«История моей жизни. Тома 4-6»

«Леди Браунлоу подошла к нашему столу. “Я пришла присоединиться к вашему разговору”. — “Ну, вы его прервали”, — сказал лорд Б. — “Однако я принесу вам эту историю. Человек в иностранном отеле взял с собой в постель заряженный пистолет. Вскоре он увидел ужасную деформированную руку, размахивающую в ногах кровати. “Если ты не уйдешь, я выстрелю”, — крикнул он. Она не ушла, и он выстрелил. Это была его собственная нога”».

«Это было воскресенье, но я не пошел в церковь и гулял с леди Лотиан по залитым солнцем зеленым полянам и рыжим осенним лесам. Дом имеет огромную протяженность фасада, а позади него возвышается часовня, подобная большой церкви. “Можете ли вы сказать мне, в какой части этой деревни живет лорд Браунлоу?” — спросил американец, когда приехал в Эшридж. Вечером мы отправились на службу в часовню через великолепную оранжерею с длинными свисающими гирляндами ипомеи. Было много прихожан и пение. Два стекла Гольбейна напоминают о том, что Эшридж был дворцом Эдуарда VI и Елизаветы в юности, но она ненавидела его».

«Мы знали, что вы скажете, если найдете рисунки леди Уотерфорд разбросанными повсюду, — сказала леди Браунлоу, — поэтому мы усердно работали, чтобы развесить их за день до вашего приезда”. И они смотрелись вместе величественно, и такое разнообразие — высшее запустение Агари, самоотречение в покаянии Блудного сына, гордый Отелло, прекрасные прыгающие, скачущие дети».

«Миддлтон, 9 декабря. — Очень приятный визит к лорду и леди Джерси. Местность отвратительная, но дом приятный и удобный, а большой новый бальный зал увешан множеством прекрасных портретов — первый герцог Бекингем работы Митенса и Ван Сомера; Фрэнсис, графиня Джерси, любимица Георга IV, которую послали встречать королеву Каролину и которая убедила ее есть лук — “Нет ничего, что король любит больше, чем запах лука”, — и Сара, графиня Джерси, королева Алмакса, огромная благородная картина работы Лоуренса. Рядом с деревенской церковью находится построенная ею поминальная часовня с ее гробницей, копией гробницы Сципиона в Риме, и прекрасными медальонами ее дочерей, Сары, принцессы Эстерхази, и леди Клементины Вильерс. Говорят, что купель была купелью Эдуарда Исповедника в Айслипе, но она готического, а не саксонского периода».

«Разговор зашел о Кристин, леди Сэй-энд-Сил, у которой было три мужа. Когда она тайно вышла замуж за первого, она взяла быка за рога и сказала отцу за обедом: “Отец, я замужем!” — “Ну, дорогая, но, по крайней мере, подожди, пока Томас выйдет из комнаты”. — “Нет, отец, Томасу не нужно выходить из комнаты, ибо Томас — это человек, за которого я вышла замуж”».

Моя домашняя жизнь в этом году была очень тихой и не отмеченной событиями, только моими книгами. Семья Эджуорт передала письма Марии Эджуорт в руки Лайонела Холланда, ныне издателя, и попросила его найти редактора. Он попросил меня принять эту должность — конечно, не прибыльную, так как я получил за нее всего пятьдесят фунтов, а вся большая прибыль от книги досталась издателям. Я сначала возражал, но в конце концов взялся за это и заинтересовался работой, а также простым, высокоморальным, бескорыстным характером леди, чьи письма я отбирал; и книга сразу стала популярной и разошлась очень большим тиражом.

Но «Жизнь и письма Марии Эджуорт» были скорее второстепенным делом. Большая часть моего времени была отдана «Гурнеям из Эрлхэма», что дало мне много очень тяжелой и тревожной работы. Я не мог не чувствовать, когда я атаковал шахты и горы самоанализа в форме религиозных дневников, которые каждый из братьев и сестер Гурней оставил после себя, насколько я был не приспособлен для этой задачи, как мало я мог проникнуть в их чувства. Действительно, Кэтрин Воган написала мне: «Ты недостоин даже развязать ремни обуви этих святых», и я полностью согласился с ней. Тем не менее, в красоту их поступков, их преданных и бескорыстных жизней я мог полностью проникнуть, и когда своеобразный шибболет тех времен отсеивается из их слов, они сказали очень много такого, что было прекраснее и трогательнее всего. Работа свела меня со многими хорошими людьми. И Гурнеи все еще, как и в ранние дни Эрлхэма, наиболее либеральны ко всем, кто с ними не согласен, если только они пытаются следовать тому же Господу и Спасителю — самому дорогому другу Гурнеев старых времен, и, я думаю, большинства из тех, кто живет в настоящее время.

На Рождество я был у Галифаксов.

У. Х. Миллигану.

«Хиклтон, 28 декабря 1894 г. — Неужели это я? — говорю я себе, когда меня будят в кромешной тьме в эти зимние утра, и я спешу на рассвете через все еще темные кустарники в ярко освещенную церковь, где среди облаков ладана и воспеваемого приветствия Святых Даров я принимаю “мессу”, преклонив колени в тени большого распятия. Затем, после завтрака, утреня, то, что мы назвали бы ранней утренней службой, на которой мало молящихся; но когда она заканчивается, и вы думаете, что уходите, ничуть не бывало; раздается звук, похожий на шум моря, и мгновенно церковь наполняется — переполняется людьми — и они приходят не для того, чтобы принять Таинство, а чтобы поклониться ему! Чарли Галифакс говорит: “Как странно все возвращается. Мой дядя, юрист, который жил здесь с моим отцом и матерью и умер, когда мне было пять лет, был большим другом Ньюмана и лорда Девона, и других, кто думал так же, как они, и его прекрасные духовные письма и его религиозные сонеты остались нам. Он жаждал того, что считал невозможным; он жаждал иметь это здесь, и теперь это здесь. В то время здесь было только четыре причастия в год; он никогда не надеялся, что может быть иначе, и все же то, чего он так жаждал — чего я тоже так жаждал в детстве — все осуществилось”».

«Знаете ли вы, что когда мисс Марго Теннант (миссис Асквит) сказала Джоуэтту: “Что вы на самом деле думаете о Боге?”, он ничего не ответил на мгновение, а затем сказал: “Я думаю, все, что имеет значение, — это то, что Бог на самом деле думает обо мне”».

«У меня было много восхитительных разговоров с Чарли. Когда я с ним, я чувствую, как незаметно возношусь к небесам. Я не во всем с ним согласен, но о! я всегда люблю его. С ним, как и со всеми остальными, даже там, где я больше всего не согласен, я стараюсь никогда не говорить пренебрежительно о чем-либо, что он считает священным. Если бы это хоть что-то изменило, это заставило бы его только крепче держать плащ».

«Хатфилд, 30 января. — После визита к лорду и леди Найтли в Фоссли, в лютый холод и снег, я приехал сюда, чтобы встретить огромную компанию — Кадоганов, Айви, Хэмпденов и очень многих других. Большинство из компании катались на коньках утром, но я в полной мере наслаждался равномерно теплыми коридорами и комнатами этого огромного дома. Артур Бальфур здесь, с очаровательными манерами, совершенно не испорченный. Он остается в своей комнате и не появляется до обеда, так что получает много тихих часов для работы. Лорд Уоркворт был здесь одну ночь, самый многообещающий юноша, который нарушает молчание Перси. Лорд Роутон также здесь, и очень приятен в своем естественном потоке приятного разговора. Он говорит, что однажды спросил Дизраэли, какое самое замечательное, самое самодостаточное и мощное предложение он знает. Диззи помолчал мгновение, а затем сказал: “Довлеет дневи злоба его”».

«Дизраэли имел обыкновение говорить, что, говоря об истории, он всегда будет помнить, как пришел на завтрак к лорду Хоутону и, когда дверь открылась, услышал громкий голос Бунзена, воскликнувшего: “Современная история! Да ведь современная история начинается с Авраама!”»

«Он описывал, как герцог Веллингтон всегда все устраивал для битвы — он делал это перед Ватерлоо — а затем крепко спал в течение часа. “Как вы могли так крепко спать?” — “Ну, я же все устроил”».

«Леди Солсбери сказала, что ее массажистка постоянно ходит к Королеве. Она сказала леди Солсбери, что то, что кажется хромотой у Королевы, — это просто то, что ее ноги слишком малы, чтобы поддерживать вес ее тела. Ее руки — руки маленького ребенка».

«Она дала самое яркое описание ужасного шторма, с которым столкнулась по пути в Сен-Тропе. “Реки, знаете ли, обычно впадают в море, но тогда море впадало в реки: это был такой переворот вещей”».

«Описывая своего прадеда, лорд Солсбери сказал, что он ругался так ужасно, что его называли “Бластус, королевский камергер”».

«Я сказал, что одна из вещей, которые я больше всего хотел увидеть, — надгробие леди Энн Гримстон, находится в Хартфордшире. “О, — сказала леди Солсбери, — я отвезу вас туда на своих санях”; и она сделала это, через занесенные снегом дороги. Это самое необычайное зрелище. Леди Энн Гримстон была скептиком, и когда она лежала на смертном одре в 1717 году, ее семья очень хотела заставить ее поверить в будущую жизнь, но она не хотела. “Столь же вероятно, — сказала она, — что я воскресну, как и то, что дерево вырастет из моего тела, когда я умру”».

«Леди Энн Гримстон умерла и была похоронена на кладбище Тьюин, и над ее могилой была помещена большая алтарная гробница с огромной массивной каменной плитой наверху. Через год или два эта плита показала признаки внутреннего горения, и из самой середины ее — из самой середины ее — выросло дерево (некоторые говорят шесть разных деревьев, но зимой нельзя было разглядеть), и росло, пока за прошедшее время оно не стало одним из самых больших деревьев в Хартфордшире. Мало того, ветви дерева извивались вокруг гробницы, как щупальца осьминога, схватили ее и подняли в воздух, так что само основание гробницы теперь высоко, оно едино с деревом или деревьями, так они срослись. Затем вокруг гробницы были поставлены перила, и дерево схватило их таким же образом, скрутило сильные железные прутья, как бечевку, и их можно увидеть запутанными и скрученными высоко в ветвях дерева. Теперь были поставлены другие перила, и дерево будет вести себя с ними точно так же, как и раньше».

«Если бы это дерево было за границей, оно стало бы самым популярным местом паломничества в мире. А так его посещают тысячи — даже через снег к нему была протоптана регулярная тропа. Кладбище Тьюин проповедует больше проповедей, чем тысяча священников».

«“Я вернула мистеру Хэру самого твердого верующего в будущую жизнь”, — сказала леди Солсбери, когда мы снова вошли в Золотую галерею в Хатфилде, где сидели все гости».

«Лондон, 2 февраля. — Я обедал с двумя моими друзьями, Льюисом Гилбертсоном и Фрэнком Куксоном, которые так счастливо живут вместе в очаровательном маленьком каноническом доме первого в Амен-Корт. Гилбертсон рассказал мне, как мистер Спунер из Оксфорда, знаменитый своей рассеянностью, однажды вечером был найден блуждающим в унынии по улицам Гринвича. “Я здесь часами, — сказал он. — У меня была важная встреча с кем-то в “Тупом человеке, Гринвич”, и я нигде не могу его найти; и самое странное, что никто, кажется, не слышал о нем”. Поздно ночью он вернулся в Оксфорд. “Идиот!” — воскликнула его жена; “ведь это был “Зеленый человек, Далвич”, куда тебе нужно было идти”».

Герберту Вогану из Ллангоедмора.

«21 апреля. — Мой визит в Элтон был самым приятным, лорд и леди Кэрисфорт такие добрые, дом — кульминация комфорта, а компания — старые друзья: Найтли, Пилы, леди Толлемаш и прекрасная леди Клод Гамильтон-старшая. Затем сады и рощи совершенно прекрасны, особенно в это время —

‘When daisies pied and violets blue,

And lady-smocks all silver white,

And cuckoo-buds of yellow hue

Do paint the meadows with delight.’[530]

Но что меня действительно заботило больше всего, так это то, что я совершил свое давно желанное паломничество в Литтл-Гиддинг.

«Это самое привлекательное место, лесистая лощина на возвышенностях, с прудом и дубовой рощей. Монастырский дом исчез, но, вероятно, стоял там, где сейчас стоит фермерский дом, и откуда возвышенная тропа, ведущая к до сих пор существующей часовне, все еще видна в дерне. Древнее самшитовое дерево со стволом, как у дуба, современное старому дому, стоит на траве. Старинная современная книга в библиотеке в Элтоне сделала меня еще более знакомым, чем “Джон Инглесант”, с Николасом Ферраром, его сестрой — “высокой древней дворянкой около восьмидесяти лет, будучи матроной дома” — и с миссис Коллет и ее шестнадцатью детьми, включая семь сестер, названных в честь христианских добродетелей — Терпеливая, Веселая, Любящая, Покорная, Умеренная и Милосердная — которые проводили свои домашние часы в создании таких замечательных книг христианских гармоний».

«Для меня часовня была самого трогательного интереса, окруженная дубовой рощей — “прекрасной рощей и сладкими прогулками”, которые описывает маленькая книга. Широкая мощеная тропа ведет к двери, но посреди тропы возвышается высокая серая алтарная гробница — Николаса Феррара, полагаю — и на ее плитах есть надписи над могилами, в которых вы все еще можете разобрать часто повторяющиеся имена Феррар и Коллет. Внутри часовня выложена киотами времен Карла I, с круглыми навесами и разделена дубовыми колоннами. Внизу открытое пространство, где сестричество, которое соблюдало шесть канонических часов, “молилось публично три раза в день по порядку Книги общих молитв”, и где автор моей маленькой книги сам видел “мать-матрону со всей ее свитой, которая была ее дочерьми и дочерьми дочерей, которые с четырьмя сыновьями все время преклоняли колени в теле полупространства, все в черных платьях и круглых Монмутских шапочках, кроме одной из дочерей, которая была в сером платье монаха”. На одной стороне арки алтаря есть латунные таблички Джону Феррару, 1637 г., и Джону Феррару, 1719 г.; а на другой стороне — Сюзанне Коллет, дочери Николаса Феррара, у которой “было восемь сыновей и восемь дочерей, и которая умерла в возрасте 76 лет”; ниже этого — латунная табличка “Эми, жене Джона Феррара, 1702 г.”. А внутри находится алтарь, где с причастием Инглесант получил тишину и невыразимый мир, и жизнь, и свет, и сладость наполнили его разум; где в туманном осеннем солнечном свете и сметающем осеннем ветре само небо, казалось, открылось ему».

«Было много второстепенных реликвий тех, кто не желал этого, но их называли “монахинями из Гиддинга” — тисненая книжная обложка их работы золотыми нитями и гобеленовые футляры для хранения священных книг; а в фермерском доме — старая церковная утварь, подаренная Николасу Феррару, и чаша с надписью “Что сэр Эдмунд Сэндис завещал в память о дружбе, его друг освятил в честь служения Богу”, и на ручке — “Для церкви Литтл-Гиддинга в графстве Хантингдон”».

«Владелец собственности пришел на обед в Элтон и сказал мне, что Чарльз Фицвильям, брат лорда Фицвильями, пропал много лет назад в диких местах Америки. Когда он был на самом последнем издыхании, он увидел огни фермерского дома, к которому пробрался. Женщина из дома приняла его очень любезно, согрела и высушила его, и сделала ему немного чая. “Это пойдет вам на пользу; это Гиддингский чай: я получила его из Гиддинга”. — “Что! Гиддинг в Хантингдоншире”. — “Да”. — “Почему, это то место, откуда я родом: я Фицвильям!”»

У. Х. Миллигану.

«20 июля 1895 г. — Я уехал из Лондона, потому что все, что было интересного в сезоне, казалось, подошло к концу; но я наслаждался им до последнего, хотя, конечно, то, в чем я нахожу удовольствие, не понравилось бы многим другим. Больше всего мне нравился мой тихий письменный стол в “Атенеуме” и тишина, а не общество клуба, где никто, кроме лорда Актона и меня, кажется, не работает по утрам. Затем, после двух часов, я никогда не возвращаюсь, а вижусь с людьми в остальное время дня. Садовые вечеринки делают это восхитительным, и у меня были очаровательные дни в Остерли, в Роухэмптоне и в Сионе, где блестящие группы людей так живописны под большими кедрами. Было большим удовольствием снова быть принятым в Холланд-хаусе и обнаружить, как сильно те, кто владеет им, ценят его большой интерес и очарование. Раз в неделю время для письма прерывалось, и я ходил с группами художников в сад в Ламбете, в Уолтемское аббатство и на крышу Рекорд-офиса, откуда мы пытались рисовать собор Святого Павла и все спутниковые церкви Сити, возвышающиеся на фоне опалового неба. По вечерам было меньше интересного, и большая вечеринка в Девоншир-хаусе оставила больше воспоминаний, чем ежедневные обеды с малым количеством реального разговора. Я думаю, это Бэкон говорит: “Толпа — не компания, а лица — лишь галерея картин, а разговор — лишь звенящий кимвал, где нет любви”. Последний день, однако, обед у леди Одри Буллер был самым приятным. Он был в честь ее кузена капитана Таунсенда, героя Читрала, который дал мне самое яркое описание того, как он лежал весь день, куря за земляным барьером, со смотровым отверстием, через которое он мог стрелять в любого человека, который показывался, слыша глухой звук ответного выстрела по его барьеру впоследствии. Вернувшись в Англию, он был шокирован, обнаружив на балах одних мальчиков — “мальчиков, которые пожимают руки с движением, похожим на движение кенгуру”. Я сидел рядом с —— вдовой историка, которая говорила о других историках, особенно о мистере Фримене — как у него была голова Юпитера на теле гориллы: как он не ел, а пожирал; не было смысла ставить перед ним что-то меньшее, чем целое блюдо: как пейзаж никогда не давал ему силы осознать событие, о котором он не мог прочитать. Однажды за обедом мистер Паркер был в одном шаге от него. С ним Фримен говорил непрерывно через даму, которая была рядом с ним. Наконец наступила пауза. Дама подумала, что у нее будет свой черед. “В последнее время была очень жаркая погода, мистер Фримен”, — сказала она. “Чепуха и вздор”, — сказал Фримен. “Паркер, вы говорили”, и т. д. Его биограф упускает все его характеристики, но больше всего ошибается, говоря о нем как о типичном тевтонце, когда он был, несомненно, типичным кельтом».

«Я очень ворчал из-за того, что был обязан провести воскресенье в деревне во время моего пребывания в Лондоне, но никогда не наслаждался визитом больше, чем тем, что был у мистера и миссис Тауэр в Уилде, в Эссексе. Это всего в семнадцати милях от Лондона, но дико и очень красиво, с великолепными деревьями, восхитительным старым домом и еще более восхитительным обнесенным стеной садом, с любопытной кирпичной часовней Марии I, длинным резервуаром и акром великолепных роз. Мы ели довольно много и долго, но компания была очаровательной. Я поехал и вернулся с молодым лордом Абинджером, который мне особенно нравится».

«Как восхитительны выборы, и вопиющие, корыстолюбивые, лицемерные радикалы получают по заслугам. Знаете ли вы строки Латтрелла? —

‘Oh, that there might in England be

A duty on Hypocrisy,

A tax on humbug, an excise

On solemn plausibilities.”’

Виконту Галифаксу.

«Замок Пенрин, 22 сентября 1895 г. — Я уехал из дома в случае одного

‘Chi per lungo silenzio parea fioco,’[531]

СТОКСЕЙ.

и очень наслаждался своим временем для разговоров в отпуске. Как много восхитительных людей в мире. Я так редко вижу кого-то, о ком я не могу нисколько заботиться. Одна сторона, один аспект, кажется непривлекательным, но затем, если взять на себя труд обойти с другой стороны, обязательно найдешь что-то. Разве не Сократ сказал: “Невозможно вести тихую жизнь, ибо это было бы непослушанием Божеству”. И я уверен, что никто не может носить свои глаза с собой через множество людей, как я, не извлекая свежих уроков компенсирующих качеств, которые можно проследить у большинства, и единообразного случая всех в борьбе, которую предстоит вести, какими бы разными ни были враги, с которыми каждому приходится бороться. Я видел множество людей в Шропшире, когда был в Бантингсдейле — таком знакомом мне в далеком прошлом — на свадьбе Гертруды Перси в Ходнете. После этого я был в более тихих сценах, но о! как прекрасно, на Венлок-Эдж, той восемнадцатимильной полосе скалистого лесистого холма, которая простирается от Венлока до Крейвен-Армс, с такими прекрасными видами на богатую равнину внизу. Аббатство Венлок я видел в тот вечер, когда приехал, с его величественными руинами и любопытным монастырским домом аббата, так хорошо восстановленным в качестве резиденции Милнс-Гаскеллами. Латвич, который наняли лорд и леди Четвинд, — это очаровательный старый дом в самом центре всей красоты, и каждый день мы ездили в какую-нибудь замечательную старую усадьбу, поместье или особняк — Лэнгли, Шиптон, Стоуксей, Уайлдерхоуп, но я думаю, вам больше всего понравился бы Питчфорд, жемчужина старых черно-белых домов, хотя вы не насладились бы, как я, нетронутыми скамьями церкви, где есть гигантское дубовое изваяние Де Питчфорда XIII века. В Кондовере мы видели мисс Мэри Чолмондели, писательницу, которая выглядит как гений, чего большинство писательниц, которых я встречал, не делают. Даже в разговоре “les gens d'esprit sont bêtes” обычно так верно, как только возможно».

ПИТЧФОРД.

«Замок Пенрин был восхитителен, а моя комната с ее изысканными видами на море и горы — самая восхитительная вещь в нем. Леди Пенрин председательствует в этом великом месте со спокойствием вечного лунного света: солнечный свет оставлен ее прекрасной и импульсивной падчерице мисс Элис (Пеннант), которая заказывает множество экипажей, чтобы отвезти гостей в горы или куда угодно. И, конечно, я жаждал поехать в Огвен-Бэнк и Капел-Куриг, связанные с детством моей матери, и больше, чем когда-либо, восхищался этими грубыми дикими фиолетовыми горами, которые имеют так много индивидуального характера, что высота — вопрос совершенно второстепенный. Затем вчера мы ездили на тот остров в проливе Менай, где есть старая часовня великой святости, к которой валлийские похороны все еще тянутся по узкой дамбе, распевая свои прекрасные гимны по пути».

«Знаете ли вы, что “Гурнеи из Эрлхэма” вышли? Вам это не понравится, я думаю, и, действительно, я сам чувствую, что Карлейль был бы оправдан, сказав, что это “очень излишняя книга”. Тем не менее, я предвосхищу ваш вопрос и скажу вам, что, насколько позволяют ее возможности, это неплохая работа. Вся семья — единственный пример единства без единообразия. Пока я работал над книгой, я стал непреодолимо и очень сильно привлечен такими персонажами, как Кэтрин Гурней и Риченда Каннингем, хотя к великому фетишу семьи, самоуверенному, самовыпячивающемуся, эгоистичному Джозефу Джону, я никогда не мог питать теплых чувств. И все же потомок одного из его кузенов (леди Фрай) уверяет меня, что она была так расстроена, услышав о его смерти в детстве, что задернула все шторы в своем кукольном домике. Так что у него должны были быть свои привлекательные стороны».

«Книга, безусловно, лучше читается, чем ранние мемуары тех, кого она касается. Об этих мемуарах я услышал забавную историю на днях. Мистер Парк из Андовера, великий американский философ и мыслитель, одно время совершенно потерял способность спать. Он сказал, что долго пробовал все средства напрасно, но наконец нашел средство, которое никогда не подводило. Это было чтение ему книги, истории жизни женщины. Это всегда действовало сразу и убаюкивало его в сладостный сон. Если он нервничал, его жена брала книгу и начинала — “Элизабет Фрай родилась” — “Но, — сказал мистер Парк, — она постоянно начинает эту книгу уже два года, и я до сих пор не узнал, где она родилась, ибо с первых слов я в стране снов”».

«Вот две маленькие истории для вас. Мисс Р. рассказала мне, как епископ Винчестерский и декан Виндзорский шли вместе по улице Виндзора, когда увидели маленького мальчика, пытающегося дотянуться до звонка. “Почему, ты недостаточно высок, мой маленький человек; позволь мне позвонить в звонок для тебя”, — сказал епископ. “Да, если вам угодно, сэр”, — сказал мальчик скромно. Итак, епископ хорошо дернул звонок. “А теперь, сэр, бегите как черт”, — взвизгнул мальчик, убегая так быстро, как только мог».

«Маленькая Э. Л. была очень непослушной на днях, и не только поцарапала свою гувернантку, но и плюнула в нее. “Как ты могла быть такой непослушной?” — сказала ее мать, — “это мог быть только дьявол, который заставил тебя сделать такую вещь”. “Ну, возможно, это был дьявол, который сказал мне поцарапать ее, — ответила маленькая Э., — но что касается плевка, это была полностью моя собственная идея”».

У. Х. Миллигану.

«Гарроби, Йоркшир, 4 октября. — Великолепная погода, которая освещала Уэльс, продолжалась в Лайме, который был все еще в полном великолепии летних цветов. Я рисовал с леди Ньютон каждый день, один день в Престбери, где есть замечательная старая норманнская поминальная часовня, подобная тем, что в Бретани. Миссис Митфорд была в Лайме, и было приятно поговорить с ней о дорогой леди Эгертон, которую мы обе так высоко ценили и которая сохранила свою солнечную натуру до конца. “Как грустно видеть вас так страдающей!” — сказала ей миссис М. в ее последней ужасной болезни. “Да, — сказала она, — но ведь, знаете, я наслаждалась каждым днем своей жизни”. Думая о ней, трудно пытаться быть “doux envers la mort”, как сказал Боссюэ после смерти Генриетты Марии».

«Я поехал дальше в самую плоскую Линкольншир, в аббатство Ривсби, чтобы навестить мою дальнюю кузину, вдову дорогого Эдварда Стэнхоупа. Восхитительно видеть, как, сделав усилие сразу, ей теперь не составляет труда говорить о нем, и, действительно, о нем так часто говорят, что кажется, будто он все еще принимает участие в семейной жизни, и его веселая могила, как маленький сад, под восточным окном церкви, которую он построил, не имеет ничего печального. Как будто он перешел из этой комнаты в следующую. И все же каким восхитительным он был, каким по-настоящему милым! Меня отвезли, по моему настоятельному желанию, в Мэвис-Эндерби; но это маленькая внутренняя деревня с незначительной церковью, которая никак не могла дать никакого приливного предупреждения; так что я полагаю, Джин Ингелоу взяла имя только из-за его музыкального звучания. По пути мы проезжали мимо травянистых курганов. “Что это?” — “Остатки Болингброка — замка Болингброк”. Как Артур Стэнли полюбил бы их; и все же они среди тех вещей, которые стоит увидеть, но не стоит ехать смотреть. В другой день мы проезжали мимо остатков старого дома Эресби, который дал свое имя Уиллоуби д’Эресби, чтобы посетить величественные гробницы Уиллоуби в Спилсби. Они все из алебастра, последняя изображает мать, умершую при родах, с младенцем, который стоил ей жизни, рядом с ней в колыбели. Сэр Джон Франклин родился в Спилсби, и он и два его брата имеют памятники в церкви. Их отец был мелким фермером неподалеку, и когда его ферма разорилась, он поселился в самой деревне и держал ее магазин, бакалею по одну сторону двери, мануфактуру по другую. И, выйдя оттуда, Джон Франклин стал самым известным из тех арктических путешественников, которых Уилки Коллинз метко описывает как “людей, которые никуда не ездят и ничего не находят”. В этой поездке мы проезжали мимо Кейла, где церковная башня внезапно рухнула. “Ну, теперь, как это было? это был ураган, или почва просела, или что?” — сказала миссис Эгертон могильщику, который минуту ничего не отвечал, а затем: “Ну, мэм, было так; она просто присела и осела”».

«Дом в Ривсби был полон интересных предметов. Среди них были великолепные часы с репетиром, которые принадлежали старому лорду Стэнхоупу. Однажды ночью, когда он был поздно, человек набросился на него с пистолетами и “Кошелек или жизнь”. Всегда невозмутимый, лорд Стэнхоуп ответил очень медленно: “Друг мой, у меня нет с собой денег”. — “Нет, — сказал грабитель, — но у вас есть часы; я должен получить ваши часы”. — “Друг мой, эти часы были подарены мне очень дорогим мне человеком, и я очень ценю их. Они считаются стоящими 100 фунтов. Теперь, если вы доверитесь мне, я сегодня вечером положу стофунтовую банкноту в дупло того дерева”. И разбойник доверился ему, и лорд Стэнхоуп положил туда банкноту».

«Очень много лет спустя лорд Стэнхоуп был на публичном обеде в Лондоне, и напротив него сидел городской магнат с большим богатством и влиянием. Они приятно беседовали. На следующий день лорд Стэнхоуп получил от него письмо, вкладывающее стофунтовую банкноту и говорящее: “Это был любезный заем Вашей Светлости этой суммы много лет назад, который дал мне старт в жизни и позволил мне дорасти до того, чтобы иметь честь сидеть напротив Вашей Светлости за обедом”».

«Когда я был ребенком, “Мармион” заставлял меня страстно желать увидеть Уитби, а “Любовники Сильвии” впоследствии усилили это желание. Теперь я был там, и какое это замечательное место. Я думаю, ничто на английском, или французском, или испанском, или немецком побережьях не сравнится с ним. Первое утро было густым туманом — самым благословенным туманом. Я почувствовал предчувствие того, что произойдет. Я был уверен, где находится аббатство, и через тусклые улицы, вверх по скользким ступеням и между надгробиями кладбища, капающими от влаги, я пробрался к определенному полю, которое, я был уверен, было правильным местом, и там я ждал. Вскоре из густых туманов поднялись, купаясь в внезапном солнечном свете, величественные руины аббатства, все славные в небесах, но никакой земли не было видно. Это было как вершина Монблана, которую иногда видят, но Новый Иерусалим, в великолепии за пределами слов — “И здание стены его было из чистого золота”. А затем внезапно туман снова опустился, и оно исчезло, и через несколько минут, когда завеса поднялась во второй раз, там стояло благородное разрушенное аббатство, каждая арка и колонна отражались в водах одинокого горного озера, но это были только кости славного видения, которое было».

«Старый дом суда Чолмондели был домом аббата, и в нем находилась «Комната леди Энн», в которой, как говорили, водились привидения. Фигура, сходившая с картины над камином, была видна многим из тех, кто еще жив. Рядом был проход с подземельем-ловушкой, куда «монахини бросали своих младенцев». Все, кроме служебных помещений, было снесено сэром К. Стриклендом, а на этом месте построен отвратительный современный дом. Вниз по крутой дороге под домом сэр Николас Чолмондели имел обыкновение яростно гнать свою четверку лошадей».

«Туман был слабее весь остаток того дня, и о! как я наслаждался извилистыми дорожками на скалах, темными красными крышами, нагроможденными одна на другую, и нежными серыми далями зданий или моря».

«Здесь, в Гарроуби, я был очень счастлив с Галифаксами. Я всегда чувствую себя лучше от жизни с ними, и мне особенно понравилась духовная ее сторона здесь, где нет капеллана, как в Хиклтоне, и где службы в прекрасной маленькой часовне ведет сам Чарли Галифакс. Все присоединяются, а лакей поет славно, во весь голос. Во всем Чарли напоминает мне то, что я читал с более высоким подтекстом: «Не доктринами своими Христос завладел сердцами людей, а историей своей жизни». [535] Он обладает «при любых обстоятельствах тем верным сочетанием в моральном характере сладости и достоинства», о котором говорит Марк Аврелий. Ни на что другое не похожа та простота и цельность сердца и цели, которые так отчетливо написаны на всем, что он говорит и делает. Действие легко и естественно там, где вера столь абсолютна. «Во все времена человек, который хочет поступать верно, должен твердо верить», — было изречением Карлейля. И хотя религия пронизывает все, ни один дом не был таким веселым, как тот, где хозяин — Чарли. Какое веселье у нас было за играми по вечерам: какое удовольствие от таинственных исчезновений днем в четыре секретные комнаты, которые делают этот дом таким любопытным: какие удивительно хорошие истории были рассказаны; и хотя потеря дорогих мальчиков, которые ушли, всегда оставляет пустоту в сердцах родителей, как счастлива жизнь для детей, которые остались! «La joie est très bonne pour la santé: ce qui est sot, c’est d’être triste» [536] — это, кажется, одно из второстепенных правил действия. Место не очень интересное, но дом восхитительно полон книг и картин. В парке есть африканские коровы, японские олени, эму и кенгуру. Леди Эрнестин Эджкамб и леди Бошан здесь. Это маленькое общество тех, кто чувствует, что «мы можем не только знать истину, но и жить даже в этой жизни в самом доме и дворе Божьем»».

Джорджу Кокертону.

«Холмхерст, 9 октября. — Мое возвращение домой было омрачено тем, что я застал дорогую старую Харриет Роджерс — племянницу Ли — в умирающем состоянии в ее маленьком коттедже на территории поместья. Она едва смогла узнать меня и трогательно прошептала: «Благодарю вас! Благодарю вас!». Как и у многих других людей, которых я теперь видел входящими в тень смерти, не было ни страха, ни радости; сила душевных переживаний, казалось, иссякла. Вчера, пока я был с ней, она умерла, переступив барьер совершенно безболезненно. И все же какая перемена для нее! В этом всегда есть нечто внушающее благоговейный трепет».

‘And her smooth face sharpened slowly,’

— это строка из «Леди из Шалот», которую Теннисон впоследствии удалил, так как она давала слишком болезненный образ смерти; но это именно то, что происходит. Сегодня я чувствую это — да, странно видеть ту же фермерскую и садовую жизнь, в которой она была заинтересована и принимала участие, продолжающуюся так же, и что ее роль в ней должна быть так внезапно закончена — оборвана. Как она, должно быть, жаждет рассказать теперь, что она чувствовала в тот знаменательный момент. Я в точности как человек в «До сих пор» — «Я не могу перестать ожидать, что она войдет и обсудит все это. Кажется, будто она не могла ничего сделать, не рассказав людям, как! — Но что ж, смею сказать, — если не грешно думать об этом, — к этому времени это уже наполовину рай».

«Нужно умереть и отчитаться о своей жизни, вот в чем вся простота великого урока болезни. Сделай как можно скорее то, что должен сделать; вернись к порядку, подумай о своем долге; приготовься к отъезду; вот что кричат совесть и разум». [538]

«Моя «Северо-Западная Франция» теперь готова к выходу. Это был огромный труд, по сравнению с которым «Герни из Эрлхэма» — как капля в реке; но я не сомневаюсь, что последнюю будут читать больше, и, конечно, больше рецензировать, ибо едва ли кто из англичан знает Францию достаточно хорошо, чтобы критиковать ее описания. У меня готова еще одна маленькая книга — «Биографические очерки», — которая наверняка встретит массу нападок, но, тем не менее, не заслуживает их. В ней я попытался дать такой портрет Артура Стэнли, который мог бы заставить людей полюбить его как друга, в то время как они будут остерегаться следовать за ним как за наставником».

XXX ВО МНОГИХ МЕСТАХ

«Вся ценность и смысл жизни заключаются в единственном чувстве совести — долге». — Фрэнсис Энн Кембл.

“Do weel and dread nought though thou be espyit;

He is little gude worth that is not envyit:

Take thou nae heed what tales man tells;

If thou would’st live undeemed, gang where nae man dwells.”

—Sir Walter Scott in Orloff Davydoff’s Album.

«Истинное счастье можно обрести только через преданность воле Божьей. Стремясь к всеобщему благу — высшему благу для всех. Жизнь может быть по-настоящему счастливой не тогда, когда мы в экстазе, а когда мы поступаем правильно». — Томас Купер, «Мысли в восемьдесят лет».

“Let nothing disturb thee,

Let nothing affright thee—

All passeth:

God only remaineth.

Patience wins all things;

Who hath God lacketh nothing:

Alone God supplieth.”

—St. Theresa’s Bookmark.

Как бы я ни наслаждался своим маленьким домом в Холмхерсте, как бы дорог мне ни был каждый его уголок, я никогда не чувствую, что хорошо оставаться там слишком долго зимой в одиночестве. Летом сама природа может дать достаточно общения; но когда земля мертва и скована морозом, тишина в долгие часы после заката становится почти ужасной, и я все больше чувствую, что поздняя осень и зима — лучшее время для визитов.

Виконту Галифаксу.

«Холмхерст, 25 ноября. — Я получил большое удовольствие от визита мистера и миссис Каммингс, американцев, которые были так добры к нам во время нашего ужасного обратного пути из Италии в 1860 году, и из которых жена, по крайней мере, настолько умна, что страдает — как однажды сказала миссис Кембл о ком-то — от запора своих талантов. Они приехали сюда прямо из Хаворта, очень впечатленные его суровым запустением, — «что кто-то может иметь хоть какую-то надежду или с нетерпением ждать будущей жизни на вершине холма Хаворт — это не что иное, как чудо». Они устроили там музей Бронте, в основном полный рисунков Брэнуэлла, представляющих большой интерес, главным образом военного характера. Знали ли вы, что мистер Николс надеялся стать настоятелем, когда умрет мистер Бронте? Но это было отдано на выборы, и он был непопулярен, и это обернулось против него. Он все еще живет в Ирландии, куда увез все памятные вещи Бронте, которые ему были дороги. Остальное было продано с аукциона, и мясник, пекарь и торговец свечами из Хаворта купили их. Секретарь показал миссис Каммингс кое-что из нижнего белья Шарлотты, деликатно помеченное ею самой ее инициалами C. B., и ее свадебные туфли из какого-то серого материала в тон платью. Он часто видел, как она и ее сестра выходили из дома и шли через маленькую калитку сзади к пустошам, которые в Хаворте травянистые, а не вересковые. После того как Шарлотта вышла замуж, мистер Николс не позволял ей писать. Его ум был самого узкого круга, и он не одобрял романов, и когда она была заперта в этом одиночестве, и все ее тайные мысли были тоже заперты и никогда не могли выйти в письме, она — умерла».

НА ПРОГУЛКАХ, ХОЛМХЕРСТ.

«Миссис Каммингс говорит, что нам не понравилась бы Америка; «это страна совершенно без перспективы; для этого нужно обратиться к индейцам и иезуитским миссионерам». Она описывала мисс Луизу Олкотт, [539] известную писательницу. «Она жила со своим старым отцом, прекрасной матерью и тремя сестрами. Они имели обыкновение писать маленькие рассказы. Однажды ее сестры сказали: «Луиза, ты должна написать что-то большее, чем это». — «Я бы написала, но не могу сделать это здесь», — ответила она. Тогда сестры сложили свои маленькие сбережения, продали несколько вещей, и Луиза отправилась в Бостон. Там она зашла к Робертсу, издателю всех американских хороших вещей, и сказала: «Я хочу написать рассказ». — «Очень хорошо, — ответил он, — какого рода вы возьмете?» — «О, я не могу ничего выдумать, — сказала Луиза, — я могу только писать то, что знаю». — «О, вы можете просто писать то, что знаете, — сказал Робертс, — тогда не стойте здесь, разговаривая; идите немедленно и начинайте». Итак, она пошла, жила одна и писала, и через пять недель принесла ему своих «Маленьких женщин». Он взял их и сказал: «Приходите завтра». И когда она пришла на следующий день, он сказал: «Что ж, я возьму ваш рассказ и предложу вам одно из двух: либо вы можете взять за него двести долларов сразу, либо можете рискнуть». — «Но что бы вы сделали на моем месте?» — спросила мисс Олкотт. Робертс сказал, что никогда в жизни не попадал в такое неловкое положение, но сказал правду и ответил: «Я бы рискнул». Она так и сделала, и вскоре после этого ему пришлось заплатить ей 10 000 долларов. [540] Позже она написала «Маленьких мужчин», но это не имело такого успеха; мальчики не берут книги в постель, как девочки».

««Я люблю плакать, — сказала миссис Каммингс, — но тогда у меня должен быть кто-то, кому я могу поплакаться. Я плакала маленькой девочкой, потому что думала, что моя мать может умереть, но больше всего я плакала, потому что думала, что тогда мне некому будет поплакаться». Мисс Олкотт сказала ей: «Дорогая моя, я бы не возражала против смерти, если бы не похороны».

««Мистер Теннисон был очень груб и неотесан, — сказала миссис Каммингс, — но умер он хорошо — читая свою маленькую книжку при лунном свете: он действительно не мог бы сделать это лучше».

««Луиза Пейсон, которая написала «Дочь пастора» и многие другие книги, [541] не хотела говорить «спасибо», когда была маленькой девочкой. Ее отец, суровый священник, наказывал ее разными способами, но толку не было — она говорила, что не может. И вот, наконец, в пять лет он выставил ее за дверь поздно зимним вечером. Он занялся своими делами, забыл о ней, полагаю; но ее мать была в агонии, и она молилась за своего ребенка со всем духом, который был в ней. Наконец она не смогла больше выносить этого, приоткрыла дверь, и тогда услышала маленький плач: «Я не могу сказать спасибо: я не могу сказать спасибо». Чем все закончилось, я не знаю, но во всяком случае Луиза не умерла и дожила до того, чтобы писать книги».

«Это несколько отрывков с чайного стола в Холмхерсте».

Герберту Вону.

«Викариат Кингстон, Уэрхем, 10 ноября. — Вам бы понравилось поехать с нами в Вул, в паломничество по следам «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», ибо там, поднимаясь у заросшего тростником берега реки, стоит старый дом с фронтонами, в который Тэсс привезли после свадьбы. Он в точности такой, как описывает Харди; [542] даже остался дощатый мост, по которому Энджел нес ее во сне к каменному гробу в аббатстве Биндон. Две старые картины, упомянутые в книге, действительно висят наверху лестницы, и считается, что дама на одной из них задувает свечу любого, кто осмелится подняться по лестнице после полуночи. Вся округа полна воспоминаний о д’Эрбервиллях, и многие из тех, кто еще жив, свидетельствуют, что встречали их призрачную карету с четверкой лошадей и форейторами. Семья все еще существует в Кингстоне как — Толлерфилд!»

«Прошлой ночью у нас был ужасный шторм, но такие ураганы — обычное дело в Пёрбеке. Мистер Белласи, возвращаясь домой, встретил не свою купальную машину, а свой купальный домик, который шел ему навстречу через живые изгороди и канавы. У мистера и миссис Вордсворт одним порывом ветра выбило огромную дыру в крыше; но это не имело большого значения, так как следующий порыв ветра задул стог сена на крышу и заполнил дыру. Вся капуста и другие овощи в кухонном саду часто выдуваются из земли и собираются в кучу в углу, а однажды те, что были в саду приходского дома, были все выдуты в церковную паперть».

Виконту Галифаксу.

«Элведон, Тетфорд, 14 ноября. — Весь путь обратно из Дорсетшира я проделал ради удовольствия встретить здесь (у лорда и леди Айви) герцогиню Йоркскую; но этому не суждено было сбыться, так как предстоящее событие считается слишком близким, чтобы она могла безопасно путешествовать. Герцог здесь, очень непринужденный и приятный, действительно очень милый принц и вполне симпатичный. Он никогда не опаздывает ни на минуту — великое качество для принца, и, вероятно, благодаря морской дисциплине. Он много говорит и говорит хорошо, но на самом деле у принцев нет шансов — совсем нет — в разговоре, так как никто никогда не противоречит им, как бы сильно они ни были не согласны; никакие темы не обсуждаются, кроме тех, которые они выбирают сами, и самые обычные банальности из королевских уст слушают так, будто это пророчества».

«Ничего более отвратительного или раздражающего, чем быть принцем, конечно, нельзя себе представить. Такой утомительный круг скучнейших обязанностей и болезненных «удовольствий», как будто их жизненная работа — жить в нем, как на беговой дорожке. Затем, каждый недостаток манер, тем более поведения и характера, комментируется, муссируется и преувеличивается. Мне было бы жаль любого принца, но мне действительно ужасно жаль этого, так как он был бы очарователен и мог бы быть чрезвычайно счастлив, если бы несчастье его рождения не обрекло его на суровое и жалкое существование принца, в котором все мелкие недостатки остаются неисправленными, потому что на них не указывают, хотя я верю, что такой настоящий друг и прекрасный характер, как, например, лорд Каррингтон, всегда заметил бы любой недостаток, достаточно серьезный, чтобы иметь значение либо для страны, либо для королевской семьи».

«Я приплыл сюда в роскошном салон-вагоне специального поезда, но чувствовал себя довольно неловко, потому что, в то время как все остальные члены группы были в интимных отношениях, обращаясь друг к другу по имени, я никого из них раньше не знал, кроме лорда Роутона, который, однако, всегда очень добр и приятен. Но мне было интересно увидеть тех, кто так часто является частью королевского круга, и они мне все понравились, особенно и чрезвычайно лорд и леди Каррингтон; но ведь — все их любят!»

«Интересно, знаете ли вы этот дом в Элведоне. Он принадлежал Далипу Сингху, и он пытался сделать его внутри похожим на индийский дворец. Большая часть его декора все еще сохранилась, и нежная белая лепнина производит красивый эффект, когда смешивается с группами высоких пальм и цветущих растений. В остальном дом (с любезнейшими хозяевами) почти пугающе роскошен: такие массы орхидей, электрический свет повсюду и т. д. Однако противовесом в другую сторону является электрическое пианино, которое продолжает колотить само по себе с настойчивостью, которая совершенно отвлекает. По вечерам из Лондона привозят поющих мужчин и танцующих женщин, которые должны развлекать королевского гостя».

«Вы, вероятно, знаете, что это место — самая удивительная охота в Англии. Почва настолько плохая, что ее не стоит возделывать, и сельское хозяйство было заброшено как плохое дело. Дичь оказалась гораздо более прибыльной. Бесплодные каменистые поля пересекаются через равные промежутки поясами елей; живые изгороди, где они существуют, сделаны из низкорослой шотландской сосны; и посажены акры густого ракитника. Каждый день я выезжал с группой на обед, и мы встречали охотников в палатках, разбитых в разных частях пустыни, где уложены дощатые полы и приготовлен роскошный банкет с серебром и цветами. Количество убитой дичи почти невероятно, и королевский герцог подстрелил больше всех, действительно, я полагаю, благодаря тому, что он очень хороший стрелок, а не, как это часто бывает на королевских охотах, из-за того, что птиц гнали в его сторону».

«Большая фигура в этой компании — адмирал Кеппел, любезнейший, самый обходительный и самый привлекательный из старых джентльменов, настолько обаятельный, что среди дам всегда идет соперничество за то, кто будет гулять с ним, а среди мужчин — за то, чтобы услышать его истории. Он рассказал мне, как его отец впервые направил его на морскую карьеру, и, пока он обсуждал это в Холкомбе, заставил его сесть в то же кресло, в котором он обсуждал ту же тему с Нельсоном, когда тот направлял его».

«Он описал молитвы в Холкомбе в воскресный вечер в своем детстве. После обеда мужчинам разрешалось час или два посидеть за вином. Затем звонил молитвенный колокол, и они все входили. После этого старый слуга оставался, чтобы поднять тех, кто не мог встать с колен, и по очереди относил их в постель, когда они были слишком пьяны, чтобы идти самостоятельно».

«Он помнил, как Чарльз Джеймс Фокс шатался по коридору в Холкомбе, беспомощно падая из стороны в сторону. Его отец следовал за ним, а он следовал за отцом, который все восклицал: «Боже мой! пьян! Боже мой! опять пьян!», ибо выражение тогда еще не вышло из употребления».

«Он сказал, что нынешний лорд Лестер и его отец поженились с разницей ровно в сто лет».

У. Х. Миллигану и в Журнал.

«27 ноября, замок Хорнби, Бедейл. — Я приехал сюда вчера. В замковом омнибусе, когда я сел в него на станции, было несколько человек, из которых величественный, похожий на льва старик оказался мистером Байардом, американским послом. Когда мы прибыли, было темно. Мы нашли герцогиню (Лидскую), высокую, грациозную и очень располагающую в манерах, как, впрочем, и всю семью, в благородном зале, сводчатом наверху, с бюстами в верхних нишах, как в залах римских дворцов, и выходящем (при дневном свете) во двор, который очень живописен и любопытен».

«Леди Хэрвуд здесь, миловидная и очень бледная, с приятной дочерью, мистер и леди Элис Шоу Стюарт и несколько молодых людей. Мистер Байард спустился к обеду очень довольный книгой, которую нашел в своей комнате, — «Жизнь Агриппины», — в которой тревожно спрашивается: «Что нового из Армении?», показывая, как одна и та же тема занимала разговор тогда, как и сейчас, на расстоянии девятнадцати столетий. Он сказал: «Когда плохие люди замышляют заговор, хорошие люди должны объединяться».

«Сегодня утром в библиотеке у меня был долгий и восхитительный разговор с мистером Байардом. Он дал интересный отчет о распределении земли в Америке: как резервация была оставлена индейцам, но они вымирали, главным образом из-за того, что перенимали все пороки европейцев, особенно их любовь к алкоголю. Он сказал, что они были как буйволы. Те имели обыкновение спускаться и проноситься через страну огромными стадами и пожирать все весенние продукты; а позже, в своих огромных батальонах, они проносились обратно; но теперь, скованные и запертые барьерами и заборами, они чахли, голодали и умирали; так было и с индейцами. Он описал, как после того, как несправедливая женщина опубликовала пасквиль на свою страну, [543] это привело к величайшим страданиям для рабов, которые следовали за своими бывшими хозяевами к страданиям, ранам, тюремному заключению и смерти. Одна южная леди, когда приближалась «армия освобождения», доверила все свое серебро и драгоценности своим рабам, и они вернули все это в целости и сохранности после того, как армия прошла».

«Он говорил о Banco di S. Giorgio в Генуе — «одном из самых интересных зданий в мире»; что в то время как Банк Лондона просуществовал два столетия, банк Генуи просуществовал пять: что Банк был величайшим доказательством философии наций. На него никогда не бросали тени, и это потому, что те, кто управлял им, никогда не извлекали из него никакой прибыли, только честь. Пример его полезности как архива произошел недавно, когда человек в Америке предложил мистеру Х. автограф письма Колумба. На вид оно было подлинным, но мистер Х. попросил разрешения, которое было охотно дано, сделать его фотографический факсимиле перед покупкой. В Banco di Giorgio было найдено оригинальное письмо, и при сравнении с факсимиле оказалось, что копия была поддельной. Это было особенно удачно, так как после того, как Наполеон I, «этот великий коллекционер чужой собственности», забрал архивы Генуи, хотя большинство из них было возвращено, не все».

«Библиотека в Хорнби полна интереса, но я могу вспомнить только «Роман о Розе» пятнадцатого века; первое издание Шекспира, которое досталось нынешним владельцам через Генриетту, герцогиню Мальборо, унаследовавшую его от Уильяма Конгрива; и копию «Дионисия Ареопагита» Бегира, «одноглазого писца из Брабанта» — восхитительнейшее имя — с заметками декана Колета».

«Герцогиня показала нам дом подробно и восхитительно. Семейные портреты были полны интереса, начиная с портрета сэра Уильяма Хьюитта, чья дочь вышла замуж за Уильяма Осборна, ученика, который спас ее, когда она упала с Лондонского моста, и который основал семью Лидс. На любопытной картине Хогарта «Опера нищего» герцог Болтон изображен наблюдающим за игрой Полли Пичем, на которой он впоследствии женился: картина здесь, потому что сэр Кониерс д’Арси, предок дома, также изображен. Мистер Байард был рад найти портреты жены седьмого герцога, которая была мисс Кейтон, одной из четырех красивых американских сестер. [544] Герцогиню позабавило, что я никогда не слышал о «Годолфинском арабском», предке череды знаменитых скаковых лошадей. [545] В одной из комнат находится миниатюрная прялка мадам де Помпадур; в другой — кровать с такой великолепной вышивкой, что когда леди Мэриан Элфорд была здесь, она не могла встать, глядя на нее».

«29 ноября. — За завтраком, за одним из нескольких маленьких круглых столов, мистер Байард приятно говорил о могиле на кладбище в Нюрнберге. Это одно из железных надгробий Адама Крафта, и на нем нет имени. К нему прикреплен человеческий череп, изысканно смоделированный, с челюстью, которая открывается и закрывается. На лбу — бронзовом лбу — есть белое пятно из какого-то другого металла. История в том, что владелец этого черепа был очень несчастлив в браке. Его страдание выгнало его из дома, выгнало в очень плохую компанию, и он опускался все ниже и ниже. Однажды он внезапно умер и был похоронен; но вскоре после этого его семья начала подозревать неладное, и его эксгумировали. Сначала его тело, казалось, не несло никаких свидетельств, но затем, во лбу, под волосами, был найден большой гвоздь, забитый до рукоятки, забитый так точно, что крови не было. Все верили, что это сделала его жена, но доказать это не удалось; его сообщники были слишком плохи, чтобы их показаниям можно было доверять. Но модель его черепа была положена на его могилу, и его жена покинула это место; она не могла продолжать существовать рядом с ним».

«Мы поехали обедать в Торп-Перро к сэру Фредерику и леди Милбэнк, у которых великолепный сад. Он полон антикварных знаний и интересов, и у него есть драгоценная коллекция старых замков и ключей. Она хорошо знает шестнадцать языков и изучает семнадцатый. Венгерский она приобрела ради его литературы. В Министерство иностранных дел пришла депеша на венгерском языке, и никто там не мог ее прочитать, но Остен Ли отправил ее леди Милбэнк, которая перевела ее сразу же. Милбэнки были очень близки с мадам Гольдшмидт, с которой жили по соседству в Лондоне. Однажды в церкви — сельской церкви — они увидели, как она вышла из своей скамьи и потрясла женщину за плечи. «Что, черт возьми, сделала эта несчастная женщина?» — спросили они, когда вышли. «Ну, разве вы не слышали, что она пела фальшивым вторым голосом».

«Хэмс, Бирмингем, 30 ноября. — Это большой дом чрезвычайного комфорта, и его владелец, лорд Нортон, который выглядит на шестьдесят, хотя ему восемьдесят два, — один из самых приятных хозяев в Англии. Гуляя сегодня утром по террасе, он сказал, что должен установить плиту, чтобы записать, как вся конституция Новой Зеландии была решена на этой террасе: то, что было устроено во время прогулок взад и вперед там, никогда не было изменено. Вид на красивые изгибы Темзы напомнил восклицание знаменитого ландшафтного садовника, когда он увидел его: «Умно!» «Это не было сделано, это естественно», — сказал лорд Нортон. Но нет, его друг не мог смотреть на это иначе, как с точки зрения садоводства, и «умно» — это все, что он мог сказать. Река была ужасно загрязнена Бирмингемом, и лорд Нортон судился из-за этого. «Должно ли удобство одного человека рассматриваться раньше, чем удобство миллионов?» — воскликнул бирмингемский адвокат на суде. «Да, — закричала оппозиция, — ибо величие английского закона в том, что миллионы не могут вмешиваться в комфорт и благополучие отдельного человека». Теперь загрязнение частично отведено на ферму по очистке сточных вод протяженностью пять миль».

«Священник здесь заботится только о трехстах душах, поэтому он держит триста цыплят и часто может пополнить свой доход, получая пятьдесят фунтов за петуха».

«Дубовая аллея ведет к церкви, являясь, вероятно, остатком Арденнского леса, следов которого еще много, но такая аллея — большая редкость. Прошлый шторм повалил несколько прекрасных деревьев. «Как странно, — сказал лорд Нортон, — что среди тысячи — миллиона — теорий, которые выдвинула наука, нет ни одной о ветре: это одно из многих косвенных доказательств истинности Библии, что наш Спаситель видел это, когда говорил: «Ветер дует, где хочет» и т. д.».

««Те, кто говорит, что о религии мы ничего не знаем, не признают, что половина религии — это инстинкт (у каждого есть инстинкт, что Бог есть), а другая половина — то, что Паскаль называет «подчинением разума»».

«Лорд Нортон хорошо знал Эллиса, сапожника, который посвятил себя исправлению мальчиков. Он говорил: «Я беру их не только для того, чтобы делать обувь; я беру их, чтобы дать им совесть». Он говорил: «Многие люди говорят, что мальчики — дураки, но они философы. Они рассуждают по ночам. Я подслушиваю их; я слышу, как они рассуждают о том, есть ли Бог». Был один мальчик, особенно, который отрицал это, который смеялся над всеми, кто верил. Однажды этому мальчику дали посылку, чтобы отнести сэру Мозесу Монтефиоре. Теперь мальчики могут воровать, но как бы много они ни делали этого, когда им что-то доверяют, они очень упорны в выполнении своего долга. Этот мальчик знал о сэре Мозесе только по его популярному имени «король евреев», и весь день он тщетно спрашивал дорогу к нему. Он нигде не мог его найти. Наступил вечер, и он был слаб от голода и усталости. Он был совсем без сил, но из последних сил закричал: «О Боже, если есть Бог, помоги мне».