«Обетованная земля»

Самой гордой, но не самой счастливой. Я застала свою семью в столь плачевном состоянии, что вся моя радость была заглушена заботами, пусть и ненадолго.

Не желая портить мне отдых, мама не писала о том, как дела шли от плохого к худшему во время моего отсутствия, и я была к этому не готова. Фетка встретила меня на вокзале и отвела в дыру еще более жалкую, чем все те места, которые я прежде называла домом.

Я вошла в комнату одна, так как на улице меня встретили мама с братом. Был вечер, и убожество жилища казалось тем мрачнее при свете маленькой керосиновой лампы, стоявшей на голом сосновом столе. На другом конце стола — неужели это Дебора? Моя младшая сестра в безобразном сером жакете неподвижно сидела в свете лампы, ее светлая головка поникла, маленькие руки сложены на краю стола. При виде ее я внезапно постарела. Дело было лишь в том, что она была застенчивой девочкой, некрасиво одетой и, пожалуй, немного бледной от недоедания. Но для меня в ту минуту она была олицетворением уныния, живым символом падения нашего семейного благосостояния.

Конечно, мой трезвый настрой продлился недолго. Даже «падение семейного благосостояния» можно было перевести в термины денег — отсутствующих денег — и это, как выяснилось ранее, был пустяк. Разве я сама не зарабатывала деньги? Кучи их! Только взгляните на это, и вот это, и вот на то, что я привезла из Витебска, купленное на собственные деньги! Нет, я не осталась старой. Еще много-много лет я оставалась очень ребячливым ребенком.

Возможно, я провела время в Витебске с большей пользой, чем у шляпницы, с какой стороны ни посмотри. Вернувшись в родной город, я увидела вещи в новом свете. Я увидела узость, удушающую узость жизни в Полоцке. Мои книги, мои прогулки, мои визиты в качестве учительницы во многие дома — все это было дверями, открывающимися в более широкий мир; горизонтами, один за другим. Границы жизни раздвинулись, и я вдохнула полной грудью захватывающий дух великого Запределья. Ребенок ребенком, но Полоцк по возвращении стал для меня слишком тесен.

Да и Витебск, несмотря на все свои окошки в Запределье, вскоре начал съеживаться в моем воображении по мере приближения Америки. Письма отца предупреждали нас готовиться к вызову, и мы жили в трепете ожидания.

Не то чтобы отец внезапно разбогател. Он был настолько далек от богатства, что собирался занять каждый цент на билеты третьего класса для нас; но у него на примете было дело, вести которое ему было бы гораздо проще, имея семью при себе; кроме того, мы и так занимали направо и налево, причем без всякой определенной цели. С детьми, утверждал он, каждый год в России — это потерянный год. Им следовало проводить драгоценные годы в школе, изучая английский, становясь американцами. Воссоединившись в Америке, мы имели десять шансов встать на ноги против одного в нашем разрозненном, бесцельном состоянии.

Итак, наконец-то я еду в Америку! По-настоящему, по-настоящему еду, наконец-то! Границы рухнули. Небесный свод взмыл ввысь. Миллион солнц вспыхнул на месте каждой звезды. Ветра ворвались из внешнего пространства, ревя у меня в ушах: «Америка! Америка!»

ГЛАВА VIII

ИСХОД

В день, когда прибыл наш пароходный билет, мама не пошла на рынок с корзиной, мой брат остался дома вместо хедера, а сестра посолила суп трижды. Не знаю, что делала я, чтобы отметить это событие. Весьма вероятно, я подшучивала над Деборой и писала длинное письмо отцу.

До заката по всему Полоцку разнеслась весть о том, что Хана Хайе получила пароходный билет в Америку. И тогда они начали приходить. Друзья и враги, дальние родственники и новые знакомые, молодые и старые, мудрые и глупые, должники и кредиторы, и просто соседи — со всех концов города, с обоих берегов Двины, из-за Полоты, неизвестно откуда — непрерывный поток их вливался на нашу улицу и днем и ночью, вплоть до часа нашего отъезда. И мама давала аудиенцию. Сдвинув поблекшую косынку на затылок, растрепав черные локоны и часто прикладывая фартук к глазам, она принимала гостей в радуге из улыбок и слез. Она была героиней Полоцка и вела себя подобающе. Она выражала искреннюю благодарность за поздравления и благословения, сыпавшиеся на нее; не скупилась на слезы для соболезнований; терпеливо отвечала на монотонные вопросы; а рукопожатия, поцелуи и объятия раздавала даром.

Чего только не спрашивали эти алчные, глупые, дружелюбные люди? Им хотелось подержать в руках билет, и мама должна была прочитать им то, что на нем написано. Сколько он стоил? Все ли за него уплачено? Собираемся ли мы ехать по заграничному паспорту или намереваемся пробраться через границу тайком? Будут ли у нас у всех новые платья для путешествия? Непременно ли на корабле можно будет раздобыть кошерную еду? И вместе с вопросами сыпались предложения, а проворные пророчества подкреплялись увесистыми советами. Маме следовало совершить паломничество к «доброму еврею» — скажем, к ребе из Любавичей, — чтобы получить его благословение на дорогу. Ей непременно нужно было упаковать молитвословы и Библию, а также по меньшей мере двадцать фунтов сухарей. Если на корабле будут подавать трефное, ей и четырем детям придется голодать, если она не захватит провизию из дому. — О, она должна взять все перины! Перины в Америке в дефиците. В Америке спят на жестких матрасах, даже зимой. Хаве Мирел, дочь портнихи Яхне, эмигрировавшая в Нью-Йорк два года назад, писала матери, что поднималась с постели после родов с отбитыми боками, потому что у нее не было перины. — Маме нельзя хранить деньги в кошельке. Она должна зашить их в подкладку жакета. Полицейские в Касл-Гардене отбирают у пассажиров все деньги при высадке, если путешественники не отрицают, что они у них есть.

И так далее, и так далее, пока моя бедная мама окончательно не растерялась. И по мере приближения дня, назначенного для нашего отъезда, люди стали приходить чаще и засиживаться дольше, заучивая с мамой длинные послания для их друзей в Америке, умоляя передать их сразу по приезде и непременно, и да благословит ее Бог за доброту, и пусть она обязательно напишет им, как поживают их знакомые.

Хайе Двоше, парихмахерша, повторяя себя в одиннадцатый раз, обращается к терпеливо внимающей маме следующим образом:

«Пообещай мне, я умоляю тебя. Ночей не сплю, думая о нем. Эмигрировал в Америку восемь месяцев назад, свежий, здоровый и сильный, с двадцатью пятью рублями в кармане, помимо пароходного билета, с новыми тфилин, шелковой ермолкой и костюмом лучше прежнего — сшитым всего за три года до этого; все прилично, лучше некуда; — прислал одно письмо, о том, как прибыл в Касл-Гарден, как хорошо его встретил зять его дяди, как его отвели в баню, как ему купили американский костюм, всё хорошо, прекрасно, приятно; — написал, что родственник пообещал ему место в своем бизнесе — он торговец готовым платьем — золотогребец; — и с тех пор ни открытки, ни слова, словно испарился, словно земля проглотила. Ой, вей! Чего я только не воображала, чего только не перебывало в моих снах, о чем я только не плакала! Уже три письма я отправила — последнее, знаешь ли, ты сама мне написала, дорогая Хана Хайе, — и никакого ответа. Пропал, как в воду канул!»

И приложив уголок шали к глазам и носу, Хайе Двоше продолжает:

«Так вот, ты сходишь в газету и расспросишь их, что стало с моим Мошеле, и если его нет в Касл-Гардене, может, он подался в Балти-морех — это ведь по соседству, знаешь ли, — и ты сможешь передать им для приметы, что у него есть шелковый платок с его монограммой по-русски, которую вышила его невеста до того, как помолвка расстроилась. И да дарует тебе Бог легкой дороги, и да прибудешь ты в счастливый час, и да найдешь ты своего мужа здоровым, сильным и богатым, и да доживете вы оба до того, чтобы привести своих детей под венец, и да прольется на вас американский дождь из золота. Аминь».

Недели пролетали, дни обретали крылья, час казался вспышкой мысли — до того преисполнен событий был промежуток времени перед нашим отъездом. И никто не осознавал многозначительность ежедневной драмы острее меня. Моя мама, убитая горем при расставании с домом, родней и всеми дорогими вещами, тревожащаяся о дороге, неуверенная в будущем, но готовая, как всегда, взвалить на плечи любые новые тяготы, какие бы ее ни ждали; моя сестра, разделявшая с мамой каждую надежду и опасение; мой брат, ликующий по поводу внезапного освобождения от хедера; и младшая сестра, смутно взбудораженная затевающимися таинствами; дяди, тети и преданные соседи, печальные и торжественные перед лицом надвигающейся утраты; и мой отец далеко-далеко в Бостоне, трепещущий и переживающий за нас в Полоцке, американский гражданин, нетерпеливо жаждущий начать американскую карьеру своих детей, — я знала мысли каждого из них и проживала их дни и ночи на свой обезьяний лад.

Но в глубине души я оставалась отчужденной от них всех. Что делало меня молчаливой и большеглазой, так это ощущение пребывания в эпицентре грандиозного приключения. С утра до ночи я была сплошным вниманием. Я должна отдать должное и какой-то боли от расставания; я определенно чувствовала трепет ожидания; но острее этого было мое наслаждение ходом великого приключения. Было восхитительно просто быть самой собой. Я радовалась вместе с младшими детьми в недели сборов и приготовлений послаблению дисциплины и всеобщей деморализации нашей повседневной жизни. Было приятно баловаться и изнеживаться любимыми кузенами и быть пичкаемой запоздалыми сладостями нелюбимыми. Было несомненно интересным заставать плачущую маму у угловых шкафов над драгоценным хламом, который никоим образом нельзя было взять в Америку. Было приятно, когда дядя Моисей гладил меня по голове и смотрел с нежностью, говоря, что я скоро забуду его, и так уговоряще прося написать ему отчет о нашем путешествии. Было упоительно быть знаменитостью во всем Полоцке; останавливаться и отвечать на вопросы у каждой двери магазина, когда я выбегала купить масла на две копейки; быть встреченной с уважением бывшими товарищами по играм, если мне удавалось найти время пообщаться с ними; ловить на себе указательные персты врагов, когда я с важным видом шествовала мимо них по улице. И весь этот восторг, гордость и интерес были пропитаны сверхчувством: осознанием того, что это я, Машка, я сама, двигаюсь и действую посреди необычайных событий. Теперь, когда Америка была гарантирована, я никуда не спешила уезжать и нетерпеливо ждать прибытия. Мне хотелось задержаться на каждой детали нашего продвижения и тем самым смаковать вкус приключения.

Последнюю ночь в Полоцке мы ночевали у дяди, избавившись от всего имущества, вплоть до последнего трехногого табурета, за исключением того, что мы брали с собой. Я могла бы с закрытыми глазами пройти в комнату, где спала в ту ночь с тетей, если бы меня внезапно перенесли в Полоцк. Но я почти не спала. Волнение не давало мне уснуть, а тетя ужасно храпела. Утром я уезжала из Полоцка, навсегда-навсегда. Я отправлялась в чудесное путешествие. Я ехала в Америку. Ну как тут уснуть?

Дядя пустил ложный слух вместе с последней порцией сплетен, разнесенных зеваками вечером. Он сказал им, что мы тронемся в путь только на второй день. Он сделал это в надежде отправить нас тайком и тем самым избавить нас от изнурительных публичных проводов. Но его уловка провалилась. Половина Полоцка толпилась у калитки моего дяди с утра, чтобы проводить нас до вокзала, а вторая половина уже ждала там до нашего прибытия.

Процессия напоминала одновременно похороны и триумф. Женщины оплакивали нас, красноречиво напоминая об опасностях моря, о растерянности на чужбине, о терзаниях тоски по родине, ожидавших нас. Они сокрушались о судьбе моей матери, вынужденной вырвать себя из рук кровных родственников и отправиться среди чужаков; которой предстояло столкнуться с жандармами, билетными кассирами и матросами без защиты мужского сопровождения; которой приходилось заботиться о четырех малолетних детях в дорожной суматохе и очень вероятно кормить их трефным или смотреть, как они голодают в дороге. Или же они восхваляли ее как отважную пилигримку, выражали уверенность в ее способности справиться с жандармами и билетными кассирами, благословляли ее в каждом втором слове и чуть ли не на руках носили.

На вокзале процессия распалась и превратилась в толпу. Дядя и высокие кузены изо всех сил старались защитить нас, но нас, странников, едва не разорвали на части. В конце концов им удалось затолкнуть нас в вагон, но беспорядки на перроне не утихали. Когда прозвенел предупредительный звонок, он потонул в ошеломляющей какофонии голосов — обрывках многократно повторенных посланий, наставлений, сетований, благословений, прощаний. «Не забудьте!» — «Позаботьтесь о...» — «Берегите билеты...» — «Мошеле — газеты!» — «Чеснок лучше всего!» — «Счастливого пути!» — «Помоги вам Бог!» — «Прощайте! Прощайте!» — «Помните...»

Последнее, что я видела в Полоцке, была взволнованная масса людей, махавших цветными платками и прочими исступленными лоскутками ситца, безумно жестикулировавших, бросавшихся друг другу на шею, совершенно обезумевших. Затем вокзал исчез из виду, и сверкающие рельсы протянулись от края и до края небес. Я оказалась в центре огромного-огромного мира, и самая длинная дорога принадлежала мне.

Память может отдохнуть, пока я переписываю из документа той поры историю великого путешествия. В соответствии с моим обещанием дяде, я в первые месяцы жизни в Америке написала подробный отчет о наших приключениях между Полоцком и Бостоном. Чернила стоили дешево, и это послание на идише отняло у меня много жарких летних часов. Какая же это была катастрофа, когда на мой письменный стол опрокинулась лампа, когда я уже подходила к концу, и залила керосином толстую сточку исписанных листов! Мне пришлось делать для дяди чиновую копию, а отец хранил маслянистый, пахучий оригинал. Спустя пару лет уговоров он заставил меня перевести письмо на английский ради друга, не знавшего идиша; ради нынешнего повествования, о котором тринадцать лет назад никто и не помышлял. Я едва удерживаюсь от морализаторства, листая страницы моей детской рукописи, и наконец-то благословляю бедствие с перевернутой лампой.

Наш путь лежал через германскую границу, а портом назначения был Гамбург. По дороге к границе мы сделали остановку для прощального визита в Вильно, у сестры моей матери. Вильно в моем описании уделено немного внимания. Особо я отмечаю лишь две вещи: конку и книжные магазины.

Ранним сырым серым утром в начале апреля мы отправились к границе. Это было настоящее начало нашего путешествия, и все мои способности к наблюдению обострились. Я замечала все: погоду, поезда, суету железнодорожных вокзалов, попутчиков и настроение семьи на каждом этапе нашего пути.

Сумок и узлов, составлявших наш дорожный скарб, было гораздо больше, чем ценных вещей. Небольшая сумма денег, билет на пароход и заграничный паспорт были теми волшебными средствами, с помощью которых мы надеялись преодолеть пять тысяч миль земли и воды, отделявших нас от отца. Предполагалось, что паспорт позволит нам пересечь границу без каких-либо проблем, однако из-за распространения холеры в некоторых частях страны путешественники победнее, такие как эмигранты, в то время подвергались более тщательному надзору и контролю, чем обычно.

В Вержболове, на последней станции с российской стороны, мы столкнулись с первой неприятностью. Немецкий врач и несколько жандармов поднялись в вагон и устроили нам тщательный допрос относительно нашего здоровья, пункта назначения и финансовых возможностей. В результате этого дознания нам сообщили, что нас не пропустят через границу, если мы не обменяем билет на пароход третьего класса на билет второго класса, что требовало на двести рублей больше, чем было у нас в наличии. Наш паспорт забрали, и нас собирались вернуть обратно.

В моем письме ситуация описывается так:

Мы остались без крова, без дома и без друзей в чужом месте. У нас едва хватало денег на то, чтобы продержаться во время плавания, которого мы ждали и о котором мечтали три долгих года. Мы многое вынесли ради того, чтобы воссоединение, о котором мы так тосковали, состоялось; мы были готовы перенести еще большие лишения ради этой цели и расстались с теми, кого любили, с местами, дорогими нам вопреки всему, что нам довелось там пережить, навсегда потеряв надежду увидеть их вновь, как мы были убеждены, — и все ради этого заветного исхода. С твердой надеждой и бодрым духом, скрывавшими грусть расставания, мы пустились в долгий путь. И теперь нас остановили — так неожиданно, но верно, и удар пришел оттуда, откуда мы меньше всего его ждали, будучи уверены, что с этой стороны нам ничто не угрожает. Когда мать пришла в себя настолько, что смогла говорить, она принялась спорить с жандармом, рассказывая нашу историю и умоляя проявить жалость. Дети испугались, и плакали все, кроме меня. Я лишь гадала, что же будет дальше.

Тронутые нашим бедственным положением, немецкие офицеры дали нам лучший совет, какой могли. Нам следовало выйти на станции Кибартай с российской стороны и обратиться к некому господину Шидорскому, который мог помочь нам продолжить путь.

Далее в письме говорится:

Мы в Кибартае, на вокзале. Я заметила и запомнила даже самую малейшую деталь этого места. Как носильщик — это был уродливый, ухмыляющийся человек — внес наши вещи и сложил их в южном углу большого зала на пол; как мы сели на диванчик рядом с ними, на желтый диванчик; как сквозь стеклянную крышу проникало столько света, что нам приходилось заслонять глаза, потому что в вагоне было темно и мы плакали; как кроме нас там было всего несколько человек, и как я принялась считать их, но остановилась, заметив вывеску над головой пятого человека — маленькой женщины с красным носом и прыщом на нем, — и попыталась прочитать немецкий текст с помощью русского перевода под ним. Я заметила все это и запомнила так, будто в целом мире не было ничего другого, о чем мне стоило бы думать.

В письме с благодарностью рассказывается о доброте господина Шидорского, ставшего нашим спасителем. Он раздобыл для моей матери пропуск в Эйдткунен, немецкий пограничный пункт, где его старший брат, возглавлявший известное общество помощи эмигрантам, устроил наш въезд в Германию. Во время переговоров, занявших несколько дней, этот добрый житель Кибартая приютил нас в своем доме, несмотря на то, что мы были оборванными эмигрантами. Братья Шидорские были евреями, но не по этой причине их фамилия уже пятнадцать лет любовно вспоминается в моей семье.

На немецкой стороне наш путь соединился с путем множества других групп эмигрантских семей, направлявшихся в Гамбург и другие порты. Мы представляли собой довольно неуклюжую толпу с широко раскрытыми, наивными глазами, прижимая к груди нескладные узлы и устремив сердца к Америке.

Письмо к моему дяде подробно описывает каждый этап нашего хлопотного продвижения. Вот типичная сцена из множества тех, что я запечатлела:

В багажном отделении, куда нас направили, царила страшная путаница. Ящики, корзины, сумки, чемоданы и какие-то огромные бесформенные тюки, не принадлежащие ни к какой определенной категории, были разбросаны грузчиками и другими людьми, которые сортировали их и вешали бирки на все, кроме сумок с провизией, в то время как другие вещи спешно распаковывали и досматривали. Наконец наступила наша очередь, и наши пожитки вместе с вещами всех прочих пассажиров, направлявшихся в Америку, забрали для обработки паром, окуривания и прочих подобных процедур. Нам велели ждать дальнейших указаний.

Фразы «нам велели сделать то» и «велели сделать это» повторяются в моем рассказе снова и снова, и самое искусное изложение фактов не смогло бы дать более яркой картины происходящего. Нас, эмигрантов, сгоняли на станциях, утрамбовывали в вагоны и гоняли с места на место, как скот.

В назначенный час мы все попытались найти места в вагоне, указанном проводником. Мы пытались, но смогли найти на полу лишь столько места для нашего багажа, что казалось, будто мы сидим с комфортом. Ибо теперь нам пришлось сменить относительный комфорт пассажирского поезда третьего класса на несомненные неудобства четвертого. Во всем вагоне было всего четыре узкие скамьи, и на них уже сидело примерно в два раза больше людей, чем они, вероятно, должны были вмещать. Все остальное пространство до последнего дюйма было заполнено пассажирами и их багажом. Было очень жарко, духовно и совершенно невыносимо, но на каждой новой станции прибывали все новые толпы пассажиров и действительно ухитрялись выкроить для себя хоть какое-то пространство. Стало настолько жутко, что все безумным взглядом смотрели на кондуктора, когда он разрешал новым людям войти в эту тюрьму, и трепетали при объявлении каждой станции. Даже сейчас я не понимаю, как должностные лица могли допускать подобное; это было действительно опасно.

Ниже приводится моя попытка описать мимолетное видение мегаполиса:

Ближе к вечеру мы въехали в Берлин. У меня до сих пор кружится голова, когда я вспоминаю наш стремительный проезд сквозь этот город. Казалось, что мы неслись все быстрее и быстрее, но это лишь вихрь поездов, шедших в противоположных направлениях в опасной близости от нас, создавал такое впечатление. Толпы невиданных нами прежде людей, спешивших туда и обратно, входивших и выходивших из проносившихся мимо огромных вокзалов, усиливали это чувство. Диковинные зрелища, великолепные здания, магазины, люди и животные — все слилось в одну большую неразборчивую массу, стремящуюся безостановочно нестись вперед, неистово, не имея никакой другой цели, кроме как заставить голову кружиться от следования за этим страшным движением. Голова шла кругом. Кругом и кругом! Поезда, вокзалы, толпы — толпы, вокзалы, поезда, снова и снова, без начала и конца, лишь безумный танец! Мы мчимся все быстрее и быстрее, еще быстрее, и шум нарастает вместе со скоростью. Колокола, свистки, молотки, безумно воющие локомотивы, человеческие голоса, крики уличных торговцев, конские копыта, собачий лай — все старалось заглушить любой другой звук, кроме собственного, и поднимало в этой попытке такой оглушающий гам, что заглушить его было уже невозможно.

Удел растерянного эмигранта, следующего в чужие края, всегда достаточно жалок, но для нас, приехавших из охваченной чумой России, ужасы пути удваивались.

Поезд наш наконец остановился на большом пустынном поле, напротив одинокого дома с большим двором, и кондуктор велел пассажирам поторопиться и выходить. Ему не нужно было призывать нас к спешке; мы были только рады обрести свободу после столь долгого заточения в неудобном вагоне. Все бросились к двери. На открытом поле мы вздохнули свободнее, но кондуктор не стал ждать, пока мы насладимся свободой. Он погнал нас в единственную большую комнату, из которой состоял дом, а затем во двор. Здесь нас встретили многочисленные мужчины и женщины, одетые в белое: женщины занялись пассажирками и девочками, а мужчины — всеми остальными.

Это была еще одна сцена умопомрачительной суматохи: родители теряли детей, малыши плакали; багаж сваливали в кучу в одном углу двора, не обращая внимания на содержимое, которое от этого страдало; одетые в белое немцы выкрикивали приказы, неизменно сопровождавшиеся словами «Быстро! Быстро!» — а растерянные пассажиры выполняли все распоряжения, как кроткие дети, лишь время от времени спрашивая, что же с ними собираются делать.

И неудивительно, что у кого-то в голове возникали рассказы о людях, похищаемых разбойниками, убийцами и тому подобными личностями. Нас привели в глухое место, где был виден лишь этот дом; наши вещи забрали, друзей отделили от нас; пришел человек осмотреть нас, словно желая установить нашу полную ценность; выглядящие странно люди гоняли нас, как бессловесных животных, беспомощных и не сопротивляющихся; невидимые нам дети плакали так, что на ум приходили жуткие вещи; нас загнали в маленькую комнату, где на небольшой печурке кипел большой котел; с нас сняли одежду, натерли тела скользким веществом, которое могло оказаться чем угодно; без предупреждения обрушили поток теплой воды; снова загнали в другую комнатку, где мы сидим, завернутые в шерстяные одеяла, пока не приносят большие грубые мешки, вытряхивают их содержимое, и мы видим лишь облако пара и слышим указания женщин одеваться — «Быстро! Быстро!» — иначе мы опоздаем на... что-то, чего мы не можем расслышать. Нас заставляют выискивать свою одежду среди всех остальных вещей сквозь слепящий пар; мы задыхаемся, кашляем, умоляем женщин дать нам время; они настаивают: «Быстро! Быстро! — а то опоздаете на поезд!» — О, так нас на самом деле не убьют! Они просто готовят нас к продолжению пути, очищая от любых подозрений в опасной болезни. Слава Богу!

В Полоцке, если вспыхивала холера — а это случалось раз или два за каждое поколение, — мы не поднимали такой суматохи, как эти немцы. Умерших от болезни хоронили, а выжившие бежали в синагоги молиться. Нам, путешественникам, было обидно такое обращение со стороны немцев. Моя мать однажды чуть не умерла от холеры, но ей дали новое имя, счастливое, которое ее спасло, и было это тогда, когда она была еще маленькой девочкой. Никто из нас сейчас не был болен, однако посмотрите, как с нами обошлись! Эти жандармы и санитары вечно кричали нам свои приказы издалека, словно боясь нашего прикосновения, как будто мы были прокаженными.

Мы прибыли в Гамбург рано утром, после долгой ночи в переполненных вагонах. Нас провели к странному экипажу — длинному, узкому и высокому, запряженному двумя лошадьми и управляемому немым кучером. Нас навалили на эту повозку, бросили вслед наш багаж, и мы отправились на обзорную экскурсию по Гамбургу. Достопримечательности, которые я добросовестно перечисляю для блага моего дяди, включают в себя маленькие тележки, запряженные собаками, и большие самоходные вагоны, которые позже опознали как электрические трамваи.

Юмористическая сторона наших приключений не ускользнула от моего внимания. Снова и снова я нахожу повод для смеха на длинных страницах этого исторического послания. Описание поездки по Гамбургу завершается следующим:

Осмотр достопримечательностей был взаимным. Я заметила, что многие останавливаются и смотрят на нас с любопытством, хотя большинство проходило мимо, как будто привыкнув к подобным зрелищам. Мы действительно выглядели странно: выстроившись длинным рядом высоко над головами прохожих. По правде говоря, мы походили на стаю гигантских птиц, усевшихся на насест, только широко раскрывших глаза.

Улыбки и дрожь страха буквально теснили друг друга на некоторых отрезках нашего пути.

Внезапно, когда все интересное, казалось, подошло к концу, мы вспомнили, как давно началась наша забавная поездка. Нам казалось, что прошли часы, а лошади все бежали. Теперь мы ехали по более тихим улицам, где было меньше магазинов и больше деревянных домов. Но лошади, казалось, только тронулись с места. Я снова окинула взглядом наше высокое сиденье. Что-то заставило меня вспомнить прочитанное описание преступников, которых перевозят в долгий путь в неудобных повозках — неужели в таких? Что ж, это было странно: эта бесконечная езда, экипаж, ни слова объяснения; и все, хотя едут в разные стороны, свалены в кучу вместе. Мы были чужаками; кучер знал это. Он мог отвезти нас куда угодно — откуда нам было знать? Я снова испугалась, как в Берлине. Лица вокруг меня выражали то же самое.

Да, мы напуганы. Мы очень притихли. Какие-то польские женщины вон там уснули, а остальные являют собой столь жалобное и в то же время комичное зрелище, что это стоит увидеть и запомнить.

Наша загадочная поездка завершилась на окраине города, где нас снова выстроили в ряд, допросили, продезинфицировали, снабдили бирками и разложили по полочкам. Это был один из тех случаев, когда мы заподозрили, что стали жертвами заговора с целью вымогательства денег; ибо здесь, как и при каждом повторении пройденных нами очистительных процедур, с нас взыскали плату с каждого человека. Моя мать, видя, как тают ее крошечные сбережения, уже давно продала кое-что из вещей попутчику, который был богаче ее, но даже при этом у нее не хватило денег на пошлину, затребованную в Гамбурге. Ее слова не приняли на веру, и мы все претерпели последнее унижение — личный досмотр.

Это последнее место задержания оказалось тюрьмой. «Карантин» — так они это называли, и этого добра было предостаточно: целых две недели. Две недели за высокими кирпичными стенами, несколько сотен человек, согнанных в полдюжины отсеков, — пронумерованных отсеков, — спящих рядами, как больные в больнице; с перекличкой утром и вечером и скудным пайком трижды в день; без единого проблеска свободного мира за нашими зарешеченными окнами; с тревогой, тоской и ностальгией в сердцах и с незнакомым голосом невидимого океана в ушах, который одновременно манил нас и отталкивал. Две недели в карантине не были простым эпизодом; это была эпоха, делившаяся на эры, периоды, события.

Самым большим событием было прибытие какого-нибудь корабля, чтобы забрать часть ожидающих пассажиров. Когда ворота открывались и счастливчики прощались, оставшиеся позади теряли всякую надежду на то, что эти ворота откроются и для них. Это было одновременно и приятно, и больно, потому что незнакомцы успевали стать близкими друзьями за один день и искренне радовались чужой удаче, но избавиться от зависти и сожаления тоже было невозможно.

Наконец настала наша очередь. Нас провели через ворота отправления, и после нескольких часов ошеломляющих маневров, подробно описанных в отчете моему дяде, мы — пятеро испуганных паломников из Полоцка — очутились на палубе огромного парохода, плывущего по чуждым и необъятным просторам океана.

Шестнадцать дней корабль был нашим миром. В моем письме подробно и обстоятельно описываются будды морской жизни, словно автор боится обделить дядю хоть малейшей деталью. В нем без утайки описываются мучения морской болезни; отмечается каждая перемена погоды. Описана штормовая ночь, когда корабль так качало и кренило, что людей выбрасывало из коек; дни и ночи, когда мы ползли сквозь густые туманы, а наш туманный горн вызывал ответные предупреждения с невидимых судов. Морские опасности не казались преувеличенными в воображении нас, неопытных путешественников. Капитан и его офицеры по очереди обедали, курили трубки и крепко спали, в то время как мы, испуганные эмигранты, отворачивались к стене и ждали своей водяной могилы.

Все это время продолжалась морская болезнь. Затем наступили счастливые часы на палубе: с мимолетным солнцем, птицами на гребнях волн, музыкой оркестра, танцами и весельем. Я исследовала корабль, заводила знакомства с офицерами и матросами или предавалась размышлениям в тихих уголках. Это был мой первый опыт общения с океаном, и он глубоко меня взволновал.

О, какие торжественные мысли рождались у меня! Как глубоко ощущала я величественность и силу этой картины! Неизмеримое расстояние от горизонта до горизонта; огромные валы, вечно меняющие свои очертания: то просто волнистая и зыблющаяся равнина, то цепь великих гор, возникающих и исчезающих вдали; затем город на горизонте, быть может, со шпилями, башнями и зданиями гигантских размеров; и в основном — бескрайняя масса неопределенных очертаний, яростно сталкивающихся друг с другом, клокочущих и пенящихся в гневе; серое небо с горами мрачных туч, несущихся, движущихся вместе с волнами, казалось, совсем близко к ним; отсутствие каких-либо предметов, кроме одного этого корабля; и глубокие, торжественные стоны моря, звучащие так, будто все голоса мира превратились в вздохи, а затем слились в этот единственный скорбный звук, — столь сильно ощущала я присутствие всего этого, что чувство переросло в благоговейный трепет: болезненный и сладкий, волнующий и согревающий, глубокий, безмятежный и величественный.

Я воображала себя совсем одной среди океана, и Робинзон Крузо казался мне очень реальным. Иногда я и впрямь была одна. Я не ощущала никакого человеческого присутствия; я сознавала лишь море, небо и нечто такое, чего не понимала. И слушая этот торжественный голос, я чувствовала, будто обрела друга, и знала, что люблю океан. Казалось, он был внутри меня так же, как и снаружи, став частью меня самой; и я удивлялась, как жила без него раньше и смогу ли когда-нибудь расстаться с ним.

И вот, страдая, страшась, размышляя и радуясь, мы все ближе подплывали к желанному берегу, пока в чудесное майское утро, спустя шесть недель после нашего отъезда из Полоцка, наши глаза не увидели Землю Обетованную и отец не заключил нас в свои объятия.

ГЛАВА IX Содержание

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

Преодолев океан с такой скоростью, я должна была бы двигаться не менее быстро и на твердой земле, где, в конце концов, чувствую себя увереннее. И все же именно здесь я запинаюсь. Не то чтобы я колебалась хоть мгновение во время своих первых шагов в Америке. Времени на колебания не было. Самый невежественный эмигрант по прибытии сразу принимается приветствовать других и принимать приветствия, есть, спать и вставать по обычаям своей родины; при этом его поправляют, предостерегают и над ним смеются — будь то заинтересованные друзья или самые равнодушные незнакомцы; так и начинается его американский опыт. Этот процесс происходит спонтанно со всех сторон, подобно воспитанию ребенка в кругу семьи. Но хотя даже самая глупая нянька способна внести свою лепту в этот результат, мы не ждем анализа происходящего ни от кого из членов семьи, и уж меньше всего от обаятельного младенца. Лишь философская тетушка-старая дева или иной столь же отрешенный наблюдатель-психолог способны проследить те мириады усилий, с помощью которых маленький Джонни или Нелли обретает уверенную опору в разрозненных частях этой огромной игрушки под названием жизнь.

Ну, я не была совсем уж младенцем, когда меня высадили майским днем около пятнадцати лет назад в этом приятном детсаду Америки. Я уже давно владела своими способностями, накопила кое-какой практический и эмоциональный опыт и даже научилась рассказывать о нем. И все же у меня было очень мало перспективы, а мои наблюдения и сравнения оставались поверхностными. Я была слишком увлечена происходящим, чтобы анализировать движущие мной силы. Свой Полоцк я хорошо узнала, прежде чем начала судить о нем и экспериментировать с ним. Америка же была поразительно чужой, невообразимо сложной, восхитительно неисследованной. Я стремительно вырвалась из клетки своей провинциальности и с жадностью оглядела блестящую вселенную. Меня занимал вопрос: «Что здесь есть?» — а вовсе не: «Что это значит?» Этот вопрос возник гораздо позже. Когда я теперь погружаюсь в ретроспективный самоанализ, то попадаю в положение многоножки из детского стишка, которая шагала очень плавно, пока ее не спросили, какая нога за какой идет, после чего она так растерялась, что не смогла сделать ни шагу. Я знаю, что прибыла сюда на тысяче ног, на крыльях, ветрах и американских машинах — я прыгала, бежала, карабкалась и ползла, но определить, какой шаг следовал за каким, для меня задача загадочная. Во время моего второго младенчества вокруг толковалось множество тетушек-старых дев в обличье иммиграционных чиновников, школьных учителей, работников общественных центров и прочих непредвзятых и критически настроенных наблюдателей. Я могла бы позаимствовать их статистику, чтобы заполнить пробелы в воспоминаниях, но мне мешает чувство гармонии. Человек, как известно, существо незнакомое статистику, я же взялась дать личный взгляд на все вокруг. Поэтому мне предстоит распутать, насколько это возможно, клубок внешних и внутренних событий, из которых сложились первые захватывающие дух годы моей американской жизни.

За три года испытательного срока мой отец сделал несколько неудачных попыток начать бизнес. Его история за этот период — это история тысяч людей, которые приезжают в Америку, подобно ему, с пустыми карманами, руками, не привыкшими к инструменту, и умами, стесненными веками угнетения на родине. Десятки таких людей мелькают у вас перед глазами каждый день, мой американский друг, слишком поглощенные своими честными делами, чтобы замечать подозрительные взгляды, которые вы на них бросаете, и отвращение, с которым вы отдергиваете руку при их касании. Вы видите, как они шагают от двери к двери с корзинкой катушек и пуговиц, или сгибаются над шипящими утюгами в подвальной портняжной мастерской, или роются в вашем мусорном баке, или катят тележку от одного тротуара до другого по призыву рослого полицейского. «Еврейский разносчик!» — говорите вы и выдворяете его из своего двора и из своих мыслей, даже не подозревая, что в этой убогой драме его дней может быть мораль, касающаяся и вас. Что если этот человек с неопрятной бородой носит у сердца бумаги о натурализации? Что если сидящий по-турецки портной содержит сына в колледже, который однажды займется переделкой конституции вашего штата? Что если дочери старьевщика спешат через океан, чтобы учить ваших детей в государственных школах? Подумайте каждый раз, когда проходите мимо этого чужака в засаленной одежде на улице, что он родился за тысячи лет до самого древнего коренного американца; и, возможно, ему будет что сказать вам, когда вы оба выучите общий язык. Помните, что самый его облик — это шифр, ключ к которому вам надлежит искать с наибольшим усердием.

К тому времени, как мы воссоединились с отцом, он уже разведал немало путей к желанной цитадели удачи. Один из них, доселе неисследованный, он теперь собирался опробовать, вооружившись новым мужеством и ободренный присутствием семьи. В партнерстве с энергичным маленьким человечком, в биографии которого имелась английская глава, он готовился открыть палатку с прохладительными напитками на Кресент-Бич. Но пока он завершал приготовления на пляже, мы оставались в городе, где пользовались образовательными преимуществами густонаселенного квартала, а именно Уолл-стрит в Вест-Энде Бостона.

Любой, кто знает Бостон, знает, что Вест-Энд и Норт-Энд — неблагополучные районы этого города. Они образуют квартал трущоб или, выражаясь современным языком, бостонские трущобы. Любой, кто знаком с трущобными районами любого американского мегаполиса, знает, что это квартал, где сбираются бедные иммигранты, чтобы жить большей частью неопрятными, полумытыми, трудящимися, не стремящимися к большему чужеземцами; жалкими в глазах социальных миссионеров, отчаянием санитарных инспекций, надеждой околоточных политиганов, пробным камнем американской демократии. Знающий толк в мегаполисах человек знает трущобы как нечто вроде пересыльной тюрьмы для бедных чужеземцев, где те живут на испытательном сроке, пока не смогут предъявить свидетельство о благонадежности.

Он может знать все это и все же не догадываться, как выглядит Уолл-стрит в Вест-Энде в глазах маленькой иммигрантки из Полоцка. Что бы сказал искушенный турист об Юнион-Плейс, уходящей в сторону от Уолл-стрит, где меня ждал мой новый дом? Он сказал бы, что это вовсе не улица, а короткая коробочка переулка. Два ряда трехэтажных многоквартирных домов служат ее стенами, скудная полоска неба — ее крышей, замусоренный тротуар — полом, а узкий выход — дверью.

Но я увидела совсем другую картину, когда меня впервые привели на Юнион-Плейс. Я увидела два внушительных ряда кирпичных зданий, более высоких, чем любое жилье, в котором мне доводилось жить. Под ногами даже лежал кирпич, по которому можно было ходить, вместо обычной земли или досок. Во многих приветливых окнах, полных непокрытых голов женщин и детей, было распахнуто. Мне показалось, что эти люди интересуются нами, а это было очень по-соседски. Я подняла глаза к самому верхнему ряду окон, и они наполнились майской синевой американского неба!

В наши дни изобилия в России мы привыкли к мягкой мебели в гостиных, вышитому льну, серебряным ложкам и подсвечникам, золотым кубкам, кухонным полкам, сияющим медью и латунью. Наши перины громоздились до половины потолка; наши шкафы для одежды ломились от бархата, шелка и тонкого сукна. Три маленькие комнаты, куда отец привел нас теперь, поднявшись на один пролет лестницы, содержали лишь необходимые кровати с тонкими матрасами; несколько деревянных стульев; один-два стола; загадочную железную конструкцию, которая позже оказалась печкой; пару невзрачных керосиновых ламп да скудный набор кухонной утвари и посуды. И все же мы были поражены нашим новым домом и его убранством. Дело было не только в том, что мы только что пережили семь тощих лет, готовя в глиняной посуде, поедая черный хлеб по праздникам и нося ситец; главным образом из-за того, что эти деревянные стулья и жестяные кастрюли были американскими стульями и кастрюлями, они сияли в наших глазах поистине великолепно. И если чего-то не хватало для комфорта или украшения, мы ожидали, что это вскоре появится — по крайней мере, мы, дети. Пожалуй, одна моя мать среди нас, новичков, оценивала убожество этой маленькой квартирки и понимала, что ей еще рано складывать с себя бремя нищеты.

Наше приобщение к американским порядкам началось с первого шага на новую землю. Отец находил повод наставлять или поправлять нас даже по дороге от пристани до Уолл-стрит, которую мы проделали, набившись в веткеэ кэб. Он велел нам не высовываться из окон, не тыкать пальцами и объяснил значение слова «зеленоротый». Мы не хотели быть «зеленоротыми» и уделяли наставлениям отца самое пристальное внимание. Я не знаю, когда родители находили возможность вместе вспоминать полоцкое прошлое за истекшие три года, ибо мы, дети, не проявляли никакого терпения к этой теме; рассказ матери постоянно прерывался неуместными вопросами, междометиями и пояснениями.

ЮНИОН-ПЛЕЙС (БОСТОН), ГДЕ МЕНЯ ЖДАЛ МОЙ НОВЫЙ ДОМ В начало

Первый обед стал наглядным уроком во множестве отношении. Отец извлек из маленьких жестяных баночек со всевозможными надписями несколько видов еды, полностью готовой к употреблению, без какой-либо кулинарной обработки. Он попытался познакомить нас со странным, скользким фруктом, который он назвал «бананом», но на время ему пришлось оставить эту затею. После еды ему больше повезло с диковинным предметом мебели на полозьях, который он назвал «креслом-качалкой». Нас, новичков, было пятеро, и мы изобрели пять разных способов забраться в эту американскую машину вечного движения и столько же способов выбраться из нее. Тот, кто родился и вырос с креслом-качалкой, не может вообразить, до чего нелепо выглядят люди, пытающиеся воспользоваться им впервые. Мы безудержно смеялись над нашими разнообразными экспериментами с диковинкой, что оказалось прекрасным способом выпустить пар после необычайного возбуждения этого дня.

В нашей квартире нам и в голову не приходило хранить уголь в ванне. Ванны не было. Поэтому вечером первого дня отец отвел нас в общественные бани. Пока мы шли небольшой процессией, я была очарована уличным освещением. Столько фонарей, и горят они до самого утра, как сказал отец, так что людям не нужно носить с собой фонари. Выходит, в Америке все было бесплатно, как мы и слышали в России. Свет был бесплатным; улицы сияли так ярко, как синагога в праздничный день. Музыка была бесплатной; вскоре после нашего обустройства на Юнион-Плейс под наши восторженные возгласы нас серенадой приветствовал духовой оркестр.

Образование было бесплатным. Об этом отец писал неоднократно как о главной надежде для нас, детей, квинтэссенции американских возможностей, сокровище, до которого не доберется никакой вор, даже несчастье или бедность. Это было единственное, что он мог обещать нам, когда посылал за нами; это было вернее и надежнее хлеба или крыши над головой. На второй день я была поражена осознанием того, что значит эта свобода образования. Маленькая девочка из переулка подошла и предложила проводить нас в школу. Отца не было дома, но к тому времени мы впятером знали уже несколько английских слов. Мы знали слово «школа». Мы все поняли. Этот ребенок, видевший нас впервые лишь вчера, не умевший произнести наши имена, одетый едва ли лучше нас, мог предложить нам свободу бостонских школ! Никаких заявлений, никаких расспросов, никаких экзаменов, правил, исключений; никаких интриг, никаких пошлин. Двери были открыты для каждого из нас. Самый маленький ребенок мог показать нам дорогу.

Этот случай поразил меня сильнее всего, что я слышала ранее о свободе образования в Америке. Это было зримым доказательством — почти самой этой свободой. Нужно было испытать это, чтобы понять.

Каким же разочарованием стало для нас известие от отца, что мы не начнем учебу в школе немедленно. До окончания семестра осталось слишком мало времени, сказал он, а через неделю или около того мы переезжаем на Кресент-Бич. Нам пришлось ждать до открытия школ в сентябре. Какая потеря драгоценного времени — с мая по сентябрь!

Не то чтобы время было действительно потеряно. Даже перерыв на Юнион-Плейс был до отказа наполнен уроками и впечатлениями. Нам приходилось ходить по магазинам и одеваться с головы до ног в американские наряды; нужно было постигать тайны железной печки, стиральной доски и переговорной трубы; учиться торговаться с разносчиком фруктов через окно и не бояться полицейского; и, главное, нужно было учить английский язык.

Добрые люди, помогавшие нам во всех этих важных делах, образуют особую группу в галерее моих друзей. Если бы я не видела их с тех ранних дней до сегодняшнего дня, я все равно вспоминала бы их с благодарностью. Перечисляя длинный список моих американских учителей, я должна начать с тех, кто пришел к нам на Уолл-стрит и помог сделать первые шаги. Для моей матери, растерявшейся перед кухонной плитой, женщина, показавшая, как разжигать огонь, стала ангелом-спасителем. Настоящей феей-крестной для нас, детей, оказалась та, что отвела нас в удивительную страну под названием «аптаун», где в ослепительно прекрасном дворце под названием «универмаг» мы сменили наши ненавистные домотканые европейские костюмы, выдававшие в нас «зеленоротых» перед уличными детьми, на настоящую американскую одежду фабричного пошива и предстали перед глазами друг друга в новом блеске.

Вместе со своей презираемой эмигрантской одеждой мы сбросили и наши непроизносимые еврейские имена. Комитет наших друзей, опередивших нас на несколько лет в американском опыте, поломал головы и сочинил для всех нас американские имена. Те из наших настоящих имен, которые не имели благозвучных американских эквивалентов, они безжалостно отбросили, довольствуясь сохранением инициалов. Мою мать, носившую имя, которое нелегко поддавалось переводу, наградили неблагозвучным прозвищем Энни. Фетка, Иосиф и Дебора превратились соответственно в Фриду, Джозефа и Дору. Что касается бедной меня, то меня просто надули. Имя, которое мне дали, едва ли было новым. Поскольку мое полное еврейское имя звучало как Марьяша, сокращенно Машка, русифицированное в Марья (Мар-я), мои друзья заявили, что по-английски оно вполне сойдет за Мэри; это было очень разочаровывающе, так как мне страстно хотелось обладать каким-нибудь диковинно звучащим американским именем, как у остальных.

Я забываю об утешении, которое я нашла в вопросе с именами благодаря своей фамилии, упоминать которую мне до сих пор не доводилось. По прибытии я обнаружила, что моего отца по малейшему поводу называют «мистер Антин», а вовсе не по торжественным случаям, как в Полоцке. И я стала «Мэри Антин», и мне казалось очень важным откликаться на столь солидный титул. Было очень по-американски то, что даже простые люди носили свои фамилии по будням.

Как семейство мы проявили такое усердие в учебе, такую приспособляемость и ловкость в сокрытии своих недостатков, что когда мы отправлялись на Кресент-Бич вслед за нашей небольшой повозкой с домашним скарбом, отцу почти не приходилось делать нам замечания по дороге, и я уверена, что ему не было за нас стыдно. Столь многого мы добились на пути к нашему американизированию за две недели после высадки.

Кресент-Бич — это название напечатано очень мелким шрифтом на картах окрестностей Бостона, однако полоса песка в натуральную величину изгибается от Уинтропа до Линна; и это историческая земля в летописи моей семьи. Теперь это место популярно для отдыха праздных толпы и славится под названием Ревир-Бич. Однако когда воссоединившееся семейство Антин обосновалось там, не было никаких бульваров, никаких величественных купален, никаких отелей, никаких кричащих парков развлечений, никаких иллюминаций, никаких зазывал, никакой безвкусной толпы. Были лишь яркий чистый простор песка, летнее море и летнее небо. Во время прилива весь Атлантический океан устремлялся на берег, вздымая водоросли в своей гриве; во время отлива он отступал, рыча и скрежеща гранитными зубами. В промежутках между приливами малыш мог играть на пляже, копаясь в гальке и ракушках, пока не засыпал на песке. Днем сияло солнце, по ночам — отряды звезд, а в свой сезон — великая луна.

В этот грандиозный цикл прибрежного дня я попала, чтобы жить, учиться и играть. Несколько человек приехали со мной, как я уже намекала; но главным было то, что я приехала жить на самом краю моря — я, проведшая жизнь в глубине суши и полагавшая, что великие воды мира раскинулись передо мной в Двине. Мое представление о человеческом мире колоссально выросло за время долгого путешествия; мое представление о Земле расширялось с каждым днем в море; мое представление о мире за пределами Земли теперь распускалось и ширилось во время моего долгого пребывания под широкими и беспрепятственными небесами.

Не то чтобы до меня дошло понимание многоплановости мира. У меня не было уроков космогонии, и меня не озаряло спонтанное откровение об истинном положении Земли во Вселенной. Для меня, как и для моих предков, солнце заходило и восходило, и я не чувствовала, как Земля мчится сквозь пространство. Но я лежала, вытянувшись на солнце, глазами на уровне моря, пока мне не казалось, что я телесно растворилась в самой материи окружающего мира; пока я переставала ощущать свою руку отдельно от теплого песка, в который она была зарыта. Или я приседала на пляже при полной луне, изумленно размышляя между двумя великолепиями — неба и моря. Или я выбегала навстречу наступающему шторму, подставляя лицо ветру, а мое существо трепетало от благоговейного восторга до кончиков развевающихся за спиной спутанных туманом волос; и стояла, цепляясь за какой-нибудь кол или перевернутую лодку, содрогаясь от гула и рокота волн. Так цепляясь, я воображала, что нахожусь в опасности, и испытывала сладостный страх; я держалась обеими руками и мотала головой, ликуя посреди разверзшейся кругом буквицы, готовая в равной мере смеяться или рыдать. А в самые тихие дни я сидела спиной к морю, совсем не глядя на него, а лишь прислушиваясь к шороху волн по песку; ни о чем не думая, а просто дыша в унисон с морем.

Вкушая влияние моря, неба и переменчивой погоды, я неизбежно предавалась мечтам, намекам, фантазиям. Быть может, это сводилось лишь к тому, что знакомый мне мир оказался недостаточно велик, чтобы вместить все то, что я видела и чувствовала; что мысли, проносившиеся в моей голове, наполовину не понятые, не связанные с моими обычными мыслями, касались чего-то, чему у меня еще не было названия. У каждого обладающего воображением растущего ребенка бывают такие вспышки интуиции, особенно у того, кто сближается с какой-то одной стороной природы. Для меня это было время взросления, то праздное лето у моря, и я росла тем быстрее, что до того была так сильно стеснена. Мой разум тоже совсем недавно испытал потрясение от смены страны, так что я была более чем обычно восприимчива к впечатлениям, которые служат семенами идей.

Пусть никто не думает, что я проводила время исключительно или даже преимущественно в вдохновенном одиночестве. Почти лучшая часть моего дня уходила на игры — откровенные, сердечные, шумные игры, какие естественны для американских детей. В Полоцке меня уже начинали считать слишком взрослой для игр, если не считать установленных забав или организованных развлечений. Здесь же я оказалась в компании детей, которые все еще играли, и с готовностью вернулась в детство. Друзей для игр было предостаточно. У энергичного маленького партнера моего отца была миниатюрная жена и большое семейство. Он поселил их в крошечном домике по соседству с нашим; и то, что эта лачуга уцелела под буйным нашествием того выводка, до сих пор кажется мне чудом. Юные Вильнеры состояли из ассортимента мальчиков, девочек и близнецов всех возможных возрадов, размеров, характеров и полов. Они роем сновали в домике и из него целый день напролет, стерев порог до углубления и истолчав землю в пыль. Они вылезали из окон, как макаки, взбирались по крыше, как мухи, и вылетали из деревьев, как птицы. Даже такой крошечный человек, как я, не мог пройти никуда, чтобы его не сбил с ног какой-нибудь Вильнер; и я никогда не могла понять, который это Вильнер, потому что никто из них не стоял на месте достаточно долго для опознания; к тому же я подозревала, что они завели привычку меняться приметными предметами одежды, что жутко запутывало.

Вы могли бы подумать, что крошечная матушка должна была совершенно потеряться, растеряться, быть затертой в этой орде сорванцов; но вы ошибаетесь. Миссис Вильнер была поистине величественной крошечной особой. Она управляла своим выводком с предельной невозмутимостью и строгостью. Под ее каблуком, а часто и под ладонью находился даже самый старший мальчик. Если на улице они предавались дичайшей свободе, то в помещении юные Вильнеры жили по часам. И вот ровно в пять часов вечера, все семь дней в неделю, детей партнера моего отца можно было видеть в два длинных ряда вокруг обеденного стола. В этот момент их можно было отличить друг от друга, потому что у всех были вымыты лица. И это самое время для их подсчета: за столом сидит двенадцать маленьких Вильнеров.

Мне удавалось как-то сохранять свою индивидуальность в этом множестве, и хотя их количество производило на меня огромное впечатление, я даже осмеливалась выбирать себе друзей среди Вильнеров. Пару младших мальчиков я полюбила больше всех — для игры в прятки или баловства на пляже. Мы плескались в воде, как утки, никогда не утруждая себя высыханием. Однажды я забрела в воду с одним из мальчиков, чтобы проверить, кто из нас заберется дальше. Отлив был необычайно сильным, и мы еще не замочили колени, когда стали оглядываться, видны ли еще знакомые предметы. Мне казалось, что мы бродим по воде уже несколько часов, а вода все еще оставалась такой мелкой и тихой. Мой спутник шагал прямо вперед, так что я делала то же самое. Внезапно волна чуть не сбила нас с ног, и мы одновременно ухватились друг за друга. Прокатилась волна поменьше, заплескались мелкие волны, и море издало вздох. Прилив поворачивал вспять — быть может, приближался шторм, — а мы были в милях, в ужасных милях от суши.

Мальчик и девочка повернулись без слова, четыре решительные босые ноги рассекали воду, четыре испуганных глаза устремились к берегу. Сквозь вечность усилий и страха они молча брели вперед, смерть настигала их по пятам, но гордость все еще жила в их сердцах. Наконец они достигли отметки прилива — за шесть часов до полной воды.

Каждый видел испуг другого и каждый радуется этому знанию. Но лишь у мальчика развязался язык.

— Ты ведь испугался, а? — дразнит он.

Девочка понимает столько и в состоянии ответить:

— Ты умеешь плавать, я нет.

— Зуб даю, что умею плавать, — издевается другой.

И девочка удаляется, рассерженная и обиженная.

— А я могу ходить на руках! — кричит ей вслед мучитель. — Эй, зеленоротая, что ж ты не смотришь?

Девочка продолжает идти прямой наводкой, давая себе зарок никогда больше не ходить с этим грубым мальчишкой — ни по суше, ни по морю, даже если воды расступятся по его приказу.