«Воспоминания сэра Генри Хокинса (барона Брэмптона)»

Что касается одной из обвиняемых, я сказал: «Если у нее не было юридической обязанности обеспечивать умершего предметами первой необходимости, само по себе упущение этого не сделает ее виновной; но если она совершила противоправное действие, которое имело тенденцию к уничтожению жизни, хотя и не совершалось с таким умыслом, она будет виновна в непредумышленном убийстве».

Присяжные вынесли обвинительный вердикт в отношении всех обвиняемых, но со строгой рекомендацией о снисхождении в отношении одной из них, к которой я присоединился.

Когда выносится вердикт о признании виновным в умышленном убийстве, судья, каково бы ни было его мнение о целесообразности или справедливости такого вердикта, не имеет иного выбора, кроме как огласить смертный приговор, причем именно теми словами, которые предписаны законом. Это не его суждение или решение, но предписано так, чтобы приговор никоим образом не зависел от симпатий или мнения судьи. Любые смягчающие обстоятельства должны рассматриваться министром внутренних дел как представителем монарха, и только по его совету действует монарх.

Но министр внутренних дел никогда не позволяет приводить смертный приговор в исполнение без тщательнейшего расследования смягчающих обстоятельств, и именно на этом этапе мнение судьи становится практически всемогущим.

Мое решение по этому делу явилось результатом долгих тревожных раздумий и взвешивания всех обстоятельств. Ответственность, возложенная на меня, была велика. Дело было столь же сложным, сколь и серьезным; но линия моего долга была ясна: изложить факты настолько отчетливо, насколько я только мог, с такими пояснениями применительно к закону по каждому вопросу, на какие хватало моих способностей, а затем предоставить присяжным вынести решение в соответствии с их честным убеждением. Никакая более тяжкая обязанность никогда впредь не возлагалась на меня, и я выполнил ее по чистой совести, не отступая от того, что считал и продолжаю считать своим строгим долгом.

У меня было много возможностей переосмыслить все обстоятельства, но за все эти годы я ни разу не изменил и не скорректировал своего мнения и уверен, что никогда не изменю его — а именно, что я исполнил свой долг в соответствии с лучшим из моих суждений и способностей.

Судья может ошибаться во многом и часто ошибается тем или иным образом, особенно если он не уверен в собственных силах — худшая из всех слабостей, поскольку она обычно приводит к попыткам найти золотую середину между невиновностью и виновностью.

Кроме того, величайшая слабость судьи заключается в неумении излагать факты языком, понятным для присяжных, или в их неизложении вовсе, а в повторении их настолько часто и в стольких формах, что в конце концов те остаются в совершенно безнадежной путанице. Один судья однажды так донимал присяжных фразами «если вы установите умысел на совершение кражи со взломом и если вы не установите умысел на совершение кражи со взломом», что в итоге присяжные не установили ничего, кроме вердикта «не виновен», истолковав «сомнения в том, что имел в виду судья, в пользу подсудимого».

В качестве иллюстрации необходимости дать присяжным четкое представление о доказательствах даже в самом простом деле я расскажу о том, что произошло в Эксетере. Присяжные не привыкли к доказательствам, и им очень часто приходится объяснять, в чем заключается их значение. В деле о краже птицы, которое я слушал, возникла любопытная защита, казавшаяся слишком нелепой, чтобы обращать на нее внимание. Утверждалось, что птицы забрались в котомку, в которой их обнаружили и которая находилась у подсудимого, дабы укрыться от восточного ветра.

Забыв о том, что, возможно, мне пришлось иметь дело с нерассуждающими и невежественными присяжными, я подумал, что они сразу раскусят столь абсурдную защиту, и не стал оскорблять их здравый смысл подведением итогов. Я лишь сказал:—

"Господа присяжные заседатели, верите ли вы в защиту?"

Они сдвинули головы вместе и оставались в таком положениикокоторое время, после чего, к моему крайнему изумлению, произнесли,—

"Верим, моя лорд; мы признаем подсудимогоневиновным".

Это был вердикт в пользу подсудимого и урок для меня.

У меня всегда было заведено — основываясь на тщательном анализе соответственных и относительных достоинств и недостатков подсудимых, — делать то, чего, насколько мне известно, не делал никакой другой судья: а именно откладывать вынесение приговора осужденным до тех пор, пока не будет рассмотрен весь календарь дел, а затем вызывать их и выносить приговор после взвешенного рассмотрения каждого дела. Таким образом, у меня была возможность перечитать свои записи и сформировать мнение о том, есть ли какие-либо обстоятельства, которые я мог бы принять во внимание в качестве смягчающих, или же, напротив, имеются ли отягчающие обстоятельства, такие как жестокость или умышленный, злостный умысел. Результатом этого метода в одном случае на ассизах в Стаффорде, который я очень хорошо помню, стало следующее. Двое мужчин были осуждены за двоетожество. В юридическом отношении правонарушение у обоих подсудимых было одинаковым. Один из них во всех отношениях, физически и морально, был скотом, жестоким и безжалостным. Другой признанный виновным мужчина был плохим мужем для своей жены до того, как прошел через процедуру второго брака; но поскольку он уже понес наказание за свое неблаговидное поведение в этом отношении, я счел справедливым, чтобы его не наказывали вторично за то же самое деяние. Таково мое представление об английском праве, хотя боюсь, что о нем иногда забывают. Поэтому я расценил преступление этого человека как носящее весьма смягченный характер, поскольку второй женщине не было причинено никакого вреда, и освободил его под его собственное обязательство явиться для вынесения приговора, если его об этом позовут. Я не стал возлагать на него ответственность за его прошлые прегрешения. Другого же я отправил на каторжные работы сроком на пять лет.

ГЛАВА XXXII.

НА КОНТУРЕ МИДЛЕНД. "Вон то — Оркинс, идет вон там, — произнес крепкого телосложения любитель скачек, когда я однажды прибыл на ипподром Ньюмаркет-Хит. — Тот, что балтает с Корлеттом. Видишь его? С виду милый такой доброжелательный старикан, правда? Угу. Тока это не помешало ему впаять мнепятерик по полной, просто за то, что я по случайности перепутал чей-то чужой дом и сейф с драгоценностями со своими собственными. Ошибка из тех, что может случиться едва ли с каждым. Вон он; видишь его? Это Оркинс!"

Излишне говорить, что одо мне часто отзывались в столь лестивой манере лица, познакомившиеся со мной в ту пору, когда я был барристером. Однажды я вел на веревочке маленького фокстерьера, потому что несколько раз он ускользал от меня и заставлял меня немного опаздывать в суд. Поэтому я водил его на поводке, пока он не усвоил свои обязанности.

Однако в тот день, когда толпа ждала меня на маленькой платформе загородной станции, мой фокстерьер выскочил вперед меня, пока я держал его за веревочку.

"Черт побери! — воскликнул один джентльмен, которому я незадолго до того пристроил местечко на государственной службе, с выдачей ливреи и всем прочим. — Да чтоб мне провалиться, если этот старый хрыщ не слепой! Гляди-ка, евоная собака ево ведет; каково а?"

Но особы гораздо более высокого положения порой не меньше любили подтрунить, к чему я всегда относился с хорошим юмором. История о лорде Гримторпе, который много лет спустя время от времени подшучивал надо мной по поводу моего маленького Джека, появится в его воспоминаниях чуть дальше. Я имел обыкновение водить Джека на веревочке точно так же, как делал это с другой собакой, в воспитательных целях, и лорд Гримторп в шутку называл меня узником Джека. Но я должен позволить ему рассказать собственную историю по-своему, когда придет его черед.

Контур Мидленд всегда славился скверными условиями размещения судьей Ее Величества, а в последние годы — даже скудостью обвиняемых, не позволявшей судьям коротать дни в праздности или уединенных развлечениях.

Я всегда любил работу и комфортабельное жилье и могу сказать, что с самых первых и до последних моих судейских дней неустанно добивался улучшения как условий труда, так и быта.

Некоторые судьи в своих напутственных словах рассуждали перед большой жюри присяжных о наших внешнеполитических связях, репе или состоянии торговли, но я избрал более скромную тему в Эйлсбери, когда сообщил этому августейшему собранию, что отведенные судьям Ее Величества покои таковы, что офицер вряд ли счел бы их достаточно хорошими для расквартирования солдат.

"Мой отдых, господа, был грубо потревожен, — заявил я, — в предоставленной мне резиденции. В мою спальню едва ли можно было проникнуть из-за чего-то вроде густого тумана, через который с трудом удавалось пробиться. Я искал спасения в гардеробной. Поскольку ночь выдалась люто холодной, а комната была насквозь продуваема сквозняками, кто-то развел там огонь; но, к несчастью, весь дым, поднявшись чуть вверх, повалил обратно в трубу, увлекая за собой столько сажи, сколько смог захватить. Во всем этом виноваты старомодные дымоходы и дурно спроектированное здание в целом. Мой маршал испытал не меньший дискомфорт; и я полагаю, что могу поздравить вас, господа, не только с тем, что здесь совсем немного заключенных, но также и с тем, что вы не проводите следствие над нашими трупами".

Большое жюри присяжных любезно заметило, что существует "учреждение под названием Постоянный объединенный комитет, который, несомненно, займется расследованием жалобы вашей светлости". Название "Постоянный объединенный комитет" звучало весомо, но, полагаю, никакого дальнейшего хода делу не дали, и вопрос заглох.

"Хорош гусь, — обронил один из алебардистов у дверей, когда оттуда вышел его приятель. — Слыхал ты это, Джимми? Оркинс мастак рассуждать о жилье. Пусть-ка он заглянет на свой собственный контур — на Хорнский контур, — где мой брат сказывал мне, будто во время судебного процесса в Гилфорде хозяин этого самого дома отказывался платить арендную плату. С чего бы? А потому, что житья не было от всякой нечисти. И что, по-твоему, Оркинс заявил присяжным? — Он выступал адвокатом арендатора. — "Послушайте, — говорит он, — господа, вы же слышали показания одного свидетеля о том, что блохи были до того свирепы, что буквально садились на спинки гостиных стульев и лаяли на них при входе". Вот тебе и Оркинс на собственном контуре; и он же здесь берется критиковать наше жилье".

Вскоре после моего прибытия в Линкольн, во время моего первого визита в этот сонный старинный епископский город, меня навестили — сначала одна благотворительная группа джентльменов, а затем другая, и все филантропы искали пожертвований на благотворительные цели.

Однажды морозным утром я стоял в мантии, повернувшись спиной к камину в своих апартаментах и ожидая, когда можно будет сесть в экипаж по пути в суд, как вдруг весьма вежливый джентльмен, возглавлявший целую группу других вежливых джентльменов, поинтересовался, "не окажет ли его светлость им честь принять делегацию от Линкольнширского и Бедфордширского конькобежного клуба". Я согласился — ничто не доставило бы мне большего удовольствия; и делегация встроилась в комнату, расположившись полукругом вокруг меня с шляпами в руках.

"Мы имеем честь, милорд, обратиться к вашей светлости во исполнение резолюции, принятой вчера на специальном заседании нашего клуба —"

"Как называется ваш клуб?"

"Линкольнширский и Бедфордширский конькобежный клуб, милорд".

"Какова его цель?"

"Наша цель, милорд?"

"Нет, цель вашего общества. Я могу угадать вашу цель".

Главарь ответил с улыбкой величайшего удовлетворения,—

"Э-э… катание на коньках, милорд".

"Ваше собственное развлечение?"

Глава делегации поклонился.

"Вы хотите, чтобы я катался на коньках?"

"Нет, милорд; но мы берем на себя смелость просить вашу светлость любезно поддержать наш клуб подпиской".

"Когда я вижу, — ответил я, — столько окружающих меня нищеты и страданий, которые нуждаются в реальной помощи, и когда я смотрю на эту ненастную погоду и думаю о том, как эти бедняки должны страдать от холода, мне кажется, что именно они должны обращаться к тем, у кого есть чем поделиться из милосердия; а вовсе не те, кто является единственными людьми, судя по всему, способными находить удовольствие в эту мучительную погоду. Посмотрите, не может ли ваш клуб сделать что-нибудь для этих бедных страдальцев вместо того, чтобы собирать средства исключительно ради собственного личного развлечения; внесите вклад в их нужды, а потом приходите ко мне снова. Я буду здесь до понедельника".

Глава делегации остолбенел, но не потерял присутствия духа и не забыл о своем долге. Делегация произнесла небольшую речь, "сердечно благодаря за то любезное отношение, с которым они были приняты".

С того дня и по сей день я больше их не видел.

[В деле, рассматривавшемся в Дивайзесе, сэр Генри ярко продемонстрировал репутацию гуманного судьи, закрепившуюся за ним на протяжении всей жизни. Он не проявлял гуманности там, где жестокость являлась частью преступных деяний обвиняемого, ибо карал за таковые с суровостью, которую считал заслуженной, и масштаб его представлений о ней был весьма внушительным.]

Я сурово карал за жестокость и всегда проявлял снисходительность при наличии каких бы то ни было смягчающих обстоятельств: будь то умственная слабость, сильное искушение, провокация или несчастливое окружение.

Передо мной предстала женщина, преданная суду по обвинению в сокрытии рождения ребенка. К заключенным в подобных обстоятельствах я всегда испытывал глубокое сочувствие и считал моральную вину совершенно не заслуживающей наказания. Однако закон должен был восторжествовать в том, что касалось юридического состава преступления. Она уже провела в тюрьме три месяца, потому что была слишком бедна и одинока, чтобы внести залог. Я неизменно указывая на то, что если бы мировые судьи передавали судьям больше дел, чем они это делают, они получали бы прецеденты относительно надряжающей меры наказания, в которой они, судя по всему, остро нуждаются. Эта женщина уже была наказана — без вынесения обвинительного приговора — втрое больший срок, чем тот, который она должна была получить, будь она признана виновной. Месячное тюремное заключение было бы чрезмерным.

Подсудимых всегда следует освобождать под их собственное обязательство явиться в суд при наличии разумных ожиданий, что они явятся.

В результате несчастная женщина, сурово наказанная в то время, когда в глазах закона она была невиновна, оказалась на свободе, как только выяснилось, что она виновна.

Мы уже видели, как судья Моул допрашивал маленького мальчика на предмет его понимания природы присяги. Однажды я сам допрашивал маленькую девочку по предварительному вопросу подобного рода, еще до того, как она достигла той степени умственной зрелости, которая позволяет точно уразуметь смысл слов, произносимых при принесении присяги. Ребенка вызвали, и после того, как позволили пробормотать формулу "показания, которые вы дадите", и прочее, и "поцелуи книги", я произнес, прежде чем Завет успел коснуться губ ребенка,—

"Стоп! Ты понимаешь, что говорил этот джентльмен?"

"Нет, сэр".

Я считаю великим фарсом позволять приводить к присяге маленьких детей, от которых нельзя ожидать понимания даже языка, на котором приносится присяга, не говоря уже о самой присяге. Как они могут постичь смысл используемых фраз? И многие взрослые необразованные люди находятся в таком же положении. Безусловно, простая формула вроде "Ты клянешься Богу говорить правду" — или, что еще лучше, установление наказуемости дачи ложных показаний вообще без всякой присяги — была бы намного лучше.

ГЛАВА XXXIII.

ДЖЕК. Я всегда любил собак и не перестаю восхищаться их умом и сообразительностью.

Моего маленького Джека подарил мне совсем щенком мой старый и очень дорогой друг лорд Фалмут. Его привезла мне леди Фалмут, и с того времени его история стала моей историей, ибо его товарищество было неизменным и преданным; в часы труда и в часы отдыха он всегда был со мной, и я верю, что будь у меня какие-либо печали, он разделил бы их так же, как разделял мои радости — более того, он приумножал их так, как я не в силах передать.

Разумеется, он неизменно ездил со мной по контуру, сидел со мной в моих апартаментах и на судейской скамье, где терпеливо оставался до тех пор, пока не приходило время закрывать записную книжку на день. Любил он это или нет, утверждать не берусь, но казалось, что он проявляет интерес к судебному разбирательству. Впрочем, об этом его мемуары расскажут сами за себя. Он всегда занимал почетное место в карете шерифа и шествовал к ней с достоинством, подобающим случаю. Рад сказать, что все судьи любили Джека и относились к нему с величайшей добротой, не ради меня, но, верю, ради него самого — хотя, замечу мимоходом, порой он отвешивал им весьма громкий нагоняй, если они выказывали хоть малейший намек на дурное расположение духа из-за случайного опоздания к началу заседаний. Некоторые из них были чрезвычайно щепетильны в том, чтобы прибывать минута в минуту; и я успевал бы к положенному часу всегда, если бы не должен был дать Джеку побегать перед тем, как отправляться к исполнению дневных обязанностей. Это было необходимо для его здоровья и хорошего поведения. На контуре же, разумеется, всякий раз, выдавалось ли свободное время — я говорю прежде всего о Мидленде, хотя Западный контур был столь же приятен, — я предоставлял ему возможность побегать подольше. Например, в Уорик-парке ничто не могло быть прекраснее, чем побродить там летним утром среди кедров на великолепной лужайке.

Может показаться неразумным утверждать такое, но казалось, что Джек почти наделен человеческими инстинктами. Он нервничал так же, как и я, из-за длинных, пространных речей и перекрестных допросов, которые больше подошли бы для курительной комнаты какого-нибудь клуба, чем для зала суда; а дабы пресечь любые проявления его недовольства, я обеспечивал ему достаточно физических нагрузок на свежем воздухе, благодаря чему он обычно засыпал, как только адвокаты брали слово.

Упомянув о начале нашего товарищества с Джеком, какового в этих мемуарах я ни за что не стал бы упускать, я впредь позволю ему самому излагать свой опыт так, как он сочтет нужным.

ВОСПОМИНАНИЯ ДЖЕКА. Я родился в семье лорда Фалмута и веду свой род от самых чистокровных представителей моей породы в этом королевстве — гладкошерстных фокстерьеров. Все мои предки славились страстью к спорту, тонким чувством юмора и ненавистью к паразитам.

В самом раннем моем младенчестве меня преподнесли в дар сэру Генри Хокинсу, одному из судей Высокого суда Ее Величества, который проникся ко мне большой симпатиями и, если позволено так выразиться без видимости тщеславия, сразу же усыновил меня как своего компаньона и члена семьи.

Сэр Генри — или, как я предпочитаю называть его, мой лорд — обращался со мной с нежнейшей добротой, и я повсюду сопровождал его, куда только было можно меня взять. Поначалу моя юношеская строптивость и любовь к свободе — ибо это заложено в природе нашей породы — вынуждали его сдерживать меня веревочкой, которую я порой дергал с такой силой, что моему лорду приходилось бежать; и однажды утром, наблюдая за тем, как мы так развлекаемся, старый лорд Гримторп, кажется, звали его так, который вечно сыпал добродушными подколками, воскликнул,—

"Эй, Хокинс! Что, Джек взял тебя в плен? Ха-ха! Держи его, Джек, не отпускай!"

Ну, это продолжалось несколько недель — то, что вы, полагаю, называете подколками, — и в конце концов мне позволили ходить без веревочки. Так случилось, что в самое первое утро, когда мне была дарована эта свобода, кого же мы встретили, как не все того же старого лорда Гримторпа.

"Эй! — снова кричит он. — Эй, Хокинс! Твой тюремщик позволяет тебе ходить без привязи?"

"Нет-нет, — отвечает мой лорд. — Нет-нет, теперь Джек привязан к мне".

Тут дорогой старик Гримторп, любивший пошутить, рассмеялся так, что уперся локтями в колени, согнувшись пополам.

"Ну, — сказал он, — это хорошо, Хокинс, очень хорошо право слово".

Однажды какой-то деревенский увалень из тех, что вечно встречали нас в городах проведения ассиз и подбирались к нашим алебардистам как можно ближе, так что мы могли не только видеть их, но и одновременно задействовать другие наши органы чувств, увидев, как мы выходим из экипажа, сказал другому уваленю: "Слышь, Билл, чтоб меня разорвало, если старый хрыщ опять приволок свою собаку — того самого фокстерьера — крыс давить".

Я тогда не знал, что означает "крыс давить", и не узнал этого, пока мы не добрались до Уорика. Мне показалось грубым называть моего лорда "хрыщом", особенно в его красной мантии; но я не вполне понимал значение слова "хрыщ", ибо так мало видел человечества.

Однажды утром перед тем, как мы открыли судебную сессию в Уорике — пожалуй, лучше сразу перейти к делу, — мы с моим лордом отправились на прогулку по дороге, ведущей через мост мимо Уорикского замка в сторону Лимингтона. Там есть поворот к деревушке, оставшейся с давних времен, но ныне ни к чему не привязанной и выглядящей чем-то вроде сельского курорта, тихого и не вызывающего никаких эмоций. Мы свернули на эту тихую улочку и оказались возле прекрасного маленького садика, засаженного цветами всех видов.

Позже мне довелось узнать, кому он принадлежал; но я расскажу вам об этом заранее, чтобы ситуация стала понятной. Это был крестьянин, который хвастался тем, что за всю жизнь не провел за партой ни единого дня (так что он вполне мог бы возглавлять самые невежественные слои населения), и это делало его столь независимым по отношению к тем, кто стоял выше него. К тому же леди Уорик удостаивала его своего внимания, и это тоже придавало ему весу в собственных глазах. В конце концов он научился читать, ибо обладал от природы немалыми способностями для простого человека, и возомнил себя политиком и кем-то вроде философа, каковые, как мне сказывают, могут водиться при кружке пива перед ними, особенно в деревенском кабачке.

Он был знатным оратором в пивной "Гридл" в переулке, опоясывающем одну из частей парка лорда Уорика, и поговаривали, что старина Гейл — звали его именно так — почерпнул большую часть своих познаний из собственных речей. Гейл был также деревенским юристом: он мог каждому разъяснить его права, если у кого-то вообще были какие-то права, кроме самого Гейла; однако он заявлял, что его лишили его прав некий человек, одолживший его старому отцу денег под тот клочок земли, к которому мы как раз приближаемся.

Идем мы, значит, и вдруг — крыса! Я мгновенно сообразил, кто это такой, хотя никогда прежде не видал подобных созданий, и понял, что должен его преследовать. Мой лорд кричит: "Цып! — крыса, Джек, крысы!"

Припустил я за крысой — мне было все равно, как ее зовут, — а сэр Генри следом за мной с тем же воодушевлением, какое он обычно проявлял, преследуя гончих на охоте на зайцев. Вскоре мы услышали зловещий голос оратора, изъяснявшегося выражениями, которые, к счастью, употребляются лишь среди людей.

"Куда вас, черт побери, несет вот так?" — завопил он.

Забыл упомянуть, что с нами шел наш маршал, и он, разумеется, взял на себя труд объяснить сложившееся положение дел; поистине, одной из его обязанностей, когда судьи отправлялись давить крыс, было пояснять, кто они такие. Поэтому, когда мы подошли к месту, где они беседовали, я услышал, как этот страшный человек произнес,—

"Судья земли! Да какой он к черту судья земли, раз рвет мои цветы на куски. Гляньте на эти тюльпаны".

Маршал объяснил, что свежий воздух необходим сэру Генри Хокинсу каждое утро для поддержания здоровья.

"Поглядите-ка сюда, — говорит Гейл, — я и не знал, что это судья оказывает мне честь рвать мои клумбы на клочки. Я горбатился над этими грядками месяцами, а тут их в одну минуту испохабили; но я вот что скажу вам, Оркинс не Оркинс, а он не собирается устраивать свистопляску с моими клумбами вот так. Если ему нужна земля для общественных нужд, как вы выражаетесь, что ж, можете реквизировать ее по закону. Места для улучшений тут хватает, полагаю".

Ну вот, вместо того чтобы отправить мужика за решетку, как я был абсолютно уверен, он непременно должен сделать, его светлость заговорил с ним кротко как ягненок, выразил восхищение его духом и даже осведомился, во сколько он оценивает цветы. Чтобы судья снизошел до такого! Это укротило нрав старика и умерило его цветочный гнев, так что он тут же объявил, будто он вовсе не тот человек, чтобы наживаться на обстоя_тельствах_; но правда есть правда, а неправда — это никому не дозволено, и высказал еще множество подобных поговорок, от которых среди мужчин и женщин избавиться так же трудно, как от прецедентов среди судей; а затем старик, вопреки всякому желанию и склонности, принял суверен от нашего маршала, сунул его в карман, после чего проводил нас до калитки.

И тут произошло поразительное событие. Когда мы вернулись в резиденцию после того, как побывали "в церкви", что мы обнаружили в нашей гостиной, как не прекрасный букет срезанных цветов от старика Гейла, и каждое утро пока мы там находились нас жловил подобный знак его благосклонности и восхищения, то же повторялось всякий раз, когда мы приезжали на этот контур.

Один из наших слуг любезно сшил мне комплект мантий точно такой же, как у моего лорда, которые я надевал в Суд по рассмотрению оговоренных уголовных дел и на торжественные церемонии вроде Дня рождения королевы или завтрака у канцлера. В зале суда я по обыкновению всегда появлялся в штатском — то есть не выставлял себя напоказ, подобно некоторым особам, а тихо сидел на мантии моего лорда близ его кресла.

Прекрасно помню один случай, когда мы находились в Херефорде — очень помпезном и чрезвычайно чопорном городе, как все соборные города; мы с моим лордом облачились в мантии к встрече с Верховным шерифом (как его именуют) и его капелланом, которые вскоре должны были прибыть на роскошном экипаже, чтобы отвезти нас в церковь до того, как мы обратимся с напутствием к большому жюри присяжных.

Херефорд — место весьма величественное и крайне высокого мнения о собственной значимости в этом мире. Он до того респектабелен, что в любых обстоятельствах не терпит ни малейшего намека на легкомыслие. В Херефорде у вас неизменно создавалось впечатление, будто вы либо направляетесь в церковь, либо только что из нее вышли — второе было приятнее, — так что в мои времена там царила степенность, сравнимая разве что с твердостью бразильского ореха, о который я бы непременно сломал зубы. Не знаю, подобает ли так описывать типичного херефордца; но если да, то представьте себе изумление Верховного шерифа, а равно и капеллана, когда я прошествовал рядом с моим лордом в нашу гостиную! Никогда не видел священника с таким мрачным видом! Мы оба были в мантиях, как я уже отмечал, и мой лорд остался настолько доволен моим внешним видом, что продемонстрировал меня на суд обоих сановников для восхищения. Но Херефорд не восхищается окружающими; они ограничивают свое восхищение собственными пределами.

По дороге от станции до наших апартаментов, должен заметить, оба джентльмена расточали сплошные похвалы. Кто же не восхитится спутником судьи?

Хотя шериф и капеллан были безупречно чопорны, первый не смог сдержать сердечного смеха, в то время как второй сжал губы в укоризненной улыбке. Но затем капеллан, проникнувшись подобающим благоговением перед государственным актом, посмотрел строго перед собой и, слегка кашлянув в кулак, осмелился произнести,—

"Милорд, неужели вы действительно собираетесь взять песика на богослужение в собор?"

Мой лорд выглядел совершенно ошеломленным этим вопросом, затем наклонился ко мне лицом, сделав вид, будто шепчется, а после прислушивается. Вслед за тем он произнес,—

"Нет. Джек говорит, что сегодня пас; он не любит длинных проповедей".

Капеллан тысячу раз предпочл бы, чтобы я пошел в церковь, чем услышать подобный выговор.

Но на этом мои воспоминания не совсем заканчиваются. Из самых достоверных источников до меня дошло, что проповедь капеллана в то утро оказалась самой короткой из всех, что он когда-либо произносил в качестве ассизной речи, и мой лорд приписал это целиком моему предполагаемому замечанию по данному поводу, так что мое присутствие по меньшей мере принесло пользу.

Я всегда замечал, что мелкие чиновники ревнивее охраняют свое достоинство, чем крупные. И это был прекрасный тому пример. Капеллан выглядел весьма сурово, но когда эта маленькая история дошла до ушей доброго епископа Атлея, он пришел в восторг и пожелал со мной увидеться. Я приобретал известность. В свое время я нанес ему визит вежливости, дав понять, что судейскую собаку не запугать какому-то капеллану, и ушел весьма довольный учтивостью его светлости. После этого, на время нашего пребывания в городе, епископ предоставил в мое распоряжение свой прекрасный новый сад вдоль речного берега. И там мы с моим лордом резвились битый час после окончания наших судебных хлопот. Этот чудный сад доставил мне дополнительную радость еще и потому, что с меня сняли намордник. Не хватало лишь одного: епископ не держал крыс.

Впоследствии епископ при каждой встрече с моим лордом неизменно осведомлялся: "Как поживает дорогой Джек?", что свидетельствовало о том, сколь высоко епископ способен уважать маленькую собачку и насколько он превосходит капеллана. Я слышал, как он однажды изрек, будто все мы — творения Божие, чего я, конечно, в ту пору еще не мог постичь. Не знаю, относилось ли это к капеллану.

Пожалуй, теперь мне стоит рассказать небольшую историю о себе, если только вы не сочтете меня тщеславным. Она касается пустяка, приключившегося в Кембридже. Однажды весьма любезный, но ужасно шумный адвокат перекрестно допрашивал свидетеля, на мой взгляд, довольно свирепо, поскольку тот упорно отказывался говорить именно то, что от него требовалось. Мой лорд оставил это без внимания, и допрос продолжался до тех пор, пока я не решил привлечь его внимание к манере адвоката, в связи с чем издал рычание — всего лишь вопросительное рычание. Браун — так звали адвоката — слегка опешил от столь неожиданного протеска и замолчал, глядя на судью снизу вверх.

"Продолжайте, — сказал мой лорд. — Продолжайте, прошу вас", делая вид, будто не ведает о причине прерванной речи.

Соответственно, он продолжил довольно пространную и очень шумную речь — настолько шумную, что собственного лая было не слышно, каковой я и испустил пару-троек раз без всякого эффекта. Впрочем, в конце концов я предпринял одно из лучших своих усилий.

Однако сие оказалось тактически неверным, поскольку привлекло излишнее внимание к моей персоне, остававшейся до сей поры незамеченной.

Мой лорд, впрочем, благодаря присущему ему присутствию духа, любезно произнес,—

"Боже мой! Желал бы я, чтобы люди не приводили собак в зал суда". Затем, обращаясь к нашему маршалу, он распорядился: "Отведи Джека в комнату барона Поллока" — барон как раз удалился ланч, ибо всегда отличался пунктуальностью до минут — "и попроси дать ему баранью котлету".

А когда пять минут спустя мой лорд вошел, барон наслаждался своей котлетой, а я уплетал котлету моего лорда.

В другом судебном заседании судья отвесил своевременный нагоняй фривольному и чрезмерно самолюбивому адвокату, и я едва сдержался, чтобы не добавить от себя еще один. Во время произнесения ужасно длинной речи в защиту подсудимого тот заявил,—

"Да ведь, господа, против подсудимого нет улик, достаточных даже для того, чтобы повесить собаку".

"А сколько улик, мистер такой-то, вы сочли бы достаточными, чтобы повесить собаку?"

"Это зависело бы, милорд, от того, кому принадлежит собака".

Я подумал о том, как же этот молодой человек похож на человеческую природу.

У меня была отличная возможность наблюдать за всем происходившим в суде, и я мог бы поведать немало забавных, равно как и любопытных историй о лицах, коих мне довелось повидать.

Однажды я до того забавился, что, не помни я, где нахожусь, должен был бы, подобно моим приятелям, упомянутым Робертом Бёрнсом в его поэме "Две собаки", "затянуть от радости хвалебный лай", до того дико все это выглядело. Перед нами был королевский адвокат — человек столь чопорной наружности, что, думается, она за всю его жизнь ни разу не озарялась улыбкой, и столь преданный своему ремеслу, что он ни за что не покинул бы его ради поездки на скачки. Скорее можно было ожидать встречи с ним в нашем приюте для собак в поисках борзого пса для собачьих бегов на Примроуз-Хилл — и вот он стоит навытяжку, обращаясь к суду с ходатайством, удовлетворения коего от моего лорда за всю его жизнь еще никто не видывал.

Шла ночь накануне дерби, и мы всегда старались сформировать полный список дел на эту среду из опасения, как бы публика не подумала, будто мы отправились на скачки, оставив работу на произвол судьбы. Обычно мы назначали около дюжины дел на первую половину дня вторника, дабы истцы и свидетели, солиситоры и все прочие заинтересованные лица четко понимали свое положение и осознавали, что на следующий день им на дерби не попасть.

Что за зрелище представлял собой зал заседаний сразу после публикации этого списка! Я сидел и наблюдал, как различные просители прокрадывались на свои места с самыми овечьими физиономиями, какие мне только доводилось видеть у мужчин. Первым являлся джентльмен, взвинченный до предела.

"Позволит ли ваша светлость мне заявить ходатайство?"

"Да, — сказал мой лорд, — да, я не вижу препятствий. Каково ваше ходатайство, мистер такой-то?" Я не стану называть его имени.

"В завтрашнем списке есть дело, милорд, под номером десять. Учитывая количество дел перед ним, добраться до этого дела совершенно невозможно".

"Если это так, — отреагировал мой лорд, — нет никакой необходимости заявлять ходатайство — если вы заведомо знаете, что до него не добраться, я имею в виду…"

"Это сделано излишней осторожности ради, милорд".

Кажется, так звучало это выражение, но поскольку это не собачья латынь, я не уверен.

"Хорошая лошадь для бегов, полагаю, — заметил мой лорд, — но сомневаюсь, что на этот раз она придет первой".

Адвокат покачал головой и, судя по всему, улыбнулся бы, но был разочарован. Мне стало жаль его, поскольку его клиенты уже спланировали поездку на дерби. Когда он разочарованно поворачивался, чтобы уйти, мой лорд заговорил в чуть более обнадеживающем тоне с тихой улыбкой.

"Мы посмотрим позже, мистер такой-то. Ваш доверитель действительно не может явиться завтра?"

"Боюсь, что так, милорд, совершенно не может".

"У вас есть врачебное свидетельство?"

"Боюсь, что нет, милорд; он не болен".

"Тогда вы сможете возобновить ходатайство позже; но поймите же, я намерен разобрать весь список".

Это было так похоже на моего лорда; ничто не могло отвратить его от принятого решения, даже если бы пришлось заседать до полуночи, и я чуть не затянул хвалебный лай от восхищения.

Затем подошла очередь шестого номера из списка с той же жалобой на то, что до него вряд ли дойдут руки.

"Я в этом не так уверен, — произнес сэр Генри. — Я только что отклонил номер десять; ваше находится значительно выше. Некоторые из предшествующих дел могут завершиться очень быстро; перед вами, мистер такой-то, вроде бы нет ничего затянутого. В чем ваша сложность с тем, чтобы присутствовать здесь?"

"Истинная сложность, милорд…" — И когда он замялся, судья произнес,—

"Вы хотите быть в другом месте?"

"Откровенно говоря, милорд, это так".

"Очень хорошо; если обе стороны согласны, я не возражаю. Если я не буду слушать ваше дело, я стану слушать чье-то еще, и мне совершенно безразлично, чье именно это дело".

Часом позже вбежал расторопный юрист и заявил, что его старший коллега непреднамеренно отсутствует.

"Каково ходатайство, мистер Уолсенд?"

"В расписании вашей светлости на завтра есть дело, милорд".

"Да. Под каким номером?"

"Под номером семь, милорд. Мне говорят, что шестой номер — дело долгое и его непременно будут оспаривать. Мое ходатайство заключается в том, что поскольку это дело затянется после пятницы…"

"Пятницы? Почему пятницы?"

Раздался легкий смех, так как в этот день как раз проводились скачки на приз Окс.

"Мне говорят, это долгое дело, милорд".

"Да, но номер шестой уже отпал, так что у вас есть отличные шансы предстать примерно к двум часам, возможно, чуть раньше. Какова природа вашего дела?"

"Незаконное лишение свободы, милорд".

"Очень хорошо; если вам это удобно, мистер Уолсенд, я рассмотрю его в последнюю очередь".

Судя по лицу молодого человека, особого удобства это не сулило.

"Надеюсь, это даст вашим свидетелям время прибыть сюда".

Адвокат покачал головой, после чего начал объяснять, что дело в том, будто у его доверителя назначена встреча, и его светлость ведь понимает, что это главные скачки года.

"Мне не нравятся эти ходатайства, заявляемые подобным образом наугад. Я готов идти навстречу сторонам во всех случаях, если могу это сделать, но эти постоянные просьбы об отложении сильно мешают общественным интересам, и я хочу сказать, что интересы публики тоже должны приниматься во внимание".

А теперь появился тот самый джентльмен, который никогда не посещал скачки и всецело предавался работе. Он не смог бы назвать кличку лошади, даже если бы от этого зависела его жизнь. Но он также обратился с ходатайством об отложении дела на четверг. Восхитительный день, четверг; к тому же такой удобный день — как раз между дерби и оксскими скачками.

Мой лорд, относившийся к ученому адвокату весьма дружелюбно и симпатизировавший ему не только как члену его прежнего контура, но и как собрату-бенхеру и толковому защитнику, изрек,—

"О, я вижу; я вижу, где вам хочется оказаться завтра".

"Милорд!"

Все было напрасно; несмотря на возражения и уверения джентльмена, он заявил,—

"Можете идти, мистер такой-то, и надеюсь, вы отлично проведете время".

Едва ли стоит упоминать, что к двенадцати часам следующего дня от всего списка ничего не осталось, и сэр Генри удостоился чести ехать в королевском поезде и обедать в Мальборо-хаус в тот же вечер.

Пожалуй, стоит упомянуть, что во время всех этих препирательств шло судебное разбирательство по другому делу. Не припомню его названия, но в нем участвовали два адвоката, один из которых отличался квинтэссенцией остроумия, именуемой краткостью, а второй — нет. Одним из них был Фрэнк Локвуд, королевский адвокат, весьма забавный юрист, который мне всегда нравился, поскольку он часто рисовал меня и моего лорда пером и чернилами.

Другим ученым адвокатом был мистер Джелф, королевский адвокат. Хотя я симпатизировал большинству барристеров, я часто желал, чтобы мог преподать им бесценный урок: когда следует вовремя остановиться. Это спасло бы немало вердиктов и дало бы мне возможность услышать собственный голос.

Локвуд перекрестно допрашивал и, судя по всему, довольно серьезно трепал нервы свидетелям Джелфа — благочестивым джентльменам, гордившимся прежде всего тем, что они говорят правду, словно воздержание от лжесвидетельства было великой заслугой.

Наконец мистер Джелф, утомленный столь безжалостным разгромом, жалобным голосом воскликнул,—

"Умоляю, умоляю вас, мистер Локвуд!"

"И я умоляю, мистер Джелф, в надлежащее и подобающее время".

ГЛАВА XXXIII.

ДВЕ ТРАГЕДИИ. [«Дейли телеграф», говоря о необходимости для Правосудия порой "срывать повязку с глаз и вникать в истинную суть дела", приводит следующий случай как свидетельство беспрецедентного знания человеческой природы сэром Генри и здравой справедливости его судебных решений:—]

"Молодая, респектабельная женщина была сбита с пути злодеем, который уже состоял в браке, и под обещание женитьбы предал ее. Он склонил ее к побегу и предложил вырвать чек из чековой книжки ее отца и подделать его имя. Настолько сильно она находилась под его влиянием, что так и поступила. Он отправлял ее в разные банки попытаться обналичить его, но успеха это не имело, пока она не добралась до местного банка, где ее знали. Чек был выписан на 200 фунтов стерлингов. Однако обольститель так и не получил денег; девушка была арестована до того, как успела добраться до него".

"Сэр Генри открыто выразил глубокое сочувствие несчастной девушке и приговорил ее к заключению под собственный залог в 20 фунтов с условием явиться для вынесения приговора по первому требованию".

В первые годы моего пребывания в должности судьи по уголовным делам я проникся убеждением — и остаюсь при нем поныне, — что для отправления лицом, занимающим этот пост, его двойной обязанности: а именно рассмотрения вопроса о том, доказано ли законными доказательствами вмененное подсудимому преступление, и если да, то какое наказание должно быть к нему применено, предполагая, что определяющим лицом является председательствующий судья, — абсолютно необходимо держать в памяти все обстоятельства в целом и тщательно взвешивать каждый факт, который либо служит элементом самого преступления, либо оказывает существенное влияние на отягчение или смягчение наказания; ибо крайне важно, чтобы эти обстоятельства были не только известны и оценены судившим дело судьей, но также могли быть представлены для сведения министру внутренних дел, который должен быть с ними ознакомлен, дабы составить исчерпывающее представление обо всех обстоятельствах дела.

Странная история, которая навсегда останется в моей памяти как одна из самых драматичных в моей жизни, была связана с молодой особой, служившей профессиональной сиделкой в ​​Главном госпитале Ливерпуля. Она была молода, умна и, полагаю, красива, а также пользовалась уважением и любовью всех, кто ее знал.

Она была помолвлена ​​с инженером, и они договорились, что в пятницу она навестит мать в Ноттингеме, чтобы известить ее о помолвке, а жених должен был приехать в следующий понедельник.

Ее родители были бедными, но достойными людьми, да и сама девушка была бедна, так что у нее не было сменной одежды, и она отправилась в путь в своем больничном платье сиделки. Впрочем, она намеревалась купить обычное платье в Ноттингеме.

В этом городе жила портниха, знакомая ее матери, с детьми которой в ранние годы играла ее дочь. Поэтому вечером сиделка вместе с младшей сестрой отправилась в домик, чтобы уладить необходимые дела.

Пока она была там, туда зашел сын портнихи и сразу же оказался очарован красотой и манерами девушки. Поскольку они были знакомы с детства, неудивительно, что они общались с большей непринужденностью, чем если бы они были незнакомцами.

Когда сиделка поднялась, чтобы уйти, молодой человек попросил разрешения проводить ее до материнского дома. Она отказалась, но он настаивал на своем.

Этот человек был искусным механиком и изобрел машину для изготовления синели. Печально сказать, что это изобретение он использовал с целью заманивания девушки в свою мастерскую, которая располагалась на втором этаже обширного комплекса складов во дворе в Ноттингеме. Он попросил ее прийти в понедельник утром, а когда она сообщила ему, что ее возлюбленный должен приехать на поезде в 12:30 на Ноттингемскую станцию, он сказал, что если она придет в одиннадцать, у нее будет предостаточно времени, чтобы посмотреть его изобретение, а затем встретиться с ним. В конце концов она согласилась.

Теперь я перехожу к ряду фактов сенсационного характера. В понедельник утром она отправилась туда в назначенный час, и видели, как она поднималась с этим человеком по лестнице, ведущей со двора на первый этаж. Дверь на площадке открывалась наружу. Примерно через четверть часа после этого ее видели шатающейся на спусках с лестницы и пересекающей двор в направлении улицы. На улице она упала, и ее перенесли в соседний дом. Впоследствии ее отвезли в больницу.

Через несколько минут сам мужчина сошел по лестнице и был проинформирован о том, что из его помещений видели выходящую девушку всю в крови и что ее отвели в коттедж.

"Правда?" — сказал он и зашагал прочь.

Днем он был задержан. Он сказал, что очень сожалеет, но показывал девушке маленький игрушечный пистолет, и тот выстрелил совершенно случайно. Он выразил желание отправиться в больницу, где она находилась.

Между тем мировой судья был уведомлен о происшествии и вместе со своим клерком явился в больницу, чтобы принять ее предсмертное показание.

В сноровке и способностях заключенного было нечто такое, что несколько удивило меня, человека, которого редко что-либо удивляет.

"Разве вы не думали, что это случайность?" — спросил он.

Умирающая девушка ответила: "Да".

При повторном допросе, проведенном клерком мирового судьи в самом конце заседания, был получен следующий ответ:

"Я думала, что это случайность, до того, как прозвучал второй выстрел".

Самая необычная часть этой истории, по моему мнению, заключается в том, что искусный адвокат — а он действительно был искусным, защищая его — отнесся к этому делу как к самому легкомысленному судебному преследованию из всех, когда-либо возбуждавшихся. Я знаю, что он почти смеялся над идеей убийства, и, кроме того, младший адвокат обвинения отнесся к предъявленному обвинению точно так же и заявил, что, по его мнению, состава преступления нет.

Мужчине было предъявлено обвинение в умышленном убийстве, и я должен сказать, что после ознакомления с материалами допросов я мог прийти лишь к тому выводу, что он был виновен в самом жестоком и преднамеренном убийстве, если показания были верны.

Я отправился с адвокатами обеих сторон на место трагедии, и было решено, что адвокат обвинения должен обрисовать позицию Короны настолько хорошо, насколько сможет, просто изложив неоспоримые факты, имеющие отношение к помещению.

Лестница, как я уже сказал, вела со двора на первую площадку.

Дверь открывалась наружу, и первым видимым свидетельством было то, что при взломе двери было применено определенное насилие, когда кто-то спасался бегством из здания; ибо скоба, в которую был вставлен засов замка, свидетельствовала о том, что дверь была заперта изнутри и что лицу, выходившему из помещения, должно быть, потребовалось приложить значительное усилие, чтобы прорваться.

Ключа в замке не было; он также не выпал, иначе его нашли бы где-нибудь поблизости. Его очевидно вынули и спрятали, поскольку он был обнаружен на дне мусорного ведра далеко от лестницы, в комнате, занимаемой обвиняемым.

В этой части осмотра места происшествия был еще один дополнительный факт, который я должен упомянуть. Возле двери была подобрана пуля. Она ударилась о противоположную стену, затем рикошетом отскочила и ударила другую стену близко к двери.

Пуля была выпущена с площадки наверху; на это указывало направление ее полета при рикошете вдоль стены, а также оставленный ею след траектории с верхней площадки, поскольку она ударилась о низкий потолок в том месте, как будто стрелявший палил в спешке и не прицелился достаточно точно, чтобы избежать этого. Следовательно, можно было полагать, что стрелявший не привык обращаться с огнестрельным оружием, иначе он не попал бы в то, что можно назвать потолком.

Пуля была предъявлена начальником полиции.

При достижении второй площадки след пули в косяке ясно показывал, что выстрел был произведен в направлении какого-то объекта внизу — вероятно, кого-то, спускающегося по лестнице.

Повернув в фабричное помещение на этом этаже, которое было совершенно пустым, я увидел на стене у дверного проема след другой пули, которая застряла неподалеку и была обнаружена полицией. Прицел был плохим, и это, следовательно, показывало, что стрелявший не имел привычки обращаться с огнестрельным оружием.

Мы прошли в следующую комнату, куда поднялись по шести ступеням; было ясно, что траектория пули брала начало именно с вершины этих ступеней; на это указывали ее возвышенное положение и угол падения. Но поскольку ни одна из этих пуль не поразила покойную — ибо не было никаких следов, подтверждающих это, — оставалась еще одна пуля, которую нужно было принять во внимание, и поскольку подсудимый заявлял, что пистолет выстрелил случайно, следовало рассмотреть два или три вопроса. Где именно произошло происшествие? И велся ли прицельный огонь?

Пуля вошла в заднюю часть шеи, пошла по направлению вниз и застряла в позвоночнике. Следовательно, выстрел произошел не в тот момент, когда он показывал ей пистолет, иначе пуля попала бы в какое-либо другое место, а не туда, куда попала.

Более того, в момент ранения она бросилась бежать в состоянии крайнего ужаса — на самом деле она начала бежать раньше, вырвавшись из тисков своего убийцы, так как пола ее платья оторвалась по сборке. Было доказано, что обвиняемый купил пистолет в субботу вечером, что он не умел обращаться с огнестрельным оружием, поскольку ему пришлось просить продавца объяснить способ его использования. Слышали, как он упражнялся в стрельбе из него в воскресенье, и когда произошел несчастный случай, было доказано, что интервал между первым и вторым выстрелами точно соответствовал пространству, разделявшему соответствующие точки, откуда должна была вестись стрельба.

Многое говорилось о том, что бедная девушка обмолвилась, будто считает это несчастным случаем, но мне пришлось обратить внимание уважаемого адвоката на заявление в конце ее допроса, которое звучало так: "Сначала я думала, что это случайность, ибо не могла поверить, что он способен на такую жестокость, но после второго выстрела я уверовала, что он намеревался меня убить".

Несколько необычный инцидент произошел во время представления доказательств обвинения.

Проволочный манекен был облачен в одежду девушки, чтобы показать, где нижняя часть платья оторвалась по сборке. Его поставили на стол, и он, без сомнения, точь-в-точь напоминал саму девушку. Подсудимый был настолько потрясен, что содрогнулся, и его пришлось поддержать.

Он был приговорен к смертной казни.

В Палате общин и за ее пределами сочувствие, разумеется, проявилось не к несчастной девушке, отправленной внезапно на тот свет, а к похотливому животному, которое ее убило. Министру внутренних дел был задан вопрос относительно невменяемости подсудимого и не было ли на суде обильных доказательств невменяемости.

Адвокат обвинения написал министру внутренних дел с просьбой ознакомить с этим письмом адвоката подсудимого, чтобы выяснить, согласен ли он с ним. Письмо сводилось к следующему: "Мало того, что не было никаких доказательств невменяемости, адвокат подсудимого строил свою защиту целиком на том факте, что даже не предполагалось, будто этот человек является или когда-либо являлся невменяемым. Адвокат утверждал, что он должен был быть невменяемым, если совершил такое жестокое убийство; никакой невменяемости не было, а следовательно, это был несчастный случай".

Гуманный вопрошающий министра внутренних дел после этого заявления оставил подсудимого на произвол его вполне заслуженной участи.

* * * * *

Я припоминаю, как на одной сессии ассизов в Глостере передо мной судили человека за убийство женщины близ Бристоля.

Подсудимый изложил свою версию трагедии и заявил, что твердо решил убить первую попавшуюся женщину, которая окажется одна и без защиты; иными словами, он решил убить кого-нибудь в ситуации, когда не будет свидетелей этого деяния. Гуманисты могли бы назвать это невменяемостью убийцы.

Он отправился на свое дело и увидел женщину, шедшую ему навстречу с младенцем.

Он мгновенно решил убить обоих и, вероятно, сделал бы это, если бы не тот факт, что вдалеке кто-то приближался к нему.

Таким образом, женщина с ребенком спаслись, замеченный им вдали человек тоже прошел мимо, и тогда он остался один в переулке в ожидании. Через некоторое время появилась бедная женщина.

Негодяй мгновенно схватил ее, перерезал ей горло и убил на месте.

Едва он успел довести свой умысел до конца, как мимо на телеге проезжал молодой фермер; заметив бездыханное тело на дороге и убийцу неподалеку, он выпрыгнул из телеги и задержал его.

Чуть дальше по дороге работал дорожный рабочий, которого до этого момента не было видно, он разбивал камни.

"Присмотри за этим малым, — сказал фермер. — Он совершил убийство. Держи его крепко, пока я сбегаю в деревню за констеблем".

"Ладно, — ответил рабочий, — придержу его".

Как только фермер ушел, рабочий и убийца завели беседу, ибо им нужно было коротать время до тех пор, пока фермер не приведет констебля.

"Слышь-ка, — поинтересовался камнерес, — ты что тут делал-то?"

"Бабу пришил", — ответил убийца.

"Бабу пришил! — удивился каменщик. — И на кой ляд тебе сдалось бабу убивать? Она ведь тебе не жена, часом?"

"Никак нет, — ответил убийца, — а то бы пришил раньше".

Отсутствие мотива всегда служит веским аргументом для гуманистов, которые жалеют убийцу, а не жертву. Я не услышал ни малейшего проблеска сочувствия к бедной женщине, зато было вдоволь сострадания к извергу, совершившему это ужасное злодеяние.

Никогда не существовало адекватного мотива для убийства, но еще не было совершено ни одного деяния или поступка без мотива.

Невменяемость на основании отсутствия мотива выдвигалась как нечто само собой разумеющееся, но невменяемость должна основываться на доказательствах, не связанных с жестокостью самого поступка. Это было спланированное преступление, кровожадное стремление излить свою злобу на ком-нибудь; но помимо самого деяния, помимо злобного нрава этого человека, не было никаких доказательств невменяемости.

Я отказался ходатайствовать о королевском помиловании на этом или каком-либо другом основании, ибо не было ни малейшего повода утверждать, что это не было умышленным хладнокровным убийством. И этот человек был повешен поделом.

Общество должно быть защищено от убийц. Возможно, это сурово по отношению к врагам общества, но это справедливо по отношению к самому обществу. Я никогда не был суров к подсудимым. Малейшее обстоятельство, смягчающее вину, находило во мне самый горячий отклик, но к жестокости в мужчине или женщине я относился как непреклонный судья.

Возьмем другой случай. В Глостершире мужчина был признан виновным в убийстве девушки путем нанесения ей ножевых ранений аж в тридцати восьми местах.

Гуманисты вновь осаждали министра внутренних дел. "Ни один здравомыслящий человек не стал бы действовать столь жестоко; а его поведение на скамье подсудимых: он был столь дик, столь бессвязен. Было также его поведение на поле, где он совершил это деяние: он привлекал внимание прохожих к тому, что убил ее". И, наконец, "был доктор, с которым министр внутренних дел консультировался после суда".

Ко мне обратились за разъяснениями, и я честно изложил свое мнение: что я внимательно наблюдал за этим человеком во время суда и убедился, что он симулирует невменяемость.

Причем симулировал он настолько неловко, что не оставалось никаких сомнений в его вменяемости.

К другому судье обратились по поводу этого дела — к тому, который видел лишь материалы дела, и он пришел к такому же выводу; и я был вынужден сообщить, что доктор, выдавший свидетельство о его невменяемости, сделал это, не видя его так, как врачи обвинения на суде и до него.

Он был повешен.

ГЛАВА XXXV.

ДЕЛО СЕНТ-НЕОТСА. Это последний судебный процесс по обвинению в убийстве, который я вел. Цель состоит не в том, чтобы показать ужасающие детали этого злодеяния, а в том, чтобы продемонстрировать мой метод работы с фактами, ибо именно в отделении ложного от истинного и должна заключаться работа судьи, в противном случае его должность — пустая формальность. Поэтому я изложу это дело более подробно, чем сделал бы в противном случае.