник тюрьмы Мойер собственной персоной, куда менее богатый воображением, чем эта дама, ограничился тем, что отверг все обвинения и высказался за расследование, добавив, что не держит на меня зла, верит, что я стал пешкой в руках злобных надзирателей (впоследствии уволенных), и считает моим главным мотивом стремление подзаработать немного денег. «Департамент придает мало значения этим вспышкам, — заметил он, — и я считаю излишним противопоставлять свое слово словам каторжников».

Это может показаться слабым; это просто инстинктивное бормотание людей, находящихся в расстроенных чувствах. Но Система не станет полагаться в своей защите на людей подобного сорта. В ее распоряжении имеется множество мощных сил, среди которых Секретная служба, а также благосклонные предвзятые мнения правительства и значительной части публики — лишь их часть. Любой, кто выступает против нее, может рассчитывать на то, что за всеми его движениями будут следить под строгим надзором, его почту станут перлюстрировать, а его слова, как письменные, так и подслушанные, — проверять на предмет материалов, которые можно использовать против него. И этим дело не ограничивается. Находясь в тюрьме, я выслушивал откровения многих заключенных об их собственном опыте, среди прочего — рассказ паренька из штата Мэн, осужденного за ограбление почтового отделения. Первоначально он был арестован как бродяга, и в местной тюрьме к нему подошел почтовый инспектор и обвинил в преступлении против почты. Мальчик никогда не бывал в штате, где было совершено преступление; но ему сказали, что если он признает себя виновным, то будет отправлен в Атланту на короткий срок, в то время как в случае отказа его могут продержать в тюрьме в ожидании суда целый год, а затем дать по меньшей мере шесть месяцев по обвинению в бродяжничестве. «Делай так, как я говорю, и я позабочусь о том, чтобы ты легко отделался», — сказал ему инспектор, прикинувшийся другом. Когда же он в конце концов согласился, судья назначил ему пятилетний срок, поскольку инспектор дал показания, что он является рецидивистом, замешанным во многих других преступлениях. Факт же заключался, разумеется, в том, что реальные виновники этого ограбления почты пойманы не были, но для репутации и благополучия детективов требовалось представить преступника — если не настоящего, то сфабрикованного для этой цели. Я узнал о множестве подобных случаев — это обычная рядовая практика Системы. Более того, когда этот невинный юноша отбудет свой срок, он отныне станет человеком с клеймом — «закоренелым преступником» с компрометирующим его досье; и его в любой момент смогут вновь арестовать по общим основаниям. Ему не дадут возможности заработать на честную жизнь, и было бы поистине удивительно, если бы его обиды, не говоря уже о пустом желудке и безнадежных обстоятельствах, не сделали из него подлинного преступника в скором времени. Очевидно, что между тем такой человек эффективно заклеймен молчанием; если его спросят, является ли тюрьма раем, он горячо ответит утвердительно, хотя всем своим телом и душой знает ее как ад. Ибо если, совершив хулу на Святую Систему, он будет возвращен в ту камеру, откуда пришел, каждое слово его опрометчивого откровения обернется против него пытками и страданиями.

Пытаюсь ли я отомстить Системе за личные унижения и дурное обращение; или же я являюсь пешкой и орудием злонамеренных негодяев — заключенных, надзирателей или десятников, — которые пичкали меня ложными утверждениями ради удовлетворения собственной мести? Я уже говорил, что со мной никогда не обращались сурово ни у кого из тюремных чиновников, а после первых двух месяцев мне были предоставлены послабления, выходящие за рамки обычной тюремной практики. В течение моих первых двух месяцев, правда, казалось маловероятным, что я смогу дожить до конца своего срока, поскольку меня держали на работе в подземном помещении без вентиляции и какого-либо иного света, кроме искусственного, которое было пропитано трубами водяного отопления, обеспечивавшими здания теплом и энергией. К тому же я был не в состоянии есть тюремную пищу и медленно погибал от нехватки еды. Я никогда не жаловался на такое обращение, ибо оно было частью обычного тюремного распорядка; но когда последствия этого стали заметны в моем внешнем виде, меня перевели на диету из овсянки и молока по утрам и вечерам и разрешили прогулки на свежем воздухе. В этот период я добровольно обходился без обеда, не желая отравлять себя прогорклым жиром и отходами, подававшимися под этим названием; однако я извлекал максимум пользы из простой, но питательной молочной диеты, хотя ее количество было недостаточным; и я до предела улучшил свои привилегии нахождения на свежем воздухе, помимо того, что неукоснительно придерживался режима ежедневных гимнастических упражнений; так что, когда меня выпустили на свободу по истечении шести или семи месяцев, я находился в физической форме, ничуть не худшей, чем при поступлении. Мне никогда не отказывали в разрешении писать «особые письма», и мое общение с начальником тюрьмы и его заместителями, хотя и было всегда столь редким и кратким, насколько я мог это устроить, неизменно носило вежливый и улыбчивый характер. Причины всего этого я получу возможность обсудить позже.

Столько насчет «ворчуна». Что до того, будто меня сделали пешкой злоумышлявших лиц среди низших чинов и моих товарищей по заключению, — помимо кратких ответов на задаваемые мне вопросы, я никогда не общался с первыми и никогда не слышал и не произносил с ними ни слова, отражавшегося бы на тюремном управлении. Но как насчет моих товарищей по заключению?

Они окинули меня пристальным и тщательным взглядом с самого начала; и ни у каких инквизиторов нет более чуткой интуиции и большей быстроты в подозрении двурушничества, чем у них. Мой внешний вид, моя осанка, моя речь, мои связи, обращение со мной — все подверглось их scrutiny и обсуждалось на том тайном суде, который устраивают заключенные. Не сразу и не легко удостаивали они меня чести своего доверия. Я мог оказаться шпионом, засланным извне, или осведомителем, выращенным внутри, либо же человеком равнодушным или болтливым. Но когда они все же решались довериться мне — когда меня избирали членом «внутреннего круга», как выразился один из них, — у них не оставалось никаких оговорок. От меня не требовалось делать громких заявлений, давать клятвы, да и я сам не напрашивался на откровения. Они подходили ко мне свободно, и либо с помощью с трудом выведенных чернилами или карандашом писем, написанных на краденых клочках бумаги в плохо освещенных камерах, либо посредством осмотрительной устной речи, пробормотанной мне на ухо на бейсбольной площадке в субботу после полудня, они раскрывали свои долго хранимые и тяжкие факты. «Я бы не стал лгать вам, мистер Готорн, — какой в этом толк? Это же обернется против меня!» Но я слушал надломы и дрожь в их голосах, спешное и неловкое возмущение, страстное выстраивание ничтожных деталей, унылое, апатичное перечисление грязных или жестоких злодеяний, безнадежность, снова пытающуюся надеяться. «Если бы только они прислали нам инспектора, который не обедал бы вечно с начальником тюрьмы, не катался с ним пировать на его авто и не принимал слова надзирателей на веру против наших — парня, который засучил бы рукава и оценил все независимо!» Их пожелание не исполнилось в мое время; инспекции были фарсом и скандалом. Существовало предание об одном инспекторе, который действительно кое-чего добился — который казался думающим о своем долге, а не только об отменных обедах и увеселительных поездках, — но это было давно. То, что он никогда больше не повторял свой визит, казалось бы, указывало на то, что его доклад сочли неудобным.