«Воспоминания барабанщика»

— Джон Д——, явитесь к адъютанту в лагерный караул.

Между тем Джон, который, к слову, был немцем, перспектива лишаться сна не прельщала, и его пришлось звать во второй раз, прежде чем он ответил:

— Капрал, ich thu's es net! (Капрал, я этого не сделаю!)

Как бы мы ни устали, мы не могли удержаться от смеха при мысли о том, что кто-то посмел ослушаться капрала. Сбрасывая амуницию и начиная расстилать прорезиненные плащ-палатки на душистом, покрытом росой клевере, парни от души забавлялись этой странной перепалкой между Джоном и капралом.

— Брось, Джон. Не валяй дурака. Ты же знаешь, что должен идти.

— Ich hab' dir g'sawt, ich thu's es net (Я же сказал тебе, что не сделаю этого), — упорствовал Джон.

— Навались, Джон! — крикнул кто-то со своего лежбища в клевере. — Задвинь ему по-немецки, это его проймет.

— Ох, черт побери! — сказал капрал. — Идем, человек. Что ты ломаешься? Ты же знаешь, что должен идти.

— Ich hab' dir zwei mohl g'sawt, ich thu's es gar net (Я тебе дважды повторил, что точно этого не сделаю).

— Ха-ха! Это почище немецких штучек! — произнес кто-то.

— Что-то прогнило в Датском королевстве! — воскликнул другой.

— Посадите его на гауптвахту! — предложил третий из-под своей плащ-палатки.

— Черт бы побрал эту затею! — озасаченно произнес капрал. — Пойнтер, — продолжал он, — надевай амуницию снова, бери ружьё и веди Джона под арест к адъютанту.

— Пошли, Джон, — застегивая ремень, сказал Пойнтер, — и поживее давай. Мне некогда тут с тобой всю ночь препираться, я спать хочу. Шагом марш!

Солдаты приподнялись на локтях на своих клеверных постелях, с любопытством ожидая, как Джон на это отреагирует.

— Ну, — почесав в затылке и беря ружьё, промолвил он, — капрал, ich glaub' ich det besser geh (Капрал, пожалуй, мне лучше пойти).

— Вот именно, — протянул Пойнтер, — пожалуй, «бессер» тебе лучше пойти, не то майор быстро разберется и с тобой, и с твоим немецким. Какого чёрта ты вообще пошел в армию, если не собираешься подчиняться приказам?

Если человек отказывался нести службу во время стоянки в лагере, его немедленно волокли на гауптвахту, что на военном жаргоне означает «кутузка». Оказавшись там, он по усмотрению офицеров либо просто подвергался аресту и садился на хлеб и воду, либо получал приказ таскать бревно или ранец, набитый камнями, «два часа через два», день и ночь, до тех пор, пока не сочтут, что он искупил вину в достаточной мере. В более крайних случаях созывался военный трибунал, и назначалось наказание в виде лишения всего причитающегося жалованья и каторжных работ сроком на тридцать дней или что-то в этом роде.

Иногда применялось «подвешивание за большой палец руки». Там, впереди Петербурга, вдоль Велдонской железной дороги, я однажды видел тринадцать темнокожих солдат, подвешенных за большие пальцы одновременно. Между двумя соснами была перекинута длинная жердь, закрепленная с обоих концов на высоте примерно в семь футов от земли. К этой жерди через равные промежутки были привязаны тринадцать веревок, и к каждой веревке чернокожий боец был подвешен за большой палец так, чтобы лишь касаться земли пяткой и удерживать веревку в натянутом состоянии. Если кто-нибудь попросит подержать руку в таком положении хотя бы пять минут, он поймет всю силу наказания в виде подвешивания за большие пальцы на полдня.

В некоторых полках имелся высокий деревянный конь, на которого заставляли взбираться провинившегося; и там его держали часами на столь же заметном, сколь и неудобном сиденье.

Однажды под Петербургом несколько человек из нас ходили с дружеским визитом к знакомым в другой полк. Возвращаясь обратно, мы наткнулись на то, что приняли за колодец, и, желая напиться, все остановились. Упомянутый колодец, как это там часто бывало, представлял собой не что иное, как вкопанную в землю бочку; ведь в некоторых местах земля была настолько насыщена ключами, что для получения воды нужно было лишь вкопать ящик или бочку, и вода собиралась сама собой. Нагнувшись и заглянув в тот колодец, Энди обнаружил там человека, который стоял по пояс в воде и вычерпывал ее.

— Что он делает там, в этой яме? — спросил кто-то из нашей роты.

— Говорит, сидит в норке суслика, — усмехнувшись, ответил Энди.

— В норке суслика! Что еще за норка суслика?

— Да видите ли, товарищи, — сказал часовой, стоявший неподалеку и принятый нами за обычную охрану родника, — у нашего полковника свои методы наказания парней. Чего он им точно не позволяет — так это напиваться. Они могут пить сколько влезет, но напиваться им нельзя. Если напьются — отправляются в суслиную норку. Вон Джим сейчас сидит в норке суслика. На дне этой ямки бьет ключ, и вода прибывает довольно быстро; так что если Джим хочет оставаться сухим, ему приходится черпать без передышки, иначе вода поднимется ему по горло, а Джим вовсе не так уж обожает воду.

Поздней осенью 1863 года, стоя лагерем где-то среди сосновых лесов вдоль Оранжской и Александрийской железной дороги, мы однажды были выведены на построение, чтобы стать свидетелями казни дезертира. Случаи перехода на сторону неприятеля у нас были крайне редкими; но когда они происходили, с несчастными нарушителями в случае поимки расправлялись самым решительным образом, ибо кара за дезертирство — смерть.

Бедняга, которому предстояло испить чашу военного закона до дна на сей раз, был, как нам сообщили, уроженцем Мэриленда. Несколькими месяцами ранее по той или иной причине он дезертировал из своего полка и перешел к неприятелю. К несчастью для него, в одной из многочисленных перестрелок, в которых мы тогда участвовали, он попал в плен вместе с несколькими конфедератами. К несчастью для бедняги, так совпало, что его захватила именно та самая рота, из которой он сбежал. Маскировка в виде мундира Конфедерации, которая могла бы сослужить ему хорошую службу, попади он в любые другие руки, теперь не помогла. Бывшие товарищи по оружию сразу узнали его, его предали суду трибунала, признали виновным и приговорили к расстрелу.

И вот однажды октябрьским утром пришел приказ о том, что вся дивизия должна выступить в час дня, чтобы присутствовать при приведении приговора в исполнение. Едва ли стоит говорить, что это были крайне нежелательные новости. Никто не хотел видеть столь печальное зрелище. Некоторые солдаты просили освободить их от присутствия, а других не могли найти, когда наши барабаны отбили «сбор», поскольку мало кто мог спокойно перенести, как они выражались, «расстрел человека, как собаки». Одно дело — застрелить ближнего или видеть, как его убивают в бою, но тут все было совершенно иначе. Для расстрела бедолаги был выделен взвод солдат, причем в его число вошел Элиас Фауст из нашей роты. Но Элиас, к его чести, отпросился, и вместо него назначили кого-то другого. Нельзя было не пожалеть людей, которым выпала эта пренеприятнейшая обязанность, ведь если больно просто смотреть на расстрел человека, то каково же убивать его собственной рукой? И все же, из снисхождения к этой вполне естественной и человечной неприязни к пролитию крови и чтобы сделать задачу как можно более сносной, соблюдался заведенный порядок: утром перед казнью назначенный для этой цели офицер брал дюжину или полтора десятка ружей — штук двенадцать-четырнадцать — и тщательно заряжал их все пулей и порохом, кроме одного, которое снаряжалось холостым патроном, то есть только порохом. Затем он так тщательно перемешивал ружья, что сам едва ли мог сказать, какие из них заряжены боевыми, а какое — нет. Другой офицер затем раздавал ружья солдатам, из которых ни один не мог быть абсолютно уверен, находится ли в его стволе пуля, и каждый мог в полной мере воспользоваться спасительным сомнением.

Это был один из тех необыкновенно выразительных осенних дней, когда всё, что видишь или слышишь, сговаривается наполнить душу неопределенным чувством грусти. В воздухе раздавалось стрекозание сверчка и далекий хор бесчисленных насекомых, жалующихся на то, что год подошел к концу. Во всем ощущалась пронзительность пасмурного неба, туманная дымка над полями, желтые и бурые оттенки леса в сопровождении того по-особенному заунывного стона ветерка, который скорбно и жалобно вздыхал среди сосновых ветвей, — казалось, все слилось в едином плаче-реквиеме по бедному мэрилендскому парню, чьи песочные часы неумолимо истекали.

В назначеннный час дивизия выступила и заняла позицию на большом поле или поляне, со всех сторон окруженной сосновым бором. Мы выстроились так, чтобы занять три стороны большого полого квадрата в два ряда лицом внутрь, причем четвертая сторона квадрата (где была видна недавно выкопанная могила) оставалась открытой для проведения казни. Едва мы заняли позиции, как до нашего слуха донеслись уносимые унылым осенним ветром скорбные звуки «Траурного марша». Бросив взгляд в сторону источника музыки, мы увидели длинную процессию, печально и медленно шагавшую под размеренные удары зачехленного барабана. Первым шел оркестр, исполнявший похоронный марш; следом — расстрельный взвод; затем сосновый гроб, который несли четверо мужчин; потом сам приговоренный в черных брюках и белой рубашке, шагавший в сопровождении четырех конвоиров; далее — несколько находившихся под арестом за различные проступки солдат, выведенных ради нравоучительного эффекта, который, как надеялись, это зрелище на них произведет. Позади всех следовал усиленный караул.

Подойдя к месту построения дивизии и достигнув открытой стороны полого квадрата, процессия повернула налево и прошла вдоль внутренней стороны строя от правого фланга к левому, причем оркестр продолжал играть траурную музыку. Строй был длинным, шаг — медленным, и казалось, что они никогда не доберутся до другого конца. Но наконец, торжественно пройдя всю длину трех сторон полого квадрата, процессия вышла к его открытой стороне, напротив исходной точки. Эскорт отделился. Заключенного поставили перед его гробом, который опустили перед могилой. Двенадцать или четырнадцать человек расстрельного взвода заняли позиции в десяти-двенадцати ярдах от могилы лицом к заключенному, а капеллан вышел из группы стоявших неподалеку дивизионных офицеров и долго, долго молился вместе с беднягой и за него. Затем прозвучал сигнал горна. Заключенному, гордо и прямо стоявшему перед своей могилой, завязали глаза, и он спокойно скрестил руки на груди. Горн прозвучал снова. Офицер, командовавший взводом, шагнул вперед. И тут мы услышали команду, отданную так же спокойно, как на строевой подготовке:

«Прямо!»

«Целься!»

Затем, заглушая третью команду «Пли!», раздалась вспышка дыма и громкий залп. К месту происшествия подбежали хирурги. Оркестры и барабанщики дивизии заиграли быстрый марш, в то время как дивизия повернулась направо и прошла мимо могилы, чтобы по безжизненному телу ее обитателя мы все убедились: кара за дезертирство — смерть. Это было печальное зрелище. Проходя мимо, то тут, то там можно было заметить сурового парня, от которого едва ли ждал проявления жалости, как он, делая вид, что поправляет фуражку, чтобы заслонить глаза от слепящего заходящего солнца, украдкой проводит рукой по лицу и смархивает слезы, которые не удавалось удержать на загорелых и обветренных щеках. Покидая поле, мы не могли не ощущать резкого контраста между бодрой музыкой, под которую чеканили шаг наши ноги, и жутко торжественной сценой, свидетелями которой мы только что стали. Переход от «Траурного марша» к быстрому шагу был слишком резким. Глубокая скорбь царила в рядах, когда мы маршировали к лагерю через открытое поле и далее в мрачный сосновый бор, размышляя на ходу о доме бедняги где-то среди живописных холмов Мэриленда и о тех тяжелых, скорбных сердцах, что будут там, когда станет известно об исполнении сурового приговора закона.

ГЛАВА XIV. ИСТОРИЯ ОБ ОДНОЙ БЕЛКЕ И ТРЕХ СЛЕПЫХ МЫШАХ.

— Энди, кто такая «тенистый хвост»?

Поздней осенью 1863 года мы стояли лагерем в дубовой роще на восточном берегу Раппаханнока. Зимних построек мы еще не возвели, хотя ночи становились довольно морозными, и приходилось довольствоваться маленькими «собачьими палатками», как мы называли наши укрытия, с десяток коих образовывали ряд нашей роты. Я только что вернулся из вылазки в лес за водой к роднику возле старого заброшенного бревенчатого дома примерно в полумиле к югу от лагеря и, сбросив тяжелые фляги, обратился с вышеупомянутым вопросом к своему товарищу по палатке.

Энди лениво развалился на спине прямо в палатке, расположившись на мягкой подстилке из сосновых веток, или «виргинских перьев», как мы их называли, заложив руки за голову и во всю мочь распевая:

"Tramp, tramp, tramp! the boys are marching!

Cheer up, comrades, they will come!

And beneath the starry flag

We shall breathe the air again—"

— Чего? — спросил он, прервав песню до окончания куплета и приподнявшись на локте.

— Я спросил, не знаешь ли ты, кто такая тенистый хвост?

— Тенистый хвост! Никогда раньше не слышал. И сомневаюсь, что такое вообще существует. А вот что такое олений хвост, я знаю. Вот он, — сказал он, извлекая роскошный экземпляр из-под ранца. — Это только что пришло в почте, пока тебя не было. Старый олень, который отгонял этим опахалом мух долгие годы, был подстрелен прошлой зимой в горах Буффало, и отец купил его хвост у того парня, который его добыл, и прислал мне. Он обошелся ему ровно в один доллар.

Оленьи хвосты пользовались у нас в те дни огромным спросом, и поистине счастливым был тот солдатик, кому удавалось заполучить столь прекрасный экземпляр, какой Энди теперь гордо держал в руке.

— Но он не великоват? — поинтересовался я. — И он почти целиком белый, так что послужит отличной мишенью для какого-нибудь Джонни, который захочет в тебя пальнуть, а?

— Об этом можешь не беспокоиться. «Старый Верный» вон там, — сказал он, указывая на ружье, висевшее под коньком палатки, — «Старый Верный» и я позаботимся о Джонни Ребе.

— Но, Энди, — продолжал я, — ты ведь так и не ответил на мой вопрос. Кто такая тенистый хвост?

— Тенистый хвост, — задумчиво произнес он, — с чего бы мне знать? Зато я отлично знаю, что такое наряд, и завтра я как раз в него заступаюсь. Мы идем через реку на сооружение брустверов.

— Забыл, — сказал я, — что ты еще не особо преуспел в греческом. Если доживешь до возвращения домой, вернешься в школу в старую Академию и начнешь всерьез копаться в древнегреческих корнях, то узнаешь, что тенистый хвост — это… белка. Ибо именно так древние греки называли миловидное пушистое создание. Видишь ли, когда белка сидит на дереве с закинутым на спину хвостом, она создает себе тень этим хвостом и сидит как бы под сенью собственной виноградной лозы и фигового дерева.

— Ну, — сказал Энди, — и что с того? Кто ей запретит?

— Никто, — ответил я, забираясь в палатку и ложась рядом с ним на кучу «виргинских перьев», — просто по дороге сюда я видел одну такую в лесу и, кажется, знаю, где ее гнездо; и если мы с тобой сможем ее поймать, или — что еще лучше — если нам удастся захватить одного из ее детенышей (если они у нее есть), то мы могли бы приручить его и держать в качестве питомца. Я часто думал, что завести какого-нибудь питомца было бы здорово. Во Второй дивизии в одном полку живет ручная ворона, а в другом — котенок. Они ходят с солдатами во все походы, и говорят, что котенок даже был ранен в бою, и его, без сомнения, когда-нибудь отвезут или отправят на Север, и он станет диковинкой. Так почему бы нам не поймать и не приручить тенистый хвост?

— Да, — слегка заинтересовавшись, произнес Энди, — его можно было бы приучить сидеть на оленьих рогах Пойнтера в лагере и ездить на твоем барабане во время марша.

Пойнтер, надо заметить, был самым высоким парнем в роте и потому стоял на правом фланге при построении. Когда мы записывались в добровольцы, он прихватил с собой пару оленьих рогов как подходящий символ для «оленьего» полка — несомненно, с намерением совместить приятное с полезным. Сама идея завести живую ручную белку, которая бы сидела на оленьих рогах Пойнтера, была просто великолепна.

Но поскольку первое дело в приготовлении зайца — это поймать зайца, мы решили, что первое дело в приручении белки — это поймать белку. Это задало нам задачу на размышление. Стрелять в нее нельзя. В капкан ее не поймать. Обсудив достоинства выкуривания из норы, мы в конце концов решили рискнуть и срубить дерево, в котором она жила, попытавшись поймать ее в мешок.

В тот день после полудня, когда, как нам казалось, зверек должен был быть дома и вздремнуть, мы вооружились топором, старым овсяным мешком и мотком палаточной веревки и осторожно направились к старому буку на окраине лагеря, где обосновался наш будущий питомец.

— Смотри, Энди, — указал я на развилку дерева, — вон там ее парадный вход; через него она входит и выходит. Мой план таков: один из нас должен залезть на дерево и как-нибудь привязать горловину мешка к этой дыре, а потом спуститься. Затем мы срубим дерево, и когда оно рухнет, старая тенистая хвост, чего доброго, сама залетит в мешок; ну а если мы подсуетимся, то сможем затянуть веревку на мешке, и дело в шляпе!

Энди влез на дерево и привязал мешок. Спустившись вниз, мы принялись вовсю рубить бук. Нам потребовалось около получаса, чтобы хоть сколько-нибудь заметно повредить прочный ствол. Но постепенно мы с удовлетворением заметили, что дерево словно дрожит от наших ударов, и наконец оно с треском рухнуло на землю.

Мы оба изо всех сил бросились к мешку, готовые завладеть нашей добычей; но обнаружили, увы, что у белок иногда бывает по два выхода в жилищах, и пока мы надеялись поймать наш пушистый хвост с парадного входа, зверек весело упорхнул с черного хода. Едва дерево коснулось земли, как мы оба увидели, как наш будущий питомец выпрыгивает из ветвей и взбирается на соседнее дерево так быстро, как только могли нести его лапы.

«Черт побери!» — воскликнул Энди, утирая пот со лба. — Что же нам теперь делать? Пожалуй, тебе лучше сбегать в лагерь и принести щепотку соли, чтобы насыпать ему на хвост».

«Ничего, — ответил я, — мы его еще поймаем, вот увидишь. Вон он сидит там за той старой сухой веткой и подглядывает за нами... о, побежал!»

И верно, побежал — с верхушки на верхушку, «со всех ног», как выразился потом Энди; а мы бросились за ним, совсем потеряв голову и гикая, как индейцы.

На беду, наш длиннохвостый зверек устремился прямо к лагерю, на окраине которого его заметил один из солдат и немедленно поднял тревогу: «Белка! Белка!» В мгновение ока все свободные от наряда солдаты примчались сломя голову, впереди всех — черно-подпалый терьер сержанта Кенсилла по кличке Маленький Джим (о котором речь впереди). Полагаю, там собралось около сотни человек, и все они вопили и кричали, так что бедняжка прервал свой стремительный бег высоко на сухом суку огромного старого дуба. Затем, образовав вокруг дерева круг, в центре которого находился Маленький Джим, ребята принялись кричать и улюлюкать, как во время атаки,

«Йи-йи-йи! Йи-йи-йи!»

От этого бедная белка испугалась до такой степени, что, сиганув вверх и прямо со своего насеста в открытое пространство от чистого страха и отчаяния, кубарем полетела вниз, в самую середину круга, который быстро сомкнулся вокруг нее, когда она приблизилась к земле. Под крики и радостные возгласы, от которых гудел весь лес, сотня рук протянулась, будто желая поймать ее на лету. Но Маленький Джим опередил всех. Верный своему терьерскому инстинкту и выучке, он внезапно подпрыгнул как пущенная стрела, вцепился белке в загривок, несколько раз яростно тряхнул ее, положив конец ее мучениям, и с победным видом утащил в зубах в палатку своего хозяина, сержанта Кенсилла из роты F.

Тем вечером, сидя в палатке и жуя жареные сухари, Энди заметил, попивая кофе из своей черной жестяной кружки, что если за хвостатыми воришками гоняться так же трудно, как за белками, то они в любой день стоят ровно по доллару за штуку; и что, по его мнению, ворона, или один из тех поросят, что бегали одичавшими в лесу, когда мы пришли в этот лагерь, или что-нибудь в этом роде стало бы куда лучшим питомцем, чем белка.

«Ну, — сказал я, — тех-то поросят мы всё равно поймали, верно? А как они верещали! К счастью, они были так похожи на устриц, что не смогли от нас удрать, и в конце концов все угодили на наши сковородки».

«Я улавливаю твою мысль, — с напускной серьезностью произнес Энди, опуская черную жестяную кружку на прорезиненное плащ-пальто. — На каком основании, сэр, ты берешься утверждать, будто свинья похожа на устрицу?»

«Ну как же, разве не видишь? Свинья похожа на устрицу тем, что не умеет лазать по деревьям! И именно поэтому мы ее и поймали».

«Ба! — воскликнул Энди. — Ну и жалкотища, а не шутка».

«И тем не менее ты должен признать: поистине счастливое обстоятельство, что свинья не умеет лазать по деревьям, иначе мы упустили бы не один ладный обед из свежинины. И хотя нам не удалось завести в качестве питомца белку, потому что она умеет лазать по деревьям, и свинью, потому что она не умеет, мы все равно кого-нибудь да приручим. В этом я уверен».

Прошло несколько месяцев, и лишь когда мы прочно обосновались на зимних квартирах, нам наконец удалось осуществить наше намерение и завести кого-нибудь из живности. Как-то раз я заглянул в штаб бригады навестить приятеля, ведавшего несколькими повозками с припасами. Находясь там в тот момент, когда он разбирал запасы, я обнаружил на дне большого ящика, в котором перевозились одеяла, целое семейство мышей. Глава семейства благополучно удрал; мать погибла при поимке, а один малыш пострадал настолько, что вскоре околел; но остальных, в количестве трех штук, я извлек невредимыми. Когда я положил их на ладонь, они сразу показались мне настоящими малютками-красавцами. Они были совсем юными и крошечными — не больше моего кончика пальца, почти без шерстки, а глазки у них были крепко зажмурены. Положив их в карман и укрыв ватой, которую дал мне приятель, я отправился с добычей домой. Заглянув по пути в лагерь к полковому врачу, я выпросил большую пустую бутылку (в которой, как я потом выяснил, незадолго до того хранился порошкообразный гуммиарабик) и где-то раздобыл старую жестяную банку того же диаметра, что и бутылка. Затем я раздобыл прочный шпагат, спустился в нашу палатку и попросил Энди помочь мне соорудить клетку для моих питомцев, которых с гордостью извлек из кармана и высадил ползать и обнюхивать теплыи одеяла на нарах.

«Что это ты собрался делать с этой бутылкой?» — поинтересовался Энди.

«Хочу разрезать ее пополам вот этой веревочкой», — ответил я, поднимая кусок шпагата.

«Невозможно!» — заявил он.

«Погоди и увидишь», — возразил я.

Раздобыв котелок с холодной водой и поставив его на пол палатки возле нар, на которых мы сидели, я обмотал шпагат вокруг бутылки в нескольких дюймах от дна так, чтобы Энди мог держать один конец бутылки и тянуть шпагат в одну сторону, пока я держал другой конец бутылки и тянул шпагат в другую сторону. Благодаря быстрому трению шпагат стал нагревать бутылку по узкой ровной линии со всех сторон. Попилив ее в таком духе несколько минут, я внезапно погрузил бутылку в котелок с холодной водой, и она тут же треснула ровно по линии, где проходил шпагат, — ровно и чисто, словно ее разрезали алмазом. Затем, расплавив донышко старой жестяной банки на огне, я прикрепил корпус банки к нижней части бутылки. В готовом виде вся эта конструкция походила на большую длинную бутылку, верхняя часть которой была стеклянной, а нижняя — жестяной. Тем самым я добился двойной цели: обеспечил своих питомцев темным убежищем и хорошо освещенным помещением, и в то же время не дал им сбежать. Положив на дно банки и бутылки немного ваты для подстилки и засунув в горлышко бутылки смоченную в подслащенной воде губку, я водворил питомцев в их новое жилище. Разумеется, они ничего не видели, так как глазки у них еще не открылись; поначалу они не умели и есть; но поскольку нужда учит, а мыши тут ничуть не хуже людей, они вскоре сообразили — стали подползать к горлышку бутылки и сосать сладкую губку. Вскоре они научились и погрызывать кусочек яблока, а со временем захрустели сухарями поистине как закаленные ветераны.

Бутылка, как уже упоминалось, была наполнена измельченным гуммиарабиком. Кое-что из этого вещества все еще оставалось на ее внутренних стенках и постепенно счищалось их отрастающей шерсткой; забавно было наблюдать, как малыши усаживались на задние лапки и очищали себя от липкой субстанции. Иногда они возились все трое разом, каждый сам по себе, а порою двое принимались вылизывать третьего, забавно елозя своими красными носами по всей его шкурке с головы до хвоста.

Постепенно они стали очень живыми и вполне ручными, так что мы могли вынимать их из домика на ладони и позволять им шарить по нашим карманам в поисках яблочных семечек или кусочков сухарей. Мы назвали их Джеком, Джилл и Дженни, и они, казалось, отзывались на свои имена. Когда их время от времени выпускали из клетки порезвиться на одеялах, они карабкались по всему подряд, бегали вдоль внутреннего края карнизных досок и конька крыши, но сбежать от нас им так ни разу и не удалось. Забавно было смотреть, как приходил на них поглазеть Маленький Джим. Мышь доставляла Джиму величайшее из возможных возбуждений; ведь с точки зрения Джима мышь приходилась крысе двоюродной сестрой, не иначе; и только попробуйте сказать Джиму «крысы!», если хотите увидеть, как он подпрыгнет! Он заходил внудрь, глядел на наших питомцев, крутил головой из стороны в сторону, морщил лоб, скулил и лаял; но мы были твердо намерены не позволить ему прикончить наших мышек так же, как он расправился с бельчонком несколько месяцев назад.

Что делать с нашими питомцами, когда настанет весна и зимним квартирам придет конец, мы не знали. Взять их с собой в поход было нельзя, но и оставлять позади не хотелось: казалось жестоким бросать Джека, Джилл и Дженни в опустевшем и разобранном лагере возвращаться к диким привычкам их предков. Поразмыслив, мы решили вернуть их к обозу и оставить вознице, который хоть поначалу и артачился против нашего предложения, в конце концов согласился позволить нам выпустить их в свои мешки с овсом, где, сомневаться не приходится, они провели время весело.

ГЛАВА XV. «ГОРДОСТЬ ПОЛКА».

Страсть к заведению питомцев, заставившая нас с Энди повозиться с мышами, была свойственна не нам одним. Позыв этот вполне естествен, а потому весьма распространен среди солдат всех частей. Любимцы всех мастей и видов, будь то дикие или домашние животные, пользовались повсюду огромным уважением, и счастливым считался тот полк, в распоряжении которого имелись ручные ворона, белка, енот или хотя бы котенок.

В нашем собственном полку водился всеобщий любимец огромной ценности и великого почета — Маленький Джим, о котором уже упоминалось вскользь. Поскольку Маленький Джим зачислялся в полк вместе с нами и по окончании войны был с честью демобилизован вместе с ним — после трех лет столь же верной службы флагу своей страны, какую только мог нести столь крошечный зверек, — здесь, пожалуй, уместно привести о нем краткий рассказ.

Итак, Маленький Джим представлял собой небольшого крысиного терьера чистокровных кровей: его непосредственная бабка завоевала серебряный ошейник на знаменитой крысиной арене в Филадельфии. В конце 1859 года, еще будучи щенком, он был подарен моряком Джону С. Кенсиллу, вместе с которым Джим и поступил на службу Соединенных Штатов «на три года или до окончания войны», на Маркет-стрит в Филадельфии, штат Пенсильвания, в конце августа 1862 года. На его шее красовался серебряный ошейник с надписью: «Джим Кенсилл, рота F, 150-й полк пенсильванских добровольцев».

Он быстро стал всеобщим любимцем не только в своей роте, но и во всем полку: солдаты разных рот дорожили им точно так же, как если бы он принадлежал каждому из них в отдельности, а не одному лишь сержанту Кенсиллу из роты F. На марше его подхватывали у обочины дороги, где он упрямо семенил рядом, и сажали на руки бойцы, которые тискали его и разговаривали с ним как с ребенком, а не как с собакой. На зимних же квартирах он наотрез отказывался спать где бы то ни было, кроме как на руке Кенсилла под одеялом; и никто никогда не видел, чтобы он провел хоть одну ночь вне дома. В самом начале кампании с пайками у нас было туго, и в течение нескольких дней бедному Джиму не удавалось раздобыть свежего мяса — он едва не голодал. Постепенно, однако, хозяин приучил его брать галетный сухарь передними лапами и, удерживая его так, жевать и хрустеть до тех пор, пока тот не исчезал. Джим быстро распробовал сухари и на них заметно раздобрел. На марше к Чанселорсвислу он потерялся на целых два дня, к великой скорби солдат. Когда его хозяин узнал, что пса видели в соседнем полку, он без труда нашел добровольцев, пожелавших сопутствовать ему, стоило лишь объявить, что он отправляется на отвоевание Джима. Вскоре они обнаружили пропажу. Другой полк завладел им и предъявлял на него громкие и гневные права; однако Кенсилла и его людей испугать было нельзя, ведь он знал, что за его спиной стоят «зуавы», и что ради спасения Маленького Джима дело могло дойти до драки. Едва Джим услышал резкий свист хозяина, как тут же примчался к нему вприпрыжку с лаем, вне себя от радости снова оказаться дома, пусть он и лишился своего серебряного ошейника, который вороватые похитители срезали с его шеи, чтобы удобнее было заявлять на него права.

Он был отменным солдатом — трусом не назовешь, и в ус не дул из-за самых крупных снарядов, которые мятежники швыряли в нашу сторону. Он разделил с нами первый обстрел из тяжелой артиллерии у «Кларкс-Миллс», в нескольких милях к югу от Фредериксберга, в мае 1863 года, и бросился с лаем за самым первым снарядом, со свистом пролетевшим над нашими головами. Когда снаряд зарылся в землю, Джим подбежал к нему вплотную и припал на все четыре лапы, в то время как бойцы кричали: «Крысы! Крысы! Тряси его, Джим! Тряси его, Джим!» К счастью, тот первый снаряд не разорвался, а когда полетели другие, разрывавшиеся вовсю, Джим, обладая истинно воинским инстинктом, вскоре научился гоняться за ними с лаем, но держаться на почтительном расстоянии.

В походе на Геттисберг он неотступно следовал за нами всю дорогу, но когда мы подошли вплотную к неприятелю, хозяин отослал его обратно к возчику Уильяму Уиггинсу, ибо дорожил Джимом слишком сильно, чтобы рисковать им в бою. Как жаль, что Джима не было с нами впереди у Семинарии утром первого дня, когда завязался бой: едва загремели пушки, зайцы бросились врассыпную, словно начисто лишившись своих бедных маленьких голов, и Джиму выпало бы великолепное развлечение с этими длинноухими, окажись он там, чтобы преследовать их.

В бою первого дня хозяин Джима, сержант Джон Кенсилл, храбро ведя за собой атаку с целью отбить боевые знамена 149-го пенсильванского полка (о чем вкратце рассказывалось в другом месте), был ранен и оставлен на поле боя за мертвого с пулевым ранением в голову. Впрочем, он оправился от ранения настолько, что в октябре того же года вернулся в полк, располагавшийся тогда где-то у Раппаханнока. Разыскивая полк после возвращения из северного госпиталя, сержант Кенсилл случайно прошел мимо обоза с припасами и увидел Джима, увлеченно грызшего кость под телегой. Услышав старый знакомый свист, Джим тут же поднял голову, увидел хозяина, бросил кость и помчался к его рукам в диком восторге, припрыжки с лаем.

На марше его порой отправляли назад к повозке. Однажды он едва не погиб. Чтобы пес не тащился за полком и не заблудился, разыскивая его, обозник привязал его прочным шпагатом к задней оси своей телеги. Переходя вброд ручей, возчик в заботах о том, как бы благополучно переправить упряжку, начисто позабыл о бедном маленьком Джиме, которого немилосердно волокли и трепали в воде. Перебравшись на другой берег, кучер оглянулся и обнаружил бедного Джима под задом повозки — его тащили за шею полуживого. После этого пса на несколько дней внесли в списки больных; но за этим единственным исключением с ним никогда не приключалось никаких бед, и он всегда был готов к службе.

Поскольку его хозяин незадолго до окончания войны был с честью уволен в отставку по ранению, Джим остался при полку на попечении возчика Уиггинса. Когда по окончании войны полк распустили, Маленького Джима тоже демобилизовали. Он встал в строй вместе с парнями и вилял хвостом от радости, что настали мирные дни и все мы отправляемся домой. Насколько мне известно, его документы об увольнении были оформлены по всей форме, точно так же, как у людей, и гласили примерно следующее:

Всем, кого это касается: Да будет известно, что Джим Кенсилл, рядовой роты F 150-го полка пенсильванских добровольцев, зачисленный двадцать второго августа одна тысяча восемьсот шестьдесят второго года для службы сроком на три года или до окончания войны, настоящим УВОЛЬНЯЕТСЯ со службы Соединенных Штатов сего двадцать третьего июня 1865 года в Эльмире, штат Нью-Йорк, по распоряжению военного министра.

(Каких-либо препятствий к его повторному зачислению на службу не усматривается.)

Упомянутый Джим Кенсилл родился в Филадельфии, штат Пенсильвания, возраст — шесть лет, рост — шесть дюймов, кожа темная, глаза черные, шерсть черно-подпалая, а по роду занятий при зачислении — крысиный терьер.

Выдано в Эльмире, штат Нью-Йорк, сего двадцать третьего июня 1865 года.

ДЖЕЙМС Р. РЕЙД, капитан 10-го пех. полка США, команд. пункт. по увольнению.

Перед расставанием парни купили ему серебряный ошейник, на котором выгравировали его имя, полк и основные сражения, в которых он участвовал. Этот ошейник, с честью заработанный на службе родине в годину войны, он с гордостью носил в мирное время вплоть до самого дня своей смерти.

Хотя это и не относится к личным воспоминаниям автора, здесь будет вполне уместно вкратце упомянуть о другом питомце, который, начав с титула «гордости полка», постепенно дослужился до всенародной известности. Я имею в виду Старого Эйба, боевого орла 8-го добровольческого полка штата Висконсин.

Кому бы ни принадлежала эта первоначальная идея, завести орла в качестве любимца было поистине счастливой мыслью. Ведь орел — наша национальная птица, и носить орла вместе с полковыми знаменами на марше, в бою и на протяжении всей войны было, безусловно, в высшей степени уместно.

Насестом Старому Эйбу служил щит, который нес солдат, признаваемый им за единого и единственного хозяина. Он никому не позволял носить себя или хотя бы прикасаться к себе, кроме этого солдата, и никогда не принимал пищу из рук кого-либо другого. Впрочем, у него хватало ума понимать, что на марше он порой в тягость своему хозяину, и словно для того, чтобы разгрузить его, он время от времени расправлял крылья и взмывал высоко в небо, а солдаты всех полков вдоль колонны приветствовали его криками. Он исправно получал пайки от интенданта наравне с любым рядовым. Когда свежего мяса не хватало и фуражирам не удавалось раздобыть его для него, он брал дело в собственные когти, так сказать, и сам отправлялся на поиски провианта. В такие вылазки он порой отлучался на два-три дня, и в течение этого времени о нем не было ни слуху ни духу; однако он неизменно возвращался и редко являлся без молодого цыпленка или даже ягненка в когтях. Его долгие отлучки ничуть не тревожили полк, ибо солдаты знали: пусть он и улетит за много миль в поисках пищи, он непременно сумеет их отыскать.

Как ему удавалось столь безошибочно отличать две враждующие армии, что за всю войну он ни разу не перепутал серые мундиры с синими, не может сказать никто. Но факт остается фактом: его никогда не видели садящимся где-либо, кроме собственного лагеря и среди своих однополчан.

В Джексоне, штат Миссисипи, во время самого жаркого сражения перед этим городом, Старый Эйб взмыл ввысь и оставался там с раннего утра до окончания боя вечером, несомненно получая величайшее наслаждение от открывавшегося ему с высоты птичьего полета вида на битву. То же самое он проделал при Миссион-Ридж. Насколько мне известно, вражеские пули задевали его два или три раза; но оперение было настолько густым, что тело почти не пострадало. Зато щит, на котором его носили, являл столько отметин от неприятельских пуль, что сверху казалось, будто по нему прошлись желобчатым рубанком.

На Столетней выставке, проходившей в Филадельфии в 1876 году, Старый Эйб занимал видное место на насесте в западной части нефа Сельскохозяйственного павильона. Он был еще жив, хотя явно старел, и привлекал всеобщее внимание. Тысячи посетителей со всех концов страны приходили засвидетельствовать почтение великой старой птице, которая, по-видимому, вполне сознавая оказанные ей почести, с полным удовлетворением взирала на продажу своей биографии и фотографий, происходившую прямо под ее насестом.

Как и было справедливо и должно, солдат, носивший его во время войны, продолжал ухаживать за ним и после ее окончания — вплоть до самого дня его смерти, наступившей в столице Мичигана года два-три назад.

Сколь бы ни были горды Старым Эйбом висконсинцы, в 12-м индианском полку имелся любимец, о котором можно с полным правом сказать, что он пользовался славой, едва ли уступавшей славе широко известного боевого орла. Это был «Маленький Томми», как его любовно называли в те дни, — самый юный барабанщик и, насколько известно автору, самый младший из призванных на службу солдат в армии Севера. Автору довелось повидать его лично на нескольких смотрах. Его крошечный рост и детская внешность, а также удивительное мастерство и изящество в обращении с барабанными палочками неизменно производили впечатление на окружающих. Краткое и почетное упоминание о Маленьком Томми, гордости 12-го индианского полка, вполне заслуженно находит свое место в этих «Воспоминаниях барабанщика».

Томас Хаблер родился в Форт-Уэйне, округ Аллен, штат Индиана, 9 октября 1851 года. Когда ему исполнилось два года, семья переехала в Варшаву, штат Индиана. С началом войны его отец, бывший немецким солдатом в самом лучшем смысле этого слова, собрал роту добровольцев в ответ на первый призыв президента Линкольна о мобилизации семидесяти пяти тысяч человек. Маленький Томми оказался в числе первых добровольцев в отряде своего отца, записавшись на службу 19 апреля 1861 года. На тот момент ему исполнилось девять лет и шесть месяцев.

Полк, в состав которого вошла рота, прошел с Потомакской армией все кампании в Мэриленде и Виргинии. По истечении срока службы в августе 1862 года Маленький Томми снова подписал контракт и прослужил до конца войны, приняв участие примерно в двадцати шести сражениях. Он пользовался всеобщей любовью однополчан и был неизменным любимцем всей части. Считается, что именно он отбил первую «долгую побудку» великой Гражданской войны. Он до сих пор живет в Варшаве, штат Индиана, и имеет все шансы стать последним оставшимся в живых ветераном той великой и славной армии, чьим самым юным членом он состоял. С неумолимым бегом лет ряды солдат минувшей войны стремительно редеют, а те, кто еще держится, являют признаки старости. Таким образом, с годами «парни в синем» почти незаметно превращаются в «парней в сером»; и подобно тому как Маленький Томми, младший из них всех, отзвучал их первую побудку, да продлятся его дни настолько, чтобы отбить им последнюю зорю.

ГЛАВА XVI. У КОСТРА.

Какие же славные у нас бывали костры осенью 1863 года! От одних воспоминаний ладони так и тянет потереть. Ночи стояли холодные, морозные, спать в наших палатках-времянках уютно не получалось никак, так что половина ночи уходила на посиделки у пылающих костров в конце ротных проходов.

Я всегда заботился о том, чтобы для нашей роты горел отменный яркий костер. Обязанности мои были нетяжелы и оставляли время, которое я с удовольствием тратил на махание топором. Моими фаворитами были гикори и молодой белый дуб; стоило нарезать их чурками по десять футов и сложить вровень с моей головой на деревянных козлах, как полночным треском мы бывали вознаграждены сполна! Ни выйди ты туда в какой час ночи — а выходить к костру приходилось раза три-четыре за ночь, ибо спать в палатке дольше часа кряду мешал жуткий холод, — непременно застанешь полдюжины ребят, сидящих на бревнах вокруг огня, курящих трубки, травящих байки или напевающих обрывки песен. Вспоминаются те причудливые ночные картины армейского быта: пылающее пламя, группы смуглых лиц вокруг, непроглядная лесная тьма, где свет и тени играют всю ночь напролет, и ряды побелевших от инея маленьких палаток — в воспоминаниях все это выглядит весьма поэтично; но боюсь, наяву порой бывало пресновато.

«Если вы, парни, прекратите свои бесконечные споры да сходите пританесете дров, будет куда лучше; потому как если мы не запалим сегодня огромный костер, то окоченеем в этой снежной буре».

С этими словами Пойнтер швырнул комель соснового ствола, который он наполовину тащил, наполовину нес из опушки леса, где нам предстояло лагером, и, вооружившись топором, принялся за дело с охотой.

Послушаться дельного совета Пойнтера и впрямь требовалось: валил густой снег, стоял лютый холод. На дворе стоял Сочельник 1863 года, и мы оказались под открытым небом, не имея никакой защиты, кроме наших убогих палаток, разбитых на твердой, промерзшей земле.

Спросите, почему мы не соорудили зимние квартиры? Что ж, мы уже дважды возводили землянки, и оба раза нас выгоняли оттуда по приказу для участия в какой-нибудь очередной экспедиции; оставаться же без крыши над головой в эту праздничную пору, когда дома на Севере вовсю веселятся, было как-то обидно, не правда ли? Но поразительно, до чего же гибок солдатский дух и сколь веселым он умеет оставаться при самых неблагоприятных обстоятельствах.

Сочельник у костра.

«Ну нет, Пойнтер, они не имели права исключать меня из месса. Подлый поступок с какой стороны ни погляди».

«Не исключи мы тебя из нашего месса, ты бы прикончил всю посылку из дома в одну ночь. Ужасный обжора, этот Пойнтер».

«Эй, ребятня! Предлагаю учредить суд и разобрать это дело, — заявил сержант Каммингс. — Они спорят и судятся по этому поводу весь день, пора с этим покончить раз и навсегда. Суть дела... дайте подумать, как это назвать? Не силен я в юридической фене, но думаю, если мы назовем это «ходатайством о прекращении судебного запрета на выселение» или чем-то в том же духе, в рамки закона мы впишемся. Позвольте огласить дело: Шелл против Диля и Хоттенштейна. Все трое, бойцы роты D, после того как мирно жили, ели из одного котла и пребывали вместе в согласии на протяжении года или более, в последнее время не сошлись характерами, поссорились, устроили свару, скандал или общую потасовку, в результате коей вышепоименованный Шелл был изгнан из товарищества и предан на волю холодного лагерного милосердия; означенный же Шелл ныне заявляет надлежащую и официальную жалобу перед сим славным судом, заседающим ныне на этой куче соснового лапника, и смиренно молит о восстановлении его в законных правах и притязаниях, sine qua non, e pluribus unum, pro bono publico!»

«В суде тихо!»

Учредить суд присяжных заняло считанные минуты. Судьей провозгласили Каммингса, его помощниками — Руля и Рэнсома. Быстро набрали коллегию из двенадцати человек присяжных заседателей, добрых и честных. Назначили адвокатов, судебных приставов, шерифа и секретаря, и быстрее, чем требуется на рассказ об этом, мы уже устроились на грудах соснового лапника вокруг полыхающего костра, при непрерывно падающем и густеющем с каждым часом снеге, слушая знаменитое дело «Шелл против Диля и Хоттенштейна». И веселья от этого, поверьте на слово, мы получили вагон. Когда присяжные, удалившись ненадолго за сосну, вынесли вердикт в пользу истца, пробило ровно час ночи на Рождество, и мы стали клониться ко сну: кто заворачивался в одеяла и шинели, ложась по-индейски ногами к костру, а кто расползался по холодным убежищам под занесенными снегом соснами в поисках хоть какого-то отдыха, шутливо желая друг другу «Счастливого Рождества!»

Время тянулось тоскливо и монотонно в лагере, который мы разбили близ Калпепер-Кортхауса. Зима выдалась для меня тем более тяжкой, что я занемог и едва передвигался. Вид у меня был до того жалкий, что один парень из роты B бросил мне вслед, когда я проходил мимо его палатки:

«Молодой человек, ежели ты эдак не поднатужишься, сдается мне, скоро тебя приберут к праотцам».

Я свалился от той же болезни, что скосила больше солдат, чем пало в открытом бою. Позади осталась осенняя кампания, принесшая немало страданий от тягот походной жизни, и один из случаев стоит упомянуть:

Нас бросили в Торофэр-Гэп удерживать горный прорыв. Снявшись с лагеря на рассвете под проливным дождем, мы шагали весь день по колено в грязи, насквозь промокнув под холодным ливнем; ночью форсировали ручей по пояс в воде и двигались дальше в почти окоченевшей одежде; на следующий день в час ночи мы рухнули на землю от полного истощения, беспомощно дрожа в мокром платье, без костра, под ударами северо-западного ветра, ледяного и острого, как бритва, пронизывающего бескрайнюю равнину. Всякий, кто посетит Военное кладбище близ Калпепера, найдет там часть продолжения того ночного марша; остальное же рассеяно окрест по холмам Виргинии и по забытым уголкам среди сосен.

Окажись у нас домашний уход и домашняя еда, многие бы поправились. Но чем помочь больному, чей выбор блюд ограничен свининой, фасолью, сахаром и сухарями? Дом? О да, если бы только мы могли хоть на месяц очутиться дома! Тоска по дому? Ну, пожалуй, не совсем. И все же нам были не чужды чувства того бедного новобранца, которого лейтенант застал однажды сидящим на упавшем сосновом стволе в лесу и рыдающим так, будто сердце вот-вот разорвется.

«Послушай, — сказал лейтенант, — о чем ты ревешь, такой здоровлэнный бугай?»

«Хочу к папке в амбар, бу-ху-ху!»

«Ну и что бы ты стал делать, очутившись там?»

Бедняга ответил сквозь рыдания: «Как что? Очутись я в папкином амбаре, я бы мигом дунул в дом!»

Болен.

ГЛАВА XVII. НАШ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ В «ДИКОЙ МЕСТНОСТИ».

Наконец долгая зима с ее глубокими снегами и лютыми морозами осталась позади, и 4 мая 1864 года в четыре часа утра мы снялись с лагеря. Куда нас занесет — на север, юг, восток или запад — никто из нас не имел ни малейшего понятия, ибо дозорные докладывали, что река Рапидан на противоположном берегу укреплена врагом столь надежно, что прорвать их оборону там не представлялось никакой возможности. Но в те времена у нас имелся генерал, в чьем словаре отсутствовало слово «невозможно», и под его предводительством тем майским утром мы двинулись прямиком на Рапидан и сплошной колонной форсировали его. Весь день мы тащились вперед по дороге, усеянной одеялами и шинелями, от которых армия избавилась в начале кампании, чтобы облегчить себе ношу; а с наступлением темноты сделали привал и разбили лагерь на красивом зеленом лугу.

Засыпая спокойно в ту ночь, мы и не подозревали о грядущем сражении, вернее, целой серии грандиозных битв, которые должны были разыграться на следующий день. Даже поутру, когда мы построились в колонну и неспешно продвигались пару часов, признаки грядущей схватки попадались настолько редко, что при виде развернутой у дороги артиллерийской батареи кто-то воскликнул:

«Эй, гляди-ка, ребята! Дело пахнет керосином!»

Лишь мгновение спустя к нашему полку подскакал штабной офицер и передал приказ:

«Майор, выдвиньте ваш батальон в стрелковую цепь для прикрытия бригады».

Полк немедленно двинулся в густой сосновый бор и скрылся из виду в ту же секунду, хотя мы слышали, как горнист вызванивает сигналы «развернуться вправо и влево», пока цепь прокладывала себе путь сквозь запутанную и бесконечную «Дикую местность».

По приказу майора вернувшись в главную боевую линию, мы, барабанщики, застали войска построенными колоннами вдоль дороги и прилегли вместе с ними среди кустов. Сколько там было народу, мы определить не могли. Куда ни кинь взгляд — вверх или вниз по дороге, насколько хватало глаз, — везде пестрели массы синих мундиров. Среди них обнаружилась рота индейцев — смуглых, темных, невозмутимых на вид парней, одетых в нашу форму и служивших при каком-то иовском полку под началом одного из своих вождей в чине капитана.

Но тихо!

«Тск! Тск! Тск-тск-тск!» Застрельщики открыли огонь, «дело завязывается», и скоро станет жарко.

Один рисковый малый взбирается на высокое дерево, чтобы осмотреться, и тут же скатывается вниз со звериным криком, докладывая, что окрест не видно ничего, кроме развевающихся над верхушками деревьев сигнальных флажков, а за ними на милю вокруг — лишь сплошной лес.

Галлопируют ординарцы, штабные офицеры мечутся вдоль линии или продираются сквозь сплетения кустарника, а со стороны стрелковой цепи доносится нарастающий треск ружейной пальбы,

«Тск-тск! Тск-тск-тск!»

«Стройся, ребята! Вперед, равнение направо!»

В оперативности, с какой исполняется приказ, есть что-то величественное. Каждый на своем месте. Пробиваясь как придется через чащу колючего кустарника, овраги и болота, вся наша великолепная линия идет вперед, пока после получасового упорного продвижения мы не достигаем стрелковой цепи, которая, теснимая неприятелем, отступает в надвигающуюся колонну синих мундиров при выходе на небольшую лесную поляну. Теперь нам видны серые линии на опушке леса по ту сторону полянки: сперва их пикеты за кустами, затем сплошная колонна из-за изгороди, прущая с криками демонов и палящая залпом, который наполняет воздух дымом и прорезает свистом свинца. Укрывшись за деревьями, наша цепь держит огонь, ведь неприятель наверняка пойдет в атаку, и тогда мы их скосим!

С примкнутыми штыками и криками, от которых звенит лес, они несутся прямо на нас через поляну на всех парах! И теперь, коли вам дорог реющий на ветру флаг, вставайте, ребята, задайте им жару! Из наших «энфилдов» вырывается языком пламени залп, пред которым серые ряды на мгновение колеблются, но вновь выравниваются и прут дальше, снова шатаются под градом свинцовой бури, очищающей поляну до противоположного края.

С криками «Победа!» наша цепь, стремительно выдвинувшись из-за древесного укрытия, врывается на поляну и пересекает ее, отбрасывая неприятеля обратно в лес, откуда те так самоуверенно совались.

Маленькая поляна, по которой наступают синие цепи, усеяна мертвыми, умирающими и ранеными, среди которых я обнаруживаю своего знакомого лейтенанта Стэннарда.

«Гарри, помоги скорее! Я истекаю кровью. Сорви мои подтяжки или возьми платок и завяжи как можно туже вокруг бедра, вытащи меня с поля».

Распоров ногавку его брюк ножом, я быстро останавливаю кровь тугим узлом — и вовремя, главная артерия перебита. Позвав на помощь товарища, мы добираемся до леса и медленно плетемся в тыл в поисках дивизионного госпиталя.

Желающий познать суровую правду войны пусть посетит полевой госпиталь во время крупного сражения. Молодые читатели наверняка воображают войну великим и славным делом, и во многом так оно и есть. Бессмысленно отрицать: в звуках военных маршей кроется нечто волнующе-возвышающее и завораживающее в раскатах ружейной пальбы и грохоте пушек. К тому же марши и сражения дают простор проявлению мужских добродетелей, да и в нашем несовершенном мире человеческий прогресс едва ли возможен без войн.

И все же война — дело страшное, ужасное. Если бы наши юные читатели сопровождали нас, когда мы вытаскивали бедного Стэннарда с поля в тот первый день в «Дикой местности»; если бы они увидели хирургов первой дивизии нашего корпуса так, как видели мы, проходя мимо с лейтенантом на носилках — они бы, думаю, согласились: коль война и неизбежна, то это страшная необходимость. Хирурги трудились не покладая рук, в то время как десятки бедолаг лежали кругом на носилках в ожидании своей очереди.

«Торопитесь, ребята, торопитесь! Не останавливайтесь здесь, я не выдержу!» — стонал наш раненый.

Мы поспешили дальше с ношей, пока не заприметили наши дивизионные флаги на полянке среди сосен, а добраפּавшись туда, столкнулись с картиной, которую мне никогда не описать в полной мере.

Сотни раненых уже находились там; еще сотни, а то и тысячи должны были прибыть. Повсюду — внутри спешно разбитых госпитальных палаток и снаружи — лежали тяжело и опасно раненые, а великое множество легкораненых с перевязанными руками, ногами или головами располагалось по краям палаток и среди кустов. Везде трудились хирурги: здесь перевязывали раны; там, увы, наклонялись к бедолаге, над чьим лицом уже расстилалась смертная бледность, сообщая, что надежды больше нет; а вон там, возле ряда столов под тентами, толпились группы врачей, готовых к своей страшной, но спасительной работе.

Сцена в полевом госпитале.

К одной из таких групп мы и доставили бедного Стэннарда, а я остался стоять рядом. Ему поднесли к лицу пропитанную хлороформом губку, лишившую его чувств на время операции по перевязке раненой артерии. На соседнем столе человеку ампутировали ногу по бедро, и он, погруженный хлороформом в забытье, приводил всех в изумление тем, что во весь голос и внятно распевал пять куплетов гимна на старинный методистский мотив, ни разу не сбившись с мелодии и не запнувшись на слове. Помню другого бедолагу с оторванной по плечо рукой, который лежал на земле после операции, приходя в себя. Он казался крайне удивленным собственной реакцией (пояснив мне в ответ на вопрос, чему он смеется), поскольку почуял муху на правой руке, попытался смахнуть ее левой, а правой-то уже и нет! Помню также, как принесли и положили на стол высокого пленного — великолепный образец физического развития, ладного, крепкого на вид, с открытым и мужественным лицом. Когда раненого пленного вытянули на столе, хирург произнес:

«Ну, землячок, дружище, на что жалуешься и чем мы можем помочь тебе сегодня?»

«Да вот, доктор, ваши сегодня обошлись со мной резковато. Во-первых, что-то вот тут внутри», — ощупал он горло, — «беспокоит меня изрядно».

Раздвинув воротник рубашки, хирург обнаружил глубокий синий след дюймом ниже кадыка. Слегка надавив пальцами на синюшную припухлость, он извлек пулю Минье, засевшую прямо под кожей.

«Повезло тебе, что пуля была «улетевшей», земляк», — заметил хирург, зажав пулю между пальцами.

— Дайте мне его, доктор, дайте мне тот мяч; он мне нужен, — сказал Джонни, с жаром протягивая левую руку за мячом. Затем он бережно осмотрел его и спрятал в карман куртки.

— А теперь, доктор, видите ли, со мной что-то еще не так, и, боюсь, кое-что посерьезнее. Видите ли, я не могу владеть правой рукой. Дело было так: у нас тут завязался сильный бой в лесу. В штыковой атаке я захватил одно из ваших знамен и размахивал им, как вдруг получил неприятный удар прямо вот сюда, в руку, как видите.

— Ничего, Джонни. Мы будем относиться к тебе точно так же, как к нашим собственным парням, и хотя ты одет в серое, о тебе будут заботиться так же преданно, как если бы ты был одет в синее, пока ты снова не поправишься и не окрепнешь.

Никогда еще не видел я человека более восхищенного или благодарного, чем он, когда после пробуждения от глубокого хлороформового сна его спросили, не считает ли он, что теперь руку лучше ампутировать?

— Как вы считаете нужным, доктор.

— Взгляните-ка на свою руку, Джонни.

Каким же радостным было его удивление, когда он обнаружил, что операция уже проведена и вокруг его плеча аккуратно наложена повязка!

Самое поразительное свидетельство силы религии, способной поддержать человека в беде и испытаниях, я наблюдал там, в том полевом госпитале.

Мы занесли Стэннарда в палатку и уложили на груду сосновых ветвей, где, если бы он только мог соблюдать покой, с ним все было бы вполне хорошо. Но он не мог соблюдать покой. Более беспокойного человека я не видел никогда. Хотя его рана не считалась смертельно опасной, он, судя по всему, очень боялся смерти, к которой, к моему великому сожалению, был совершенно не готов. Он был буйным, своенравным человеком, и теперь, когда ему казалось, что близится конец, он был охвачен ужасом. Когда я склонился над ним, изо всех сил пытаясь — но тщетно — утешить и успокоить его, мое внимание привлек человек на другом конце палатки, лицо которого, несмотря на его неземную бледность, показалось мне знакомым.