«Воспоминания сэра Генри Хокинса (барона Брэмптона)»

Это было дело Хорсфорда в 1898 году на ассизах в Хантингдоне. Я говорю сейчас, спустя долгое время после события, что убийца был вполне справедливо охарактеризован газетой Daily News как величайший монстр в нашей криминальной летописи, и тем не менее даже в том деле некоторые добросердечные люди утверждали, что в своей напутственной речи я дошел едва ли не до пределов судейских полномочий. Позвольте мне сказать пару слов о косвенных доказательствах. Некоторые авторы отзывались о них как о некоем "опасном новшестве в нашей уголовно-процессуальной практике". На самом деле это чуть ли не единственные доказательства, которые удается получить при расследовании всех крупных преступлений, и они являются самыми лучшими и наиболее надежными.

Согласен, из них можно сделать ложные выводы, но точно так же можно заблудиться и в показаниях свидетелей, когда они сомнительны; однако вы неизбежно сделаете правильные выводы там, где факты не вызывают сомнений. Если допускается неверное толкование, судья обязан абсолютно категорично наставить присяжных не делать его.

Я был свидетелем множества крупных процессов по обвинению в убийстве, но не припомню ни одного, где нашелся бы очевидец самого деяния. Как же тогда доказать вину преступника, если не полагаться на косвенные улики? Косвенные улики — это свидетельства обстоятельств, фактов, которые говорят сами за себя и которые невозможно опровергнуть. У обстоятельств нет мотивов лгать, в то время как человеческие показания слишком часто являются порождением всевозможных мотивов.

История этого дела чрезвычайно проста. Подсудимый, Вальтер Хорсфорд, тридцати шести лет, был фермером из Спалдвика. Убитая, Энни Холмс, была вдовой тридцати восьми лет. Она в течение нескольких месяцев проживала в Сент-Неотсе, где и скончалась ночью 7 января. Она была замужем, но три года назад потеряла мужа. После его смерти у нее осталось двое детей: Энни и Перси. Последнему было шестнадцать лет, а девочке — четырнадцать. Подсудимый доводился покойной двоюродным братом. Пока она жила в Стоули, этот мужчина имел обыкновение навещать ее и стал близким членом семьи.

В октябре подсудимый женился на молодой женщине по имени Бесси ——. Вдова со своими двумя детьми, а также с третьим ребенком, называть которого отпрыском ее покойного мужа было бы пустой манерностью, переехала жить в Сент-Неотс в коттедж с арендной платой около 8 фунтов стерлингов в год. Подсудимый писал Энни Холмс по меньшей мере дважды.

Ближе к концу года Энни Холмс заподозрила, что беременна. Она не желала появления на свет еще одного ребенка и вела по этому поводу переписку с подсудимым.

5 января он написал ей, что приедет и уладит все дела. Женщина заблуждалась относительно своего состояния, но это ничего не меняло в отношении самого преступления. В письме далее говорилось: "Ты должна помнить, что я заплатил тебе за то, что я сделал... Больше писем не пиши, ибо я не хочу, чтобы Бесси узнала".

28 декабря он купил у аптекаря, которому был незнаком и который жил в Трапстоне, партию яда, заявив, что хочет потравить крыс. Подсудимый привел джентльмена в качестве поручителя своей благонадежности, поскольку аптекарь отказывался продавать ему яд без этого. Наконец небольшой сверток был выдан. Он был зарегистрирован в книге на имя подсудимого, и тот расписался в книге вместе с джентльменом, который его представил. Яд представлял собой смесь стрихнина, мышьяка, синильной кислоты и карболовой кислоты. Было выдано без малого 90 гран стрихнина. Он написал, что приедет в пятницу, следующую за 5 января. Нет никаких оснований полагать, что он не выполнил своего обещания. В пятницу женщина страдала от невралгии. Вечером, однако, она была в своем обычном здравии и расположении духа и занималась глажением белья до восьми часов. Она легла спать между половиной десятого и десятью, прихватив с собой стакан воды. Через десять минут маленькая девочка и ее брат поднялись наверх. Они подошли к матери, которая лежала в постели со своим ребенком. Стакан был почти пуст. Мать попросила "конфетку", которую девочка ей дала. После этого Энни легла в постель; у матери начали дергаться руки и ноги, и казалось, что она испытывает сильную боль. Был вызван доктор Тернер, так как ей стало хуже. Прибыл его помощник, доктор Андерсон, и, наблюдая за пациенткой, заметил, что симптомы указывают на отравление стрихнином. Она умирала. Прежде чем он успел добраться до аптеки и вернуться с противоядием, женщина скончалась! Та, что чувствовала себя хорошо в половине десятого, умерла до одиннадцати!

Об этом сообщили в полицию, и констебль обыскал дом. Отогнув оборки кровати, он обнаружил скомканный лист бумаги; на следующий день его отправили эксперту-аналитику. Было проведено дознание и назначено вскрытие.

Хорсфорд на дознании под присягой заявил, что никогда не писал покойной и не навещал ее.

Вечером в субботу, 8-го числа, после вскрытия миссис Хенсман и другая женщина обнаружили между матрасом и кроватью пакет с бумагами. Их также передали на анализ. Один из них содержал 35 гран стрихнина; на другом были кристаллы стрихнина. На одном из пакетов имелась надпись, сделанная почерком подсудимого: "Прими с небольшим количеством воды; это совершенно безопасно. Приеду через день-два". На другом пакете было написано: "Одна доза; принимать как велено", также почерком подсудимого.

Тело было похоронено, после чего его эксгумировали. Окружной аналитик обнаружил три грана стрихнина в тех частях желудка, которые были ему предоставлены. Доктор Стивенсон забрал другие части в Лондон, и он пришел к выводу, что в момент смерти в организме должно было находиться по меньшей мере 10 гран, тогда как смертельной для человека дозой считается уже 1/2 грана.

В защите по этому делу была одна странная особенность, с которой мне никогда не доводилось сталкиваться ни до, ни после: жалоба на то, что адвокат подсудимого подвергся "шпилькам" со стороны обвинения за то, что не представил доказательств защиты. Присяжных торжественно просили помнить, что если бы адвокат подсудимого выдвинул хоть одну йоту или титлу доказательств либо представил хотя бы один документ, он лишился бы права последнего слова в защиту подсудимого! Разумеется, последнее слово адвоката может стоить дороже некоторых доказательств; но самая малейшая "йота или титла" доказательств либо любой документ вообще, который хотя бы косвенно доказывает невиновность обвиняемого, стоят дороже тысячи последних слов самого красноречивого оратора, каких мне доводилось слушать. И я пойду дальше и скажу, что доказательства в пользу подсудимого никогда нельзя утаивать ради последнего слова. Прямой обязанностью адвоката является их предоставление, особенно когда улики настолько сильны, что никакая речь не способна спасти подсудимого. Ни одна из сторон не должна скрывать доказательства в пользу подсудимого. Я сказал присяжным:

"Мы собрались в присутствии Бога, чтобы исполнить один из самых священных долгов, какие только возможно исполнить, и я по мере своих сил помогу вам прийти к честному и справедливому выводу.

"Закон гласит, что если человек умышленно или намеренно дает либо заставляет принять смертельный яд с целью вызвать выкидыш — вне зависимости от того, беременна женщина или нет, — и она умирает от этого, преступление квалифицируется как умышленное убийство.

"Вас просили составить дурное мнение об этой покойной женщине, но она на свои скудные средства достойно воспитала детей, и не было никаких доказательств того, что она вела распутный образ жизни. Меня более чем огорчило, когда я услышал, как уважаемый адвокат — действовавший по поручению подсудимого — подверг перекрестному допросу эту бедную крошку, оставшуюся сиротой после смерти матери, с целью создать впечатление, будто покойная несчастная была женщиной беспутного поведения.

"Опять же, адвокат в нелестных выражениях отозвался об усопшей и заявил, что у подсудимого не было мотива совершать это преступление против женщины, которую он оценивал в полкроны.

"Быть может, он и впрямь не ценил ее и в грош. Вопрос вовсе не в том, во сколько он оценивал эту женщину; мы судим вовсе не об этом; но это показало, что мотив все же был.

"Я не принял в качестве доказательства заявление, сделанное женщиной в предсмертном состоянии, поскольку она могла не до конца осознавать свое положение. Вероятно, у вас не останется сомнений в том, что, кем бы ни была принята эта смертельная доза, медицинской науке известен лишь один яд, способный вызывать симптомы предсмертной агонии этой женщины. На данном этапе поражает одно: сразу после смерти дверь дома не была заперта, и пока тело находилось на кровати, там обнаружилась бумажка, не имевшая никакого значения, а впоследствии туда заходили несколько родственников. Цель перекрестного допроса состояла в том, чтобы показать, будто некий злоумышленник проник в дом и подбросил туда вещи без всякого мотива. Но кто бы ни заходил в этот дом, нашелся один человек, который туда не заходил, — человек, который прежде всех остальных был обязан проявлять к покойной уважение; и этим человеком является подсудимый. И если вы не выбросите из головы письмо о полукроне, то наверняка ожидали бы, что человек, состоявший в столь близких отношениях с бедной женщиной, придет и наведет справки о ее смерти. Он не пришел; он находился в гостинице "Фалкон" в Хантингдоне, и ему отправили телеграмму с требованием непременно явиться на дознание.

"На дознании он солгал самым бессовестным образом, ибо поклялся под присягой, что никогда не писал женщине, ничего ей не посылал и не состоял с ней в близких отношениях. Он писал ей, и если его письмо не доказывало близких отношений, то слова вообще лишены всякого смысла.

"Что касается предполагаемого почерка подсудимого на пакетах и бумагах, найденных под кроватью женщины и в других местах, я должен указать вам на следующее: вот одна бумага, на которой написано: "Прими с небольшим количеством воды; это совершенно безопасно. Приеду через день-два".

"Это было написано на желтоватой бумаге, которая, по словам доктора Стивенсона, должна была содержать 35 гран стрихнина — количество, достаточное для умерщвления тридцати пяти человек, — а указание было таково: "Одна доза; принимать как велено".

"Эксперты под присягой подтвердили, что эти надписи выполнены почерком подсудимого".

Здесь я указал на предполагаемое сходство в начертании букв, чтобы присяжные могли сами рассудить, написал ли их подсудимый.

"Если подсудимый написал слова "принимать как велено", вы должны спросить себя, что это значит.

"Кроме того, вы зададитесь вопросом, не выглядит ли несколько странным то обстоятельство, что смерть наступила именно в ту пятницу, когда он обещал приехать и навестить ее. Опять же, слово "безопасно" приобретает зловещий оттенок, если учесть, что внутри свертка находилось 35 гран смертоносного порошка, который даже в качестве крысиного яда с чем-то смешивают.

"И снова возвращаясь к мотиву, на котором адвокат защиты делал такой сильный акцент. Если у подсудимого не было мотива, то у кого он был? Есть ли на свете хоть один человек, который питался бы к ней неприязнью или имел хоть какую-то выгоду от ее смерти? Уважаемый адвокат тщательно избегал называть кого-либо; равно как не мог он предположить, что кто-то в округе обладает таким же почерком, как подсудимый. Я отброшу теорию о том, будто кто-то подделал почерк подсудимого, дабы навредить ему, и спрошу: видите ли вы хоть малейшую причину для того, чтобы кто-то другой дал женщине этот порошок?

"Есть один факт, не вызывающий ни малейших сомнений: в декабре подсудимый купил стрихнина на шиллинг. Он утверждал, что приобрел его для крыс, но никто из работников фермы не был вызван в суд, чтобы подтвердить это. Куда же делся остаток порошка?

"Где он находился в ту пятницу? Его адвокат заявил, что не может доказать алиби. Но если он был в Спалдвике после того, как заявил о своем намерении отправиться в Сент-Неотс навестить бедную женщину, он вполне мог доказать это.

"Адвокат подсудимого заявил, что обвиняемый не говорил об убийстве женщины после дознания, посчитав это излишним; он якобы не понимал "знакомого жаргона" судов.

"Знакомый жаргон судов, господа, — не совсем подходящее выражение по отношению к нашим судебным разбирательствам. Суды являются оплотом наших свобод, нашей жизни и нашей собственности. Наше благополучие действительно окажется под угрозой, если вы станете пренебрежительно называть происходящее в их стенах "знакомым жаргоном".

"Вопрос заключается в том, была ли вина подсудимого доказана с достаточной для здравого смысла убедительностью, чтобы заставить вас по совести уверовать в его виновность. Если это так, ваш долг перед Богом, долг перед обществом и долг перед самими собой — заявить об этом".

Таковой была напутственная речь, подвергнутая нападкам со стороны гуманистических сторонников подсудимого. Если судья не имеет права разбираться в заблуждениях защиты, представляя присяжным истинное направление улик, каково же его предназначение на скамье подсудимых? И именно за столь четкое определение предмета спора кто-то предложил подать петицию о помиловании на том основании, что улики носили чисто косвенный характер, а мое "напутствие шло вразрез с весом доказательств". Поистине странно полагать, будто обстоятельства сами по себе не имеют никакого веса.

Но в этом примечательном процессе был и другой странный эпизод: присяжные поблагодарили меня за те усилия, которые я приложил при рассмотрении дела. Я ответил им, что не жду благодарности, но тем не менее признателен.

Мне стало известно, что присяжные, удалившись на совещание, каждый на клочке бумаги вывели слово "Виновен" без каких-либо предварительных консультаций — достаточное свидетельство того, как они оценивали вес доказательств.

Это было последнее сколько-нибудь значительное дело, которое я слушал на выездной сессии, и если какое-либо судебное разбирательство и могло продемонстрировать ценность косвенных улик, так это данное дело. Оно сделало установление личности подсудимого и фактические выводы очевидными почти с математической точностью.

Предполагаемый очевидец мог бы заявить: "Я видел, как он писал записку, и я видел, как он дал яд". Это не прибавило бы веса доказательствам. Свидетель мог и солгать.

ГЛАВА XXXVI.

НОЧЬ В НОТТИНГЕМЕ. С момента учреждения института разъездных судей, насчитывающего ныне уже значительно больше семисот лет, поездки на выездные сессии суда были интересной и важной церемонией, сопровождавшейся великой помпой и торжественностью. Я намеревался дать собственное описание этой великой функции, но один дорогой друг, любитель живописного, прислал мне любопытное описание одного из моих собственных путешествий, и я публикую его тем охотнее, что сам не смог бы описать происходящее с его точки зрения, а если бы и смог, то рисковал бы заслужить упрек в эгоцентризме.

Когда сэр Генри Хокинс поднимался в вагон вместе со своим маршалом, он ощущал весь тот подъем, который обычно испытывает судья, отправляясь на выездную сессию.

Выездная сессия — приятное разнообразие и может стать восхитительным отдыхом, когда стоит хорошая погода, а дел немного. Я говорю не о тех северных городах, где доля судьи — каторжный труд с момента открытия заседания и до той минуты, когда он поворачивается спиной к своей темнице, а о провинциальных городах проведения ассизов вроде Уорика, Бедфорда или Окема, где судья надевает белые перчатки, улыбается большому жюри присяжных, поздравляет их с состоянием судебного календаря и удаляется в какое-нибудь поместье аристократа до тех пор, пока ему не придет пора открывать заседание в каком-нибудь ином ассизном раю, куда преступность не заглядывает.

На станции Линкольн в этот раз толпится изрядная массовка снаружи и внутри: одни одеты прилично, другие неряшливо, некоторые стоят с непокрытыми головами из уважения к судье, а иные по необходимости, но у всех на лицах выражается глубочайший трепет.

Ожидая прибытия поезда, все сердца бьются в предвкушении встречи с судьей. Увы некоторым из них! Они увидят его слишком рано и слишком близко.

Наиболее заметны тучный и солидный кучер в напудренном парике и шапке-тамошане, а также лакей с внушительными икрами. Выстроившись вдоль платформы и просунув носы между прутьями ограждения, кажется, собрались все мальчишки Линкольна — то есть те, кто не живет на вершине крутого холма Стип-Хилл; ибо на этой священной возвышенности, линкольнской горе Сион, располагаются клуатры и уединенные церковные дворы, где находятся резиденции каноников, архидиаконов и прочих духовных лиц. Вершина этой горы не общается с низиной.

На платформе — ибо был дан сигнал о том, что судейский поезд въезжает на станцию — в надлежащем порядке выстроились шериф Линкольна в полном облачении, его капеллан в полном облачении и множество других достойных сановников, подробное перечисление которых не позволяет сделать недостаток места. Все с непокрытыми головами, все неподвижны, за исключением тех грудей, что вздымаются от волнения по случаю этого события.

Хотя капеллан и шериф держат шляпы в руках, в таком воспитанном городе, как Линкольн, принято считать, что обойдется без криков

И вот под затаенное ожидание и недоумение по поводу того, Окинс ли это — кто говорит одно, а кто другое, — поезд медленно втягивается на станцию; услужливый носильщик, отобранный для этого случая, открывает дверь, и оттуда выпрыгивает — Джек.

Тогда из толпы вырывается общий ропот. "Вон он! Видишь его, Билл! — кричит один. — Вон Окинс! Видишь его? Вон он, это Окинс за тем длинным черным дьяволом!"

Насчет черного дьявола он ошибался: то был шерифский капеллан, который в следующее воскресенье произнесет ассизную проповедь в соборе.

[Как-то раз в Ноттингеме разыгралась довольно комичная сцена. Неутомимый труженик на выездной сессии, сэр Генри, казалось, обладал конституцией Вечного Жида и энергией радия. Несомненно, он проявлял куда больше терпения, чем требовалось, ибо из-за этого заседал до глубокой ночи, и ожидающие присяжные вместе с публикой спали во всех направлениях. Он один бодрствовал в зале суда.

Даже алебардщики засыпали со своими копьями в руках; судебный пристав дремал в кресле, биддели прислонялись к колоннам, поддерживавшим галерею, в то время как свидетели протирали глаза и зевали, давая показания.

Шло разбирательство дела ничтожной важности, тянувшееся с такой размеренностью, будто на кону стояла судьба империи, а не честь мясника. Один мясник оклеветал другого.

Искусство адвокатуры демонстрировали ирландец и шотландец, из-за чего английский язык превратился в настоящий винегрет из двусмысленных слов и вавилонское столпотворение звуков.

Клевета казалась потрясающей самые основы всемирного мясного дела — а именно намек на то, что истец продал новозеландскую баранину под видом шотландской говядины; на первый взгляд заявление экстраординарное, хотя его и пришлось разбирать присяжным ради выяснения смысла. Посреди этого дорогостоящего международного спора судья сохранял самообладание, время от времени подбадривая участников вопросительным тоном: "Да?" — и между тем записывая на клочке бумаги следующее, что он передал другу:

"БОЛЬШОЙ КОНКУРС НА ПРИЗ ЗА ТЕРПЕНИЕ. Хокинс Первый приз. Иов Почетное упоминание."

Немногим ранее вечером было подано ходатайство с целью выяснить, как далеко судья "займет позицию", подобно тому как проверяют колеса экспресса. Каждое колесо издавало чистый звон. Он был готов к долгому пробегу. Все дела подлежали отклонению, если стороны не являлись.

Через некоторое время его, казалось, охватило чувство раскаяния.

"Огоньку... то есть одну минуту, — произнес он после того, как текущее дело рассматривалось уже около часа. — Это дело, судя по всему, займет некоторое время; оно четвертое с конца в списке дел по общим искам, и — я хочу сказать — если джентльмены из специального жюри желают заседать до — семи часов вечера сегодня, они могут это сделать, либо могут позабавиться, сидя в зале суда и слушая это дело".

Раздалось шарканье ног и гул, напоминающий жужжание пчел.

"Джентльмены, — сказал он, — поступайте так, как вам будет удобнее. Я желаю лишь позаботиться о вашем комфорте и удобстве".

"Чертовски милое удобство, — промолвил присяжный из специального жюри, — просидеть здесь всю ночь!"

"Возвращайтесь ровно в семь, джентльмены, пожалуйста; до тех пор вы свободны".

Любой, кто знает Ноттингем и кому доводилось убивать в этом городе два томительных часа с 5 до 7 вечера, слоняясь туда-сюда по той огромной рыночной площади, поймет душевное состояние тех присяжных специального жюри, когда они предавались слышимым проклятиям.

Однако в сложившейся ситуации был элемент, который его милость не принял во внимание, а именно — корпорация барристеров.

Несколько ее членов оказались без нужды задержаны этим распоряжением суда. Их обеденный стол находился в гостинице "Джордж"; к семи часам они обязаны были находиться в суде или в его окрестностях; в семь они обедали. Они выбрали окрестности и, послав за своим дворецким, распорядились подать обед в свободную комнату судьи, поскольку второй судья уже уехал.

К семи часам обед был готов, и те, кто не был занят в судебном заседании, уселись за стол с прекрасным аппетитом и чувством восхитительного ликования.

Между тем его милость продолжал свою работу при температуре 28 градусов по Цельсию [84 по Фаренгейту]. Присяжные утирали лица, а алебардщики опирались на копья.

То тут, то там до слуха доносились звуки веселья, когда открывалась дверь.

В десять часов его милость прервался на несколько минут, и когда он шел по коридору к себе в комнату за чашкой чаю, его взору предстали несколько бутылок шампанского, дерзко выстроившихся в ряд. Он также увидел две пары ног, облаченных в желтые чулки, — это были ноги шерифских лакеев, ожидавших возможности подать карету его милости несколько часов спустя.

Эта сцена напомнила дни минувшие, и вернулись старые времена выездной сессии по Домашнему контуру. Не прерваться ли заседание и не присоединиться ли к обедающим коллегам? Нет-нет, нельзя поддаваться слабине. Он выпил чаю и вернулся в зал суда. Перекрестный допрос ирландского адвоката доставил ему мало удовольствия.

"Вы хотите, чтобы свидетель опроверг то, что он сказал в вашу пользу, мистер ——?"

"Нет, моя милость".

"Зачем же вы тогда устраиваете перекрестный допрос?"

Тут послышался обрывок старой дорожной песни.

"Вызывайте следующего свидетеля, мистер Джонс. Почему это дело не рассматривалось в суде графства?"

(Звуки веселья из столовой адвокатов.)

"Держите эту дверь закрытой!"

"Можно ли свидетелям по третьему делу идти после этого, ваша милость?"

"Я не знаю, сколько продлится это дело. Я здесь для того, чтобы выполнять работу..."

("Славный малый!" из столовой.)

"Держите эту дверь закрытой!"

"Каково ваше дело, мистер ——?"

"Это клевета, ваша милость — один мясник назвал другого жуликом; случай аналогичный нынешнему".

"Он ссылается на законные основания?"

"О нет, ваша милость". Стрелки часов приближались к двенадцати.

"Я не знаю, в котором часу ваша милость предполагает прервать заседание".

"Повторите свое ходатайство позже".

("Не пойдем мы домой до утра!" из столовой.)

"Держите эту дверь закрытой! Сколько еще свидетелей у вас осталось, мистер Уильямс?"

Мистер Уильямс, подсчитывая: "Около — десяти — одиннадцати —"

"А у вас, мистер Джонс?"

"Примерно столько же, ваша милость".

Было без двадцати час ночи.

"Я больше не намерен заседадировать кому в угоду", — произнес сэр Генри, с грохотом захлопывая книгу.

Шум разбудил судебного пристава, и вскоре после этого трубный глас возвестил о том, что суд прервал заседание — как выразился какой-то шутник — до позавчерашнего дня.]

ГЛАВА XXXVII.

КАК Я ВСТРЕТИЛ НЕИСПРАВИМОГО КАЛАМБУРИСТА. Поскольку Мидлендский контур был, пожалуй, моим любимым, хотя мне нравились все они, там неизменно находилось больше интересного для меня, чем где бы то ни было еще, и за нашими тихими скромными обедами, для которых не существовало определенного часа (это могло быть в любое время между восемью вечера и половиной первого следующего дня), всегда завязывались приятные беседы и рассказывались забавные истории. Общаясь с широким кругом знакомых, я многое узнал, порой полезного для интереса, а порой и для поучения. Хотя я никогда не брался за учреждение школы наставничества, человеку не стоит пренебрегать самыми скромными уроками, иначе он может обнаружить нехватку знаний во многих вещах, которые ему положено знать.

Жил да был один старый сквайр-лихоохотник, чьей амбицией было прославиться в качестве каламбуриста. Не было человека добросердечнее или гостеприимнее, и он мог рассказать о таком же множестве грандиозных конных охот, какое выпало на долю Херна-охотника. Послеобеденные охоты всегда прекрасны.

Сквайр обожал охотиться на лис и отпускать каламбуры.

Однажды вечером мы сидели на пятизапорной калитке в его левадах, и пока я любовался годовиками исключительной красоты, я вдруг увидел через его левое плечо самую прекрасную голову чистокровной лошади, какую только довелось лицезреть в жизни: ее морда находилась совсем близко к его уху.

"Здорово, красавица! — сказал он. — Что, Салфиш, дай-ка проверю, нет ли у меня кусочка сахарку, а, Салфиш? Сахарку... или как?"

Его рука нырнула в глубокий карман охотничьего пиджака и извлекла кусочек сахара, который он скормил кобыле, после чего ласково потрепал ее по морде.

"Ну вот, Салфиш, — получил; а теперь покажи-ка нам свои копытца".

По тому, как часто он упоминал кличку кобылы, я понял, что тут кроется каламбур, и потому стал ждать, не задавая вопросов. Спустя некоторое время он произнес (ибо больше не мог сдерживать шутку):

— Судья, вы знаете, почему я называю её Солёной Рыбой?

— Ни малейшего понятия, — ответил я.

— Ха! — пояснил он с ошеломлённым видом, от которого его круглые голубые глаза чуть не вылезли из орбит. — Потому что она такая прекрасная кобыла для постного дня! Ха-ха!

Он внезапно перестал смеяться, разочарованный тем, что я не оценил шутку. Он повторил её — «постный день, постный день», — затем уставился на меня, и его нижняя губа отвисла. Наконец старик вскинул голову и хлестнул хлыстом по сапогу. Ручаюсь, я лишил этого человека огромной доли счастья; ибо нет ничего более удручающего для любителя каламбуров, чем непонимание его шуток. Однако он ещё не покончил со мной и, прежде чем окончательно списать меня в неисправимые безумцы, поинтересовался, не желаю ли я взглянуть на Неаполь.

— На Неаполь! С удовольствием, но только не в это время года.

— О, я не про город — нет-нет; но если вы не боитесь немного грязи, я покажу вам Неаполь. Идёмте по этой тропинке.

— Вы хотите сказать, водосток. Я не боюсь немного грязи, — сказал я, — она отмывается, кто бы её ни бросил, — и посмотрел, какое впечатление это на него произвело, зная, что он обязательно расскажет об этом за обедом.

— Хорошо! — воскликнул он. — Черт побери, как хорошо! Отмывается, кто бы ни бросил — чёрт побери, как хорошо!

Мы слезли с калитки и зашагали прямо по грязи, он шёл впереди, издавая довольное покряхтывание.

— Вы не уловили шутку, Хокинс, вы не уловили шутку насчёт этого постного дня, — и он снова окинул меня взглядом своих больших голубых глаз.

Я и не знал, что это шутка; я думал, это кличка кобылы, и услышал, как он пробормотал: «Чёрт возьми!»

— Сюда, — раздражённо бросил он. Нам пришлось брести словно по бесконечной выгребной яме, но наконец мы вышли на открытое место и, подойдя к другой калитке, он оперлся на неё локтями на манер помещика и произнёс:

— Вот, это и есть Неаполь. Разве она не прелесть?

— Где? — спросил я.

— Да вот же; краше кобылы вы отродясь не видали. Поглядите на неё!

— Просто красавица — истинная красавица! — воскликнул я.

Он задышал чуть чаще, и я почувствовал себя непринуждённо. Его вид, особенно раздувшиеся щеки, подсказали мне, что он собирается выдать нечто эдакое — очередную игру слов.

— А знаете ли вы, — обратился он ко мне, снова вращая глазами, почему я называю её Неаполем?

— Нет, не имею ни малейшего понятия. Неаполь? Нет.

— Ну что ж, — сказал он, — я поставил в тупик немало народу. Могу сказать, что ещё никто не угадал. Я называю эту кобылу Неаполем потому, что она такая прекрасная гнедая [bay / залив].

Я был рад, что не сидел на калитке, иначе мог бы упасть и свернуть себе шею. Чувствуя на себе его устремлённый взгляд, я сохранил величественное спокойствие и имел удовольствие услышать, как он снова бормочет: «Чёрт возьми!»

— Нам сюда, — объявил он.

Уж вне всякого сомнения, он считал меня самым тупым болваном из всех, кого он когда-либо встречал.

Наши приключения на этом не закончились. Мы шли через луга и перебирались через ограды, пока не добрались до «Парка» — потрясающей красоты земельного участка с великолепными разросшимися деревьями. Он был мрачен и угрюм, точно человек, у которого сдали нервы при взлёте стаи птиц.

Я понял, к чему всё идёт — его последняя предсмертная судорога. Вдали стояла прекрасная вороная кобыла, такая, на которой Дик Тёрпин вполне мог бы домчаться из Лондона в Йорк. Он следил, заметил ли я её, но я вида не подавал.

— Послушайте, — проговорил он самым вкрадчивым голосом, — разве вы не видите вон ту кобылу — там, у зарослей?

— Что, — переспросил я, — слева?

— Вон там! Вот — нет, чуть правее. Глядите! Да вот же она.

— Ах, ну конечно, прелестное животное.

— Прелестное! Да во всём королевстве не сыскать чистокровнее. Она от такой-то и такого-то.

— Ей положено выиграть скачки «Оукс».

— Ну согласитесь же, разве она не великолепна?

— Просто загляденье. Романист назвал бы её воплощенной мечтой.

— А, я так и знал, что вы это скажете. Вы разбираетесь в лошадях.

— Когда я их вижу, — заметил я. — А я-то думал, вы говорили, что это кобыла.

Вот что подумал сквайр:

— Ну, из всех тупиц, каких мне доводилось встречать, вы — самый безнадёжный чурбан!

Он был совершенно сбит с толку, хотя нужно обладать немалой сметкой, чтобы вообще обнаружить предел сообразительности мастера каламбуров.

— Это Утренняя Звезда, — заявил он. — А теперь знаете ли вы, почему я называю её Утренней Звездой?

Я честно ответил, что не знаю.

— Да потому, — весело рассмеявшись, сказал он, — что она хропит [roarer / храпун, лошадь с дыхательным дефектом].

— Какая жалость! — воскликнул я. — Впрочем, я не удивляюсь, если ей приходится таскать вас и ваши шуточки на столь дальние расстояния.

Он перенёс это благодушно, и вечер в усадьбе прошёл приятно. Он выдал ещё немало каламбуров, которые, к счастью для себя, я уже забыл. Зато среди присутствующих нашелся прекрасный рассказчик. Некоторые истории я уже слышал раньше, но от этого они не стали менее желанными, в то время как одна-две из тех, что поведал я, были внове для моего хозяина и старого сквайра Фуллертона, некогда бывшего высшим шерифом и, как считалось, знавшего всё о делах выездных сессий суда. Почти каждое своё высказывание он предварял фразой «Когда я был высшим шерифом», так что я с наивнейшим видом поинтересовался, сколько же раз он побывал в этой должности, после чего мой хозяин, человек сообразительный, окинул его широкой ухмылкой, балансируя щипцами для орехов на указательном пальце.

— Ну, — отозвался Фуллертон, — это было при Парке.

— Да; но при котором из них? — спросил я. — Вы же не намекаете на сэра Алана? Вряд ли они оба заседали одновременно.

— Послушай-ка, Фуллертон, — обратился мой старый друг, постукивая щипцами для орехов по полированному махагониевому столу так, будто собирался изречь нечто из ряда вон выходящее. — У одного из них, Джемми, глаза были самую малость разные — ведь так, судья?

— Да, — подтвердил я, — но имена их писались по-разному.

— Нет-нет! — воскликнул сквайр. — Я как раз к этому веду. Один глаз, по-моему, порой доставлял хлопоты — по крайней мере, так говорили в мои времена, когда я был высшим шерифом, — и от этого он порой бывал не в духе. Так вот, того судью звали Парк с буквой «е» на конце — P-a-r-k-e» (выстукивая каждую букву щипцами для орехов), «поэтому коллегия адвокатов прозывала его «Парк с буквой

Полагаю, я покачал головой, потому что он сказал: — Да вы же сами рассказывали мне эту историю четыре года назад — ах нет, должно быть, пять лет назад — за этим самым столом, когда старый сквайр Хоули поставил две тысячи на Джаннет в скачках «Сент-Леджер». «Вот именно так, — изволили выразиться вы: — одного из них называют Парк с буквой „е“, а другого — Парк с буквой „и“».

— Ну хорошо, — промолвил я, когда они закончили смеяться над тем, как ловко хозяин меня подловил. — А теперь я расскажу вам, что однажды утром изрёк герцог Веллингтон. Вы помните, что его светлость попал в аварию и лишился глаза, который хранили в спирте. Когда герцога спросили, как он себя чувствует, он ответил:

«О, лорд Кэрнс спрашивал меня вчера о том же самом, и я ответил: «Чувствую себя несколько угнетённо, но полагаю, что мой глаз — в довольно бодром духе [в хорошем спирте]»».

ГЛАВА XXXVIII.

ЧП НА ТИЛНИ-СТРИТ — «МИЛОРД, РАЗВЕ ВЫ НЕ СОБИРАЕТЕСЬ НАДЕТЬ СУДЕЙСКУЮ ШАПКУ?» Однажды вечером, беседуя с друзьями на Тилни-стрит, мы услышали страшнейший взрыв из всех, доводившихся нам слышать. Казалось, взлетел на воздух весь мир. Но поскольку ничего больше не произошло, мы не стали выходить из комнаты и продолжили разговор.

Лишь на следующий день выяснилось, что была предпринята попытка взорвать входную дверь дома Реджинальда Бретта, находившегося в нескольких домах от нас, и что теракт этот совершили какие-то фенианцы, чьих подельников приговорили к пожиторной каторге за аналогичное преступление с использованием динамита. Трудно было сказать, почему их гнев пал на господина Реджинальда Бретта — человека премирного и превосходного, — ведь он отличался добрым нравом и, главное, приходился сыном хранителю свитков [Master of the Rolls], который срочно не судил никаких заключённых, а выступал лишь в качестве адвоката.

Наведя справки на следующее утро — уж и не знаю у кого, на Тилни-стрит толпилось столько народу, — я с удивлением услышал, как кто-то произнёс: «Они метели нанести этот визит вам, сэр Генри».

— Значит, они ошиблись дверью, — ответил я.

Незнакомец, судя по всему, знал меня, и у нас завязался небольшой дальнейший разговор. Выяснилось, что он — барристер из Канцлерского суда и друг Бретта.

— Почему же, по-вашему, — спросил я, — они метили именно ко мне?

— Ну, — отозвался он, — это так и было.

— Если визит предназначался мне, — возразил я, — могу лишь сказать, что они поступили крайне неблагодарно, ведь я отдал их друзьям всё, что мог.

— Да уж — пожизненную каторгу.

— Ну и отлично, — добавил я, — если они думают испугать меня взрывом входной двери Реджинальда Бретта, они глубоко заблуждаются.

Лорд Эшер, полагаю, всегда был уверен, что целью этого нападения являлся именно он; а поскольку у меня не было желания разрушать столь утешительную для него иллюзию, я не стал больше ничего предпринимать, и фенианцы больше ко мне не приставали. Впрочем, годы спустя моё имя упоминалось в парламенте в связи с этим делом; и при этом моя суровость отнюдь не подвергалась сомнению.

Больше взрывов на Тилни-стрит не происходило, однако случилась одна любопытная вещь, поставившая меня в положение, при котором я мог бы — пожелай я того — лишить лорда Эшера удовольствия верить, что он являлся объектом столь пристального внимания со стороны фенианцев. Но раз уж это служило для него утешением или предметом гордости, я не видел причин отнимать у него эту радость.

Один преподобный отец Римской церкви рассказал мне, что давным-давно некий мужчина на исповеди сделал заявление, которое он хотел, чтобы священник передал мне. Это было под печатью исповеди, и священник, как и был обязан, отказался вымолвить хоть слово. Мужчина упорствовал в своей просьбе, а он столь же упорно отказывался.

Однако некоторое время спустя тот же мужчина пришел к священнику не для того, чтобы исповедаться, а чтобы повторить свою просьбу в обычной беседе. Против этого отец не имел никаких возражений, и преступник сообщил ему, что взял на себя задачу бросить бомбу во входную дверь дома № 5, но из-за того, что при газовом освещении неверно разобрал цифру, он подложил ее к двери дома № 2. Он умолял священника оказать ему большую услугу и заверить меня честным словом, что бомба предназначалась именно мне, а не Бретту.

По этому поводу газета «Кент лидер» опубликовала несколько интересных замечаний об анархистах, а также об их судье.

«Говоря о динамите, — писали в ней, — мы имеем серьезный повод для тревоги в нашей свободной стране. С негодяями, замешанными в гнусном преступлении в прошлый вторник, нельзя поступать слишком сурово. Очевидно, что их умысел был направлен против судьи Хокинса, и тот факт, что сэр Генри председательствовал на недавнем суде над анархистами, указывает на связь между этим преступлением и другими анархистами...»

«Судью Хокинса называли суровым судьей. Со времен судебного процесса по делу о «пенджской тайне» многие окрестили его вешающим судьей. Нам довелось заседать под его началом во многих знаменательных случаях, и мы рискнем высказать мнение, что никто, обладавший равными возможностями, не пришел бы к какому-либо иному выводу, кроме как к тому, что он был необычайно старателен и скрупулезен, а в уголовных делах являлся одним из самых добросовестных судьей на судейской скамье. Вешающий судья! Да мы сами видели, как слезы выступали на его глазах при вынесении смертного приговора подсудимому, и из-за охватившего его волнения голос его можно было расслышать лишь благодаря огромному усилию. Прежде всего он — справедливый судья».

[Многие люди не знали, да и по сей день тысячи не ведают, что при вынесении вердикта «Умышленное убийство» у судьи нет иного выбора, кроме как огласить предписанную законом смертную казнь. Если бы это было не так, положение стало бы почти невыносимым, ибо кто же не стал бы избегать, если это возможно, принятия решения о вынесении арестанту неотвратимого смертного приговора? Во многих случаях чувства судей мешали бы ходу правосудия, и убийцы получали бы больше сочувствия, чем их жертвы, в то время как изверги избегали бы наказания на радость обществу.

И тем не менее свидетельством того, что судьям ведомо сострадание и что в наши дни оно может проявляться и действительно проявляется надлежащим образом, послужит следующая история. Я привожу ее так, как ее рассказывал лорд Брэмптон.]

В одном из городов контура бедная женщина предстала передо мной по обвинению в убийстве своего младенца. Обстоятельства были до того просты, что их можно пересказать в нескольких словах. Ребенку исполнилось от роду неделя, и несчастная женщина, не вынесемшая давившего на нее груза позора, однажды ночью бросилась в реку, держа младенца на руках. Она зашла в воду достаточно глубоко, чтобы утопить ребенка, в то время как ее собственную жизнь спас лодочник.

Зрелище было достаточно печальным, когда она стояла под фонарем, вглядываясь в лицо полицейского, прижимая к груди мертвого ребенка и отказываясь расстаться с ним.

На суде против обвинения в умышленном убийстве не было никакой защиты, кроме одной, и я счел своим долгом ее отклонить. Полагаю, протоколы показаний были переданы молодому барристеру по моему распоряжению, и раз так, я воспользовался своим усмотрением в отношении способа защиты. Иными словами, я защищал подсудимую сам.

Дабы избежать приговора, который последовал бы за оправданием на основании невменяемости, что повлекло бы за собой, пожалуй, пожизненное заключение, я взял на себя смелость отступить от обычного порядка и спросить присяжных, не могла ли женщина, не будучи безумной в обычном смысле этого слова, в момент совершения деяния находиться в столь возбужденном состоянии, при котором она не отдавала отчета в своих действиях.

Таким образом я избежал формальной постановки вопроса о вменяемости или невменяемости и добился вердикта о виновности с оговоркой, что в тот момент женщина не отвечала за свои поступки, а также настоятельной рекомендации проявить снисхождение. Этот вердикт, если и не соответствовал строжайшим юридическим казусам, отвечал требованиям справедливости.

Я уже собирался огласить приговор в соответствии с законом, чего я не мог избежать, как бы ни противился этому мой разум, когда напыщенный старый высший шериф, полный значимости и достоинства, произнес:

— Милорд, разве вы не собираетесь надеть черную шапочку?

— Нет, — ответил я, — не собираюсь. Я не намерен вешать бедняжку и не собираюсь пугать ее до смерти.

Обратившись к ней по имени, я сказал: — Не обращайте внимания на то, что я сейчас буду читать. Вам не причинят никакого вреда. Я убежден, что в своем великом горе и терзаниях вы не понимали, что творите, и я позабочусь представить ваше дело так, чтобы никакое наказание вам не повредило.

Затем я пробормотал слова смертного приговора, позаботившись о том, чтобы несчастная женщина их не услышала, — к великому, без сомнения, огорчению высшего шерифа и к умалению его высокого звания и достоинства. Ничто так не возвеличивает достоинство шерифа, как виселица.

[Проявилось немало неожиданной признательности его заслугам, причем со стороны тех, от кого, будь он суровым судьей, никак нельзя было этого ожидать.

Дело дошло даже до замечания разносчика, прислонившегося к своей тележке возле здания ассизов, когда однажды утром сэр Генри входил туда вместе с маленьким Джеком.

— О господи, Джемми! Видал его? Старый хрыч опять браконьерить ходил. Видал, чего приволок?

То была пара фазанов, и поскольку он шел в суд не с ружьем, а лишь с собакой, само собой разумелось, что он промышлял всю ночь в незаконном порядке.

Кто-то однажды спросил сэра Генри, каков был самый удивительный вердикт, которого он когда-либо добивался.

Он ответил: — Это зависит от обстоятельств. Вы имеете в виду по стоимости?

— И по сумме.

— Ну тогда, — сказал он, — полфартинга.

Некоторые из присутствующих были несколько смущены.

— Я вам сейчас объясню, — сказал судья. — В царствование нашей милостивой Королевы чеканилась монета в полфартинга. От нее вскоре отказались как от бесполезной, но пока она ходила в качестве законного платежного средства, я имел честь добиться вердикта на эту сумму, и излишне говорить, что если бы он был выплачен наличными деньгами и сохранен, то по своей ценности в настоящее время он многократно превзошел бы любой вердикт, который присяжные могли бы вынести по тому делу.]

Одним из самых примечательных судебных процессов, на которых мне довелось председательствовать в качестве судьи, было дело, известное как трагедия в Масвелл-Хилл. Это было жестокое, заурядное происшествие, которое со всеми своими грязными подробностями вполне могло бы послужить основой для приличного светского романа. Мне бы хотелось, чтобы в этом деле участвовал Шерлок Холмс, поскольку он избавил бы меня от множества сенсационных поворотов, а также от изрядной тревоги и наблюдений.

Брачных дел мастера и домушники обычно коварны и вероломны друг к другу. Они никогда не действуют в одиночку — я имею в виду настоящих профессионалов, — и неизменно, оказавшись под угрозой разоблачения, предают друг друга. Таков, во всяком случае, мой опыт. Каждый страшится вероломства своего соучастника в преступлении и старается опередить его с признанием. В деле, о котором я сейчас говорю, этот опыт подтвердился как нельзя лучше в попытке этих двух убийц свалить вину друг на друга.

Эти негодяи, Милсом и Фаулер, решились на совершение кражи со взломом в доме старика, который вел уединенный образ жизни в пригороде, известном как Масвелл-Хилл, близ Хорнси.

Единственный обитатель коттеджа спал в спальне на втором этаже. В его комнате находился железный сейф, в котором он хранил значительную сумму денег, прямо у изголовья его кровати.

Средь бела ночи оба грабителя проникли на кухню, располагавшуюся этажом ниже спальни. Однако они подняли такой шум, что разбудили спавшего наверху человека. Старик встал и спустился на кухню, где застал двух обвиняемых за подготовкой к поискам любого имущества, которое они могли бы унести. Они мгновенно набросились на свою жертву, повалили ее на пол и с помощью скатерти, найденной в комнате и разорванной ими для этой цели на полосы, связали бедного старика по рукам и ногам, а также нанесли ему такие сильные удары по голове, что он скончался на месте, где его и обнаружили на следующее утро. Подсудимые не смогли завладеть добычей, которую искали, и скрылись с кое-какой ничтожной пожиткой — единственной наградой за жесточайшее убийство. На какое-то время им удалось ускользнуть, но в конце концов их выследили по удивительной случайности: в ночь кражи со взломом один из преступников прихватил детскую игрушечную лампу из коттеджа своей матери и оставил ее на кухне убитого мужчины. Мальчик опознал в одном из подсудимых человека, который побывал у его матери и забрал лампу.

Мужчинам было предъявлено совместное обвинение в убийстве, рассматривавшееся передо мной. Каждый пытался свалить вину на другого, зная — или, по крайней мере, полагая, — что он сам избежит наказания за умышленное убийство, если ему удастся повесить своего приятеля. Я прекрасно понимал, что если не удастся доказать, что в убийстве замешаны оба, или если останется неясным, кто именно совершил его, либо что они оба явились на место с совместным умыслом совершить его при необходимости для достижения своей цели, они оба могли избежать виселицы. Поэтому я пристально вникал в каждое обстоятельство дела, и после того как было представлено значительное количество показаний без особого результата в плане уличения обоих подсудимых в самом убийстве, случайная находка раскрыла все факты этой трагедии так отчетливо, будто я сам видел ее совершение.

Я уже упоминал, что для достижения своей цели скатерть была разрезана на полосы, и было очевидно, что применялся перочинный нож, поскольку один из них нашли на полу. Внезапно мое внимание обратили на тот факт, что были предъявлены два перочинных ножа, на которые до сих пор никто не обращал внимания. Они принадлежали не подсудимым, а покойному и обычно лежали на полке на кухне. Но из показаний совершенно случайно, как казалось, выяснилось, что их взяли с этого места и обнаружили на полу, где производилось разрезание скатерти, на некотором расстоянии друг от друга; однако каждый нож лежал рядом с убитым мужчиной и недалеко от него. По моему желанию их передали мне; я также попросил предоставить мне кое-какие обрывки, которыми был связан мертвец. При осмотре оказалось, что именно эти ножи использовались для разрезания скатерти на полосы, и если так, присяжные вполне могли предположить, что каждый из подсудимых пользовался для этой цели одним из ножей, поскольку один человек не мог одновременно использовать два.

Края скатерти были рваными и изрубленными, что убедило присяжных в том, что ножами пользовались в спешке и что каждый из мужчин выполнял свою долю работы по разрезанию. Таким образом было четко установлено, что оба мужчины участвовали в убийстве и в равной степени виновны, что и отразили присяжные в своем вердикте.

Пока они совещались, более крупный из двоих, весьма сильный мужчина, совершил смертоносное нападение на другого, в котором он очевидно видел своего предателя, и попытался убить его прямо на скамье подсудимых. Борьба была страшной, но тюремные надзиратели в конце концов разняли их.

Оба они были приговорены к смертной казни и повешены.

[Тот факт, что эти люди подняли шум при проникновении в дом, решительно свидетельствовал против них при разрешении вопроса об умысле. Домушники действуют молча и при малейшем шуме, как правило, убираются восвояси. В данном случае, поскольку им противостоял лишь один старик, было несложно заставить его замолчать так, как они это сделали и как, несомненно, намеревались сделать, отправляясь в этот дом.]

ГЛАВА XXXIX.

НЕСКОЛЬКО СЦЕН. Полагаю, я уже упоминал, что у меня был излюбленный девиз: «Никогда не переживай». Он часто сослужил мне хорошую службу и помогал следовать ему. Однако однажды мне пришлось нелегко по пути на открытие судебной сессии в Бангоре в рамках Уэльского контура. Ассизы должны были начаться на следующий день. Стоял чудесный день, такой погожий, что хотелось пожелать, чтобы ассизы не проводились вовсе.

Я договорился об обеде с высшим шерифом, жившим в трех или четырех милях от города в очень живописной местности, так что все радовало душу, за исключением ассизов. Вдобавок ко всему этому приятному волнению, тем временем должны были состояться скачки на Кубок Честера, и у меня было много старых друзей, которые, как я знал, будут там и с которыми я был бы рад встретиться, если бы это представилось возможным.

Шериф произвел самые тщательные расчеты по своему справочнику «Брэдшоу» и другим источникам касательно времени отправления и прибытия поездов. Я не знал, как поступить, поэтому договорился со станционным смотрителем в Честере о том, чтобы мой вагон отставили на запасной путь до второй половины дня, не сомневаясь, что смогу легко уладить все свои дела.

Однако случилось так, что железнодорожное расписание поездок на скачки было полностью нарушено огромными толпами приезжих, в результате чего я прибыл в Карнарвон не вовремя, и мое появление в тех местах задержалось почти на час.

Тем не менее я открыл судебную сессию, и высший шериф осведомился, не позволю ли я ему отправиться к себе домой для встречи гостей, которых он пригласил специально ко мне, а также разрешу ли капеллану сопровождать меня при исполнении моих обязанностей.

Облачившись в парадную форму, я сел в экипаж с капелланом, который оказался весьма оживленным собеседником с предприимчивым складом ума, желавшим познать мир. Я мог бы многому его научить, в чем я не сомневаюсь, если бы позволил втянуть себя в разговор. Мой приятель не обладал выдающимися ораторскими способностями, но отличался пытливым умом. Проехав немного, он к моему величайшему забавлению спросил, нет ли у меня какого-нибудь любимого девиза, которым я мог бы с ним поделиться, чтобы он мог запечатлеть его в памяти.

— Да, — ответил я, — у меня есть превосходный девиз, — и бодро произнес: — Никогда не переживай.

Когда я растолковал ему смысл этого изречения, особенно применительно к моим деловым планам, оно, казалось, привело его в полный восторг. Это было равносильно призыву: «Не переживай из-за того, что не можешь произнести две проповеди с двух амвонов одновременно».

Он осведомился, можно ли ему записать его в записную книжку, и я ответил, что непременно стоит, и выразил надежду, что он так и сделает.

— Превосходно! — пробормотал он, записывая: — Никогда не переживай.

Затем он скромно поинтересовался, не мог ли я назвать ему какое-нибудь другое меткое изречение, заслуживающее запоминания.

— Да, — сказал я, немного подумав. — Я припоминаю одну очень хорошую вещь, которую вам полезно будет запомнить: никогда не говорите ничего такого, что, по вашему мнению, может быть неприятно окружающим.

Он выразил искреннее восхищение этим советом, поскольку тот звучал столь оригинально и как нельзя лучше подходил духовенству.

— О, — воскликнул он, — да это же истинный дух христианства!

— Неужто? — спросил я, пока он вносил его в блокнот; и после того, как он записал фразу, его восхищение ею казалось еще более бурным, чем предыдущей.

Затем он заметил, что ему поистине совестно меня утруждать, но он впервые удостоен чести занимать должность капеллана при шерифе и так далее; однако не мог бы он побеспокоить меня еще одним девизом или изречением, которое могло бы стать своего рода дополнением к остальным в его записной книжке?

Это меня немного озадачило, но я почувствовал, что теперь он принимает меня за мудреца и моя репутация в этом качестве висит на волоске. В запасе у меня ничего не было, и я задумался, удастся ли мне сочинить что-нибудь для него на ходу.

— Да, — ответил я с величайшим неудовольствием: — Никогда не делайте ничего такого, что, как вы чувствуете, будет неприятно вам самим.

— Милорд! — в величайшем восторге воскликнул он. — Это лучшее из всего! Это непременно должно быть записано в мой блокнот, это так практично и применимо в повседневной жизни.

Я, разумеется, был не менее рад преподать столь юному созданию столь ценный урок и подумал о том, как прекрасно быть молодым. Впрочем, упускать возможность показать ему, как применить на практическом опыте по меньшей мере два, если не все три маленьких афоризма, было нельзя, о чем я ему и заявил.

— Я счастлив будет воплотить ваш совет в жизнь при первой же возможности, милорд, — ответил он.

— Это случится в воскресенье, — сказал я, — ровно в двенадцать часов. Только не произносите длинную проповедь!

В назначенный час мы прибыли к дому шерифа и обнаружили там всех гостей в сборе, ожидавших моего приезда. Я оказался достаточно сообразителен, чтобы с первого же взгляда уловить: они затеяли некий розыгрыш, чтобы загнать меня в ловушку, — во всяком случае, поставить меня в неловкое положение. Дамы тоже были в деле, ибо все они улыбались и своими взглядами выразительно говорили: «Уж мы-то вас прижмем, судья, будьте уверены, совсем скоро».

Главным запевалой выступал шериф. Едва мы уселись за стол, как он обратился ко мне самым непринужденным образом, так, будто вопрос задавался в порядке обычных вещей и не был никем спланирован. Я ответил в том же духе.

— Милорд, не могли бы вы любезно подсказать нам, какая лошадь выиграла Кубок? — явно полагая, что я побывал на ипподроме.

При этом ключевом вопросе воцарилось мертвенное молчание — молчание, в котором явственно ощущался результат тщательно подготовленного заговора, — и все дамы улыбались.

К счастью, меня не провели; я даже не растерялся; присутствие духа не покинуло меня в этот час испытаний, и я произнес самым естественным тоном, на какой был способен:

— Да, я был уверен, что это будет первый вопрос, который вы зададите мне, когда я удостоюсь удовольствия встретиться с этим блистательным обществом, поскольку вы знали, что мне предстоит проехать через станцию Честер; поэтому я высунул голову из окна и спросил носильщика, какая лошадь выиграла. Он ответил мне, что Судья победил с отрывом в корпус, Капеллан пришел уверенным вторым, а Шериф — с большим отставанием третьим.

Хозяин дома встретил свое поражение как мужчина.

Вечером мне вспомнилось одно странное дело о двоеженстве — двойном двоеженстве, — разбиравшееся передо мной в Дерби. Фабула его заключалась в том, что некая несчастная пара поженилась за двадцать лет до описываемых мною событий и имела несчастье обнаружить, что они терпеть друг друга не могут уже на следующей неделе после свадьбы. Было бы удачнее, если бы они поняли это за неделю до бракосочетания, а не неделю спустя; но вышло так, как вышло, и в сложившихся обстоятельствах они поступили, пожалуй, наилучшим из возможных способов. Они расстались и больше не встречались вплоть до того дня, как сошлись на скамье подсудимых передо мной, — на свидании, которого они вовсе не выбирали и которое оказалось куда причудливее любого вымысла романиста.

Но вот они стояли там, и таковой была история их жизней:

После разлуки мужчина некоторое время жил бобылем, затем сошелся с женщиной и, услышав впоследствии, будто его жена вышла замуж за другого, решил последовать ее примеру.