«Обетованная земля»

Вскоре после того греховного опыта с носовым платком я случайно обнаружила, что не я одна сомневалась в Полоцке. В один из пятничных вечеров я лежала без сна в своей маленькой кроватке, глядя из темноты в освещенную комнату, примыкавшую к моей. Я видела, как субботние свечи чадят и гаснут одна за другой — было уже поздно, — но висевшая под потолком лампа все еще горела ярко. Все уже легли спать. Лампа погасла бы до утра, если бы в ней оставалось мало масла; либо она горела до тех пор, пока Наташа, христианская поденщица, не приходила утром, чтобы потушить ее, убрать со стола подсвечники, распечатать печь и выполнить дюжину мелких дел, которые ни один еврей не мог делать в субботу. Простое запрещение трудиться в субботний день ревностные толкователи истолковали гораздо шире. Нельзя было даже прикасаться к какому-либо орудию труда или торговли, например к топору или монете. Запрещалось зажигать огонь или прикасаться к чему-либо, что содержало огонь или содержало его прежде, будь то хотя бы холодный подсвечник или сгоревшая спичка. Поэтому лампа, на которую я таращилась, должна была гореть, пока не придет христианка и не погасит ее.

Свет ничуть мне не мешал; я о нем и не думала. Но, по-видимому, он беспокоил кого-то другого. Я увидела, что из своей комнаты, которая также примыкала к общей комнате, вышел отец. Что он собирался делать? Что это он делает? Верить ли моим глазам? Отец прикоснулся к зажженной лампе! — да, он потряс ее, как бы проверяя, сколько осталось масла.

Я окаменела на своем месте. Я не могла ни пошевелиться, ни издать звука. Мне казалось, он должен почувствовать, как мои глаза вылезают из темноты на него. Но он не знал, что я смотрю; он думал, что все спят. Он совсем немного убавил свет и подождал. Я не сводила с него глаз. Он еще немного убавил пламя и снова подождал. Я следила за ним. Совсем чуть-чуть он убавил свет. Я все поняла. Если кто-то не спал, могло показаться, что лампа гаснет сама собой. Я была единственной, кто лежал так, что мог видеть его, а легла спать я так рано, что он никак не мог предполагать, будто я не сплю. Свет мешал ему, он хотел потушить его, но не хотел рисковать тем, чтобы об этом узнали.

Я услышала, как отец нащупал в темноте свою постель, прежде чем осмелилась сделать полный вдох. То, что он совершил, было чудовищным грехом. Если бы его мать видела, как он это делает, это разбило бы ей сердце — та мать, которая постилась половину дней в году, когда он был мальчиком, чтобы накопить на плату его учителю; та мать, которая ходила почти босой по жестокому снегу, чтобы носить его на плечах в школу, когда у нее не было для него обуви; та мать, для которой было благочестивой гордостью вырастить ученого сына — самое драгоценное подношение в очах великого Бога из рук бедной, борющейся за выживание женщины. Если бы моя мать видела это, это огорчило бы ее не меньше — моя мать, которую отдали ему с ее юностью, добрым именем и приданым в обмен на его ученость и благочестие; моя мать, которую оторвали от детских игр, чтобы она рожала ему детей, кормила их и содержала, пока он сидел на скамьях ученых мужей и вознаграждал ее труды славой своей учености. Я не формулировала это именно так, но понимала, что ученость и благочестие — вещи самые ценные в нашей семье, что мой отец — ученый муж и что благочестие, разумеется, является плодом священного учения. И все же мой отец сознательно нарушил субботу.

Его поступок не шел ни в какое сравнение с моим вынесением носового платка. Оба греха были одного рода, но грешники и их мотивы различались. Я была ребенком, к тому же девочкой, еще не достигшей возраста моральной ответственности. Он был взрослым мужчиной, слывшим одним из избранников Божьих и принимавшим почтение мира как должное воздаяние за свои ученые заслуги. Я отнюдь не убедилась в ходе своего тайного эксперимента в том, что носить ношу в субботний день не грешно. Если Бог не покарал меня на месте, то, возможно, из-за моего возраста или же из-за моих побуждений.

По мнению моих старших, отец, погасив лампу, совершил грех нарушения субботы. Чего же добивался отец? Я не могла предположить, что его цель была схожа с моей. Конечно же он, проживший так долго и так глубоко изучивший Писание, к этому времени разрешил все свои сомнения. Конечно же Бог наставил его. Я не могла поверить, что он поступает дурно сознательно, и пришла к выводу, что он не считает грехом прикосновение к зажженной лампе в субботу. Тогда почему он действовал так скрытно? И это стало мне понятно. Я сама инстинктивно усвоила скрытные методы во всех своих маленьких расследованиях и держала результаты при себе. То, как принимались мои вопросы, многому меня научило. Я смутно, невыразимо понимала, какой ужас и негодование вызвал бы мой отец, если бы он, считавшийся человеком благочестивым, публично высказал еретическое мнение, будто обращаться с огнем в субботу не грешно. Видя, какие угрызения совести испытывала моя мать или мать моего отца, если та по какой-то случайности оступалась в каком-то пункте религиозного обряда, я понимала, что их никогда нельзя будет заставить усомниться в священной важности тысяч мелких деталей древней еврейской практики. То, что внушалось им как истина их отцами и матерями, было абсолютной истиной для моих добрых друзей и соседей — это и ничто другое. Если в Полоцке и были люди со странными частными мнениями, каковые, как я заключила, должен был разделять мой отец, не исключено, что он был с ними в тайном знакомстве. Но никуда не годилось, как было мне ясно, открыто заявлять о своих убеждениях. Подобный поступок не только разбил бы сердца его родных, но и отнял бы хлеб изо рта его детей, навсегда погубив их. Мою сестру, моего брата и меня стали бы называть детьми Израиля Отступника, точно так же как Гутку, мою подружку, звали внучкой Янкеля Доносчика. Самых невинных из нас проклинали и избегали бы за грех нашего отца.

Все это я поняла не сразу, а постепенно, сопоставляя то и се и приводя в порядок свои детские мысли. Я вовсе не была поглощена одной лишь этой проблемой. Я играла и танцевала с другими детьми так же увлеченно, как и прежде, но предавалась раздумьям в уголке у окна, когда делать было больше нечего. У меня не возникало ни малейшего побуждения пойти к отцу, обвинить его в неортодоксальном поведении и потребовать от него объяснений. Меня вполне устраивало то, что я понимала его, да и привычки откровенничать у меня не было. Я все еще находилась в том возрасте, когда мне доставляло удовольствие доходить до всего самой и не хотелось делиться своими открытиями. К тому же я привыкла жить в двух мирах — реальном и вымышленном, — так и не научившись отличать один от другого. В одном мире у меня было много общества — отец, мать, сестра и друзья, — я поступала как все и принимала всё как должное. В другом мире я была совсем одна и должна была сама прокладывать пути; и я чувствовала себя настолько неуверенно, что даже не пыталась брать с собой попутчика. И неужели я обнаружила, что мой собственный отец ступает по неведомым путям? Тогда, возможно, однажды он случайно встретится со мной и уведет меня дальше, чем я добиралась до сих пор; но я не стану первой шептать о том, что я там побывала. Сейчас мне кажется довольно странным, что я была столь неразговорчива; но я напоминаю себе, что с тех ранних дней я была основательно перекроена по крайней мере единожды.

Я с горечью вспоминаю, что в вопросах морали я порой была столь же слаба, сколь и в религии. Я помню, как украла кусочек сахара. Это было давно — почти так же давно, как всё, что я вообще помню. Мы все еще жили в доме моего деда, когда случилась эта ужасная вещь, а ведь мне было всего четыре или пять лет, когда мы оттуда съехали. Прежде чем мать растолковала мне это, у меня едва хватало смелости признаться в своем грехе.

А дело было так. В углу передней комнаты, у окна, стоял высокий комод. Наверху комода стояла жестяная коробочка, украшенная фигурками странных людей под странными плоскими зонтиками — проще говоря, китайская чайница. У коробки была крышка. Крышка была плотно закрыта. Но я знала, что лежит в этой великолепной коробочке, и страстно желала этого. Я была совсем маленькой — мне никогда до всего не дотянуться. Рядом с комодом многообещающе стоял стул. Я немного подвинула стул и взобралась на него. Встав на цыпочки, я теперь могла дотянуться до коробки. Я открыла ее и вытащила неровный кусок искрящегося сахара. Я стояла на стуле, любуясь им. Я застоялась. Вошла бабушка — или это была Итка, горничная? — и застала меня со стянутым лакомством.

Я поняла, что попалась с поличным. Как я могла надеяться ускользнуть от пленительницы, если мне приходилось поворачиваться на живот, чтобы благополучно слезть, подставляя тем самым тюремщику самую заманчивую возможность для немедленного наказания? Я оценила обстановку еще до того, как бабушка обрела голос от ужаса. Стала ли я тереть глаза кулаками и хныкать? Хотелось бы мне сказать, что меня тут же пронзило осознание собственной вины. Я была поражена лишь абсолютной неизбежностью грозящей мне кары и незамедлительно прибегла к компенсации. Пока моя пленительница — сдается мне, это была бабушка — репетировала весь свой запас упреков с расстояния, достаточного для того, чтобы метать в меня слова с наибольшим эффектом, я затолкала кусок сахара в рот и захрустела им изо всех сил. И я уже доела его и облизала липкие губы, прежде чем карающий ремень опустился вниз.

Я не помню других подобных отступлений от праведности, но грешила в меньшем масштабе куда чаще, чем в моей жизни прожито лет. Я грешила и не раз избегала наказания с помощью какой-нибудь уловки или хитрой речи. Я не имею в виду, что я нагло лгала, хотя и это бывало, случалось; но я так искусно выворачивала свои шаловливые слова, если меня заставляли их повторить, или давала столь нелепые объяснения своим проступкам, что правосудие бывало побеждено смехом и чаще всего бросало мне пригоршню изюма вместо узловатого ремня. Если подобные успехи и поощряли меня взращивать мою природную хитрость и двуличность, то я возлагаю вину на своих неразумных наставников и рада хотя бы раз избавиться от этого груза.

Я говорила, что имела обыкновение лгать. Я не припомню какого-то конкретного случая, когда ложь стала причиной моего позора; но я знаю, что у меня всегда была привычка, рассказывая о каком-нибудь пустячном приключении, разукрашивать его таким количеством подробностей и деталей, что никто из свидетелей моего маленького происшествия ни за что не признал бы в нем ту же историю, если бы я не настаивала на своей версии с такой пламенной убежденностью. Правда в том, что всё случившееся со мной казалось мне поистине огромным и сияло великолепными красками в моих глазах, и я не могла, если только не прикладывала к тому сознательных усилий, свести свои видения к их реальным формам и цветам. Если я видела пару гусей, выгуливающих ленивую пастушку гусей, они проделывали перед моими глазами всевозможные штуки, на которые жирные гуси, как известно, не способны. Если я встречал бедного Слепого Муню с хмурым выражением на лице, мне казалось, что туча гнева омрачает его чело; и я бежала домой, запыхавшись, рассказывать о том, как чудом избежала его ярости. Я не буду делать вид, будто совсем не осознавала своих преувеличений; но если вы будете настаивать, я отвечу, что события в моем пересказе вполне могли произойти именно так и были бы куда интереснее, если бы всё обстояло именно так.

Благородный читатель, который никогда не лгал или никогда в этом не признавался, будет шокирован этими откровениями о моей детской испорченности. Какое у него есть доказательство, воскликнет он, что я не вру на каждой странице этой хроники, если, по моему собственному признанию, мое детство прошло в лабиринте лжи и снов? Я скажу этому праведнику, когда он бросит мне вызов, что доказательство моего обращения к правдивости высечено в его собственной душе. Разве ты не помнишь, безупречный ты наш, как ты сам крал, лгал, плутовал и грабил? О, не собственными руками, конечно! Это был твой дальний предок, который жил разбоем и почитался за кровь на своих волосатых руках. Постепенно он обнаружил, что хитрость эффективнее насилия и доставляет меньше хлопот. Еще позже он убедился, что величайшая хитрость — это добродетель, создал для себя моральный кодекс и покорил мир. Затем, когда появился ты, спотыкаясь среди зарослей выброшенных ошибок, твой мудрый предок дал тебе пинок, который высадил тебя на поляну современности, одновременно ревя тебе в ухо: «А теперь будь хорошим! Это выгодно!»

В этом и заключается вся история вашей праведности. Но не все люди начинают жизнь в одной и той же точке человеческого развития. Некоторые отстают при рождении и вынуждены наверстывать в кратком пространстве своей индивидуальной истории те этапы, которые они упустили по пути из черного прошлого. Мне, например, фактически приходится заново переживать в собственном опыте все медленные шаги прогресса человечества. Кажется, я ничему не учиться иначе как через укол жизни по собственной коже. Меня спасает от жизни в невежестве и смерти во тьме лишь чувствительность моей кожи. Некоторые учатся на чужом заемном опыте. Запри их в стеклянной башне с панорамным видом на мир — и они пройдут через все приключения жизни по доверенности, и смогут выдать вам готовую философию жизни; и вы можете смело воспитывать по ней своих детей. Но я не принадлежу к числу этих богоподобных организмов. Я мыслящее животное. Вещи для меня столь же важны, сколь и идеи. Я впитываю мудрость каждой порой своего тела. Порой доктор в своем кабинете понятен мне куда меньше, чем далекий сверчок в поле. Земля была моей матерью, земля — моя учительница. Я послушная ученица: я всегда прислушиваюсь, приложив ухо к ее устам. Мне кажется, я не знаю ни единой вещи, которую не усвоила бы более или менее напрямую через телесные чувства. Покуда у меня есть мое тело, мне не нужно отчаиваться в спасении.

СНОСКИ:

[2] Кусок пергамента с отрывком из Писания, свернутый в трубочку в футляре и прикрепленный к косяку двери. Набожные люди прикасаются к нему или целуют его, выходя из дома или входя в него.

ГЛАВА VII ToC

ГРАНИЦЫ РАСШИРЯЮТСЯ

Долгая череда неприятностей, приведшая к эмиграции моего отца в Америку, началась с его собственной болезни. Врачи направили его в Курляндию на консультацию к дорогим специалистам, которые прописали утомительные курсы лечения. Он был далек от выздоровления, когда заболела и моя мать, и отцу пришлось вернуться в Полоцк, чтобы заняться делами.

Беда не приходит одна. После того как мама слегла в постель, всё и дальше пошло наперекосяк. Бизнес постепенно затухал, поскольку слишком много денег уходило на оплату счетов врачей и аптекарей; а отец, чье здоровье пошатнулось и который тревожился за мать, не справлялся с нарастающими трудностями. Дома прислугу ради экономии уволили, и все работы по дому и уходу за больной легли на бабушку и сестру. В результате Фетка перетрудилась и слегла в лихорадке. Младенец, страдавший от неизбежного пренебрежения, приобрел капризный нрав полубольного ребенка. И в довершение всего старая корова вздумала лягнуть бабушку, которая на неделю слегла с ушибленной ногой.

Соседи и кузены выручали нас, пока не встала бабушка, а следом за ней и Фетка. Но мама оставалась в постели. Недели, месяцы, год лежала она там и еще полгода. Все полоцкие врачи по очереди осматривали ее, а один доктор приехал аж из Витебска. Были проконсультированы все деревенские лекари в округе на милю вокруг, каждый шарлатан, каждая старуха, знавшая заговор. Аптекари перерыли свои лавки в поисках лекарств, названия которых они уже забыли, а добрые соседи приносили свои излюбленные средства. В синагоге читали полуночные молитвы о здравии матери, молились у могил ее родителей; и в одну страшную ночь, когда она была при смерти, три набожные матери, не потерявшие ни одного ребенка, пришли к постели мамы и выкупили ее за несколько копеек для себя, чтобы она обрела защиту их удачи и таким образом спаслась.

И все же моя бедняжка мама продолжала лежать в постели, страдая и тая. Дом приобрел заброшенный вид. Все ходили на цыпочках; мы разговаривали шепотом; неделями в нашем доме никто не смеялся. Зловещая ночная лампа никогда не гасла. Мы ночь за ночью спали в одежде, чтобы легче было проснуться в случае внезапной нужды. Мы бдели, мы ждали, но едва ли надеялись.

Изредка мне позволяли заглянуть ненадолго в спальню больной. Было ужасно сидеть у постели матери в тишине ночи и видеть ее беспомощность. Она была такой сильной, такой деятельной. Бывало, она поднимала мешки и бочки, которые казались тяжелыми для мужчины, а теперь не могла поднести ложку ко рту. Иногда она не узнавала меня, когда я давала ей лекарство, а когда узнавала, ей было все равно. Станет ли ей когда-нибудь снова не все равно? В тенях кровати она казалась чужой и маленькой. После первых нескольких месяцев волосы ей остригли; короткие кудрячки почти целиком закрывал пузырь со льдом. Ее щеки были красными-красными, но руки белыми так, как никогда прежде. В тишине ночи я задавалась вопросом, хочет ли она жить.

Ночная лампа продолжала гореть. Отец состарился. Он вечно что-то подсчитывал на листке бумаги. Мы, дети, знали, что касса пуста, когда серебряные подсвечники унесли в залог. Затем были проданы излишние перины за бесценок, а потом настал день, когда бабушка, ослепленная слезами, шарила в большом шкафу в поисках маминого атласного платья и бархатной мантии; и после этого было уже все равно, что выносят из дома.

Затем все внезапно переменилось. Мама начала поправляться, и в то же время отцу предложили хорошую должность управляющего мукомольной мельницей.

Как только маму можно было перевезти, он увез нас всех на мельницу, примерно в трех верстах от города, на Полоте. Там у нас был приятный домик, а единственными нашими соседями была рыжая веснушчатая семья мельника. Пусть наши комнаты стали скромнее прежних, солнце заглядывало во все окна; и по мере того как листва на деревьях становилась гуще и темнее, мама крепла на ногах, и в наш дом возвращался смех, подобно певчей птице, возвращающейся в рощу.

Лето выдалось у нас на редкость счастливым. Мы никогда раньше не жили в деревне, и нам понравилась перемена. Бесконечным удовольствием было исследовать мельницу; протискиваться в запретные места и быть вытащенными рассерженным мельником; тиранствовать над работниками мельницы и быть обожаемыми ими в ответ; кататься на лодке по реке и открывать нехоженные уголки, шарить по лесам и полям в поисках зелени для супа, теряться и находиться по сотне раз на неделю. И каким приключением было пройти три версты в город, оставляя шлейф аромата от букетов полевых цветов, которые мы несли нашим городским друзьям!

Но это продолжалось недолго. Мельница сменила владельца, и новый хозяин поставил на место моего отца своего протеже. Так что после короткой передышки мы снова были ввергнуты в болото растущей нищеты и невзгод.

Следующий год или около того отец провел в беспокойных и бесплодных поисках постоянного места. У мамы случился еще один тяжелый приступ болезни, а его собственное здоровье оставалось шатким. То, что он зарабатывал, в конце концов едва покрывало и половину счетов, хотя теперь мы жили очень скромно. Полоцк словно отвергал его, а другие места не звали.

Как раз в это время произошло одно из периодических антисемитских движений, с помощью которых правительственные чиновники имели обыкновение очищать запретные города от евреев, которым в периоды слабого администрирования закона разрешалось нелегально проживать в местах вне черты оседлости за огромные взятки и ценой невыразимых рисков и унижений.

Незадолго до Пасхи крик гонимых взбудоражил еврейский мир знакомым страхом. Массовое выселение евреев из Москвы и ее окрестностей в жестоко короткие сроки — вот как называлось это последнее бедствие. Куда удар нанесет в следующий раз? Евреи, жившие нелегально вне черты оседлости, превращали имущество в наличные и спали в одежде, готовые к немедленному бегству. Те, кто обитал в сравнительной безопасности черты оседлости, трепетали за своих братьев и сестер снаружи и широко распахивали двери, чтобы дать беглецам приют. И сотни беглецов, которым предшествовал стон отчаяния, стекались в открытый район, неся свои беды туда, где беды никогда не исчезали, смешивая свои слезы со слезами, которые никогда не высыхали.

Поскольку открытые города внезапно переполнились, шансы каждого человека заработать на жизнь уменьшались пропорционально числу дополнительных конкурентов. Лишения, острая нужда, крах для многих: так распространялось бедствие, круг за кругом от камня, брошенного деспотичным чиновником в вечно полная реку еврейских преследований.

Пасху в тот год праздновали в слезах. В истории Исхода мы прочли бы главу из текущей хроники, только для нас не было ни избавителя, ни земли обетованной.

Но что говорили некоторые из нас в конце долгой службы? Не «В будущем году дай нам быть в Иерусалиме», а «В будущем году — в Америке!». Вот где была наша земля обетованная, и множество лиц обратилось на Запад. И если воды Атлантики не расступились перед ними, странники пересекли ее горькие волны благодаря чуду столь же великому, какое когда-либо сотворил жезл Моисея.

Отец увлекся общим движением на Запад, радуясь собственному избавлению, но сокрушаясь сердцем о нас, оставленных им позади. Это был последний шанс для всех нас. Мы до того обеднели, что ему пришлось ехать на занятые деньги в немецкий порт, откуда вместе с толпой других людей его отправили в Бостон на средства общества помощи эмигрантам.

Мне было около десяти лет, когда отец эмигрировал. Я привыкла к его отъездам из дома, и «Америка» означала для меня не намного больше, чем «Херсон», «Одесса» или любые другие названия далеких мест. Из серьезности, с которой обсуждались его планы, и упоминаний кораблей, обществ и прочих незнакомых вещей я смутно понимала, что это предприятие отличается от прежних; но мое волнение и трепет в утро отъезда отца носили в основном отраженный характер.

Я знаю тот день, когда «Америка» как мир, совершенно не похожий на Полоцк, укоренилась в моем мозгу, чтобы стать центром всех моих мечтаний и размышлений. Я отлично знаю этот день. Я лежала в постели, раздечая корь с кем-то из других детей. Мать принесла нам толстое письмо от отца, написанное как раз перед посадкой на корабль. Письмо было полным воодушевления. В нем было что-то помимо описания путешествия, что-то помимо картинок с толпами людей, чужими городами, кораблем, готовым выйти в море. Отец путешествовал за счет благотворительной организации, без собственных средств, без планов, в незнакомый мир, где у него не было друзей; и все же он писал с уверенностью прекрасно оснащенного солдата, идущего в бой. Риторика здесь моя. Отец просто написал, что комитет по эмиграции хорошо заботится обо всех, что погода прекрасная, а корабль удобный. Но когда мы читали письмо вместе в темной комнате, я расслышала нечто большее, чем казалось по словам. Там чувствовалось ликование, намек на торжество, какого никогда прежде не было в отцовских письмах. Я не могу объяснить, откуда я это знала. Я чувствовала трепет, напряжение в отцовском письме. Оно было там, даже несмотря на то, что мама спотыкалась о незнакомые слова, даже несмотря на то, что она плакала, как это делают женщины, когда кто-то уезжает. Отец был вдохновлен видением. Он что-то видел — он что-то нам обещал. Это была та самая «Америка». И «Америка» стала моей мечтой.

Хотя для отца не было внове уезжать далеко от дома в поисках счастья, обстоятельства, в которых он оставил нас, не походили ни на что пережитое нами прежде. У нас не было абсолютно никакого надежного источника дохода, никакого постоянного жилья, никаких ближайших перспектив. Мы едва ли знали, какое место занимаем в простой схеме нашего общества. Мать как добытчица не имела и подобия прежнего успеха. Ее здоровье было подорвано окончательно, ее место в деловом мире давно заняли другие, а капитала для нового старта не было. Ее братья делали для нее всё, что могли. Они были зажиточными людьми, но у всех были большие семьи со взрослыми дочерями и сыновьями, которых нужно было выкупать от воинской службы. Пособие, которое они ей выделяли, было щедрым по меркам их достатка — привязанность и долг большего сделать не могли, — но нас было четверо растущих детей, и мать была вынуждена прикладывать все усилия, чтобы свести концы с концами.

Как быстро мы скатились от большого дома с прислугой и челядью и положения среди лучших людей Полоцка к снимаемой по неделям комнатушке, самым убогим знакомствам и отвернутым лицам бывших друзей! Но чаще всего именно моя мама отворачивалась. Она стала ходить по боковым улочкам, чтобы избегать жалостливых глаз добрых людей и презрительных взглядов гордецов. И те, и другие устремлялись на нее, пока она тащилась из лавки в лавку и от дома к дому, торгуя вразнос чаем или другой утварью; и те, и другие переносились с трудом. Во многие зимние утра она вставала в темноте, чтобы прошагать три-четыре мили по жгучему морозу, сквозь липкий снег с фунтом чаю для далекого клиента; а ее прибыль составляла от силы копеек двадцать. Не раз она падала на льду, взбираясь на крутой берег по ту сторону Двины, с тяжелой корзиной на каждой руке. Более чем единожды она падала в обморок у дверей своих покупателей, стыдясь постучаться просителем там, где прежде ее принимали как почетную гостью. Надеюсь, ангелам не пришлось считать слезы, падавшие на ее обмороженные, ноющие руки, когда она по вечерам подсчитывала свои горькие заработки.

А кто присматривал за нами, детьми, пока мать бродила по улицам с корзиной? Ну кто же, как не Фетка? Кто, как не маленькая хозяйка двенадцати лет? Моя мама была уверена в нашей безопасности, когда за нами приглядывала Фетка; уверена в нашем уюте, когда Фетка варила суп, делила крошечный кусоток мяса и помнила про следующую трапезу. Иосиф весь день пропадал в хедере; малыш был тихим ребенком; Машка вела себя не хуже обычного. И все же дел хватало: поддерживать порядок в тесной комнате, стирать, чинить. И Фетка делала всё это. Она ходила с женщинами на реку стирать белье, подбирала платье и стояла босоногая в воде, как и все они, колотила и терла изо всех сил, пока наши жалкие лохмотья вновь не начинали белеть.

А я? У меня обычно был то насморк, то кашель, то еще что-нибудь, выводившее меня из строя; да и к домашней работе у меня сроду не было таланта. Если я подметала и посыпала песком пол, чистила самовар и бегала по поручениям, это уже было много. Я присматривала за младшим, который не требовал особого присмотра. Я, полагаю, была вполне охоча до помощи, но тяжелую работу делали без меня.

Не то чтобы я хотела умалить ту роль, которую играла в нашем обедневшем домашнем хозяйстве. Напротив, я очень щепетильна в том, чтобы получить всю причитающуюся мне заслугу. Я всегда напоминаю сестре Деборе, которая в те скромные дни была младенцем, что это я проколола ей уши. Серьги были обязательной принадлежностью женского туалета. Даже девочка-попрошайка должна была носить серьги, пусть даже это были нитяные петли со стеклянными бусинами. Я слышала, как мать сокрушалась над младшей, потому что у нее не было времени проколоть той уши. Я тут же вооружилась толстой иглой и катушкой ниток и выволокла Дебору в дровяной сарай. Операция прошла успешно, хотя малышка оказалась совершенно неблагодарной. И по сей день я горжусь тем неуклонным хладнокровием, с которым исполнила то, что считала своим долгом. Если Дебора предпочитает ходить с незасеребренными ушами, это ее дело; моя совесть свободна от всяких упреков.

ЗИМНИЙ ПЕЙЗАЖ НА ДВИНЕ ToList

Во всем у меня был прямой подход. Я бросалась прямо в дело — я говорила прямо в лоб. Мама иногда отправляла меня отнести сверток с чаем, и я гордилась тем, что помогаю в делах. Однажды я перешла Двину и забралась далеко на «ту сторону». Для меня это было целое крупное путешествие в одиночку, и я была немало довольна собой, когда доставила свой сверток в целости и сохранности прямо в руки покупательницы. Но лавочница была вовсе не довольна. Она принялась принюхиваться и принюхиваться, щупать чай, вытряхнула весь на прилавок.

«Ну-ка, забирай обратно, — с отвращением сказала она. — Это совсем не тот чай, который я всегда покупаю. Он худшего качества».

Я знала, что женщина ошибалась. Я была хорошо знакома с несколькими сортами чая, которые покупала мама. И потому я храбро возразила:

«О нет, — сказала я, — это тот самый чай, который моя мама всегда вам присылает. Хуже чая не бывает».

Ничто в жизни не задевало меня так сильно, как ответ этой женщины на мои слова. Она рассмеялась — просто рассмеялась. Но я поняла, еще до того, как она совладала с собой настолько, чтобы произнести слова вслух, что я сболтала глупость, лишила маму клиентки. Я ведь сказала лишь правду, но не выразила ее дипломатично. Так дела не делаются.

Мне было очень досадно возвращаться домой с пачкой чая в руке, но я забыла о неприятностях, наблюдая за тем, как над рекой собирается летняя гроза. Редкие пассажиры, плывшие со мной на лодке, выглядели испуганными, когда небо потемнело, а лодочник весьма озабоченно взялся за весла. От этих предзнаменований у меня захватывало дух, но мне это нравилось; и я была очень разочарована, вернувшись домой сухой.

Когда мама услышала о моем злоключении, она тоже рассмеялась, но это было совсем другое, и я смогла посмеяться вместе с ней.

Вот так я помогала по хозяйству и в делах. Надеюсь, не создается впечатление, будто я не принимала нашу ситуацию близко к сердцу, ведь я принимала — на свой лад. Даже такому праздному мечтателю, как я, было очевидно, что мы живем на милостыню наших друзей, и живем впроголодь. Из писем отца было ясно, что он едва сводит концы с концами в Америке и что о нашем скором воссоединении не может быть и речи. Я все это понимала, но считала временным и находила немалое утешение в том, чтобы писать отцу длинные письма — настоящие, собственные письма на сей раз, а не копии образцов реб Исаии, — письма, которые отец бережно хранил долгие годы.

В подтверждение того, что я имею в виду под своим собственным способом принимать неприятности близко к сердцу, я вспоминаю день, когда наше домашнее имущество было описано за долги. Долгов у нас было предостаточно, но суровый кредитор, натравивший на нас закон на этот раз, не имел к нам никакого отношения. Иск был предъявлен семье, которой мама сдавала в суборенду две из трех наших комнат, обставленные ее собственной мебелью. Полицейские, налетевшие на нас без предупреждения, как это у них заведено, не задавали вопросов и не обращали внимания на объяснения. Они наложили печать на каждый хромой стул и треснутый кувшин в доме; о да, на каждую полинявшую юбку, висевшую в шкафу. Это имущество, включавшее все наши пожитки и все пожитки наших жильцов, вскоре должны были вывезти и продать с аукциона в пользу кредитора.

Хромые стулья и полинявшие юбки, когда они у тебя последние, имеют жизненно важное значение в глазах владельца. Мама металась по дому, горько плача, все то время, пока там находились полицейские. Испуганные дети плакали. Соседи сбежались, чтобы оплакать наше несчастье. И над всем этим висел особый страх, который испытывают только евреи в России, когда правительственные агенты вторгаются в их дома.

Страх этого мгновения поселился в моем сердце, как и в любом другом сердце вокруг. Это был жуткий, давящий страх. Я уединилась в тихий угол, чтобы справиться с ним. Я не была склонна к слезам, но мне нужно было облечь свои мысли в слова. Я повторяла себе, что вся эта неприятность из-за денег. Кто-то требовал денег с наших жильцов, у которых их не было. Нашу мебель собирались продать, чтобы раздобыть эти деньги. Это была ошибка, но ведь полицейские не поверили бы маме. И все же речь шла лишь о деньгах. Никто не умер, никто не болен. Все дело было в деньгах. Подумать только, в Полоцке полно денег! У моего собственного дяди было в несколько раз больше, чем требовал кредитор. Он мог выкупить все наши вещи обратно, или кто-нибудь другой. Какая разница? Это всего лишь деньги, а деньги добываются трудом, и мы все были готовы работать. Ничего не пропало, ничего не было потеряно, как в случае чьей-то смерти. Эту мебель можно было перевезти с места на место, точно так же можно было перевезти и деньги, и от этого перемещения ничего в мире не убавилось. Вот и все. Если кто-нибудь...

Погодите, что это я вижу у окна? Брейне Малке, наша соседка по лестничной площадке, — да, она что-то вытаскивает тайком через окно! Если ее поймают — о, я должна помочь! Брейне Малке манит меня. Она хочет, чтобы я кое-что сделала. Я вижу — я понимаю. Я должна встать в дверном проеме, чтобы загородить обзор полицейским, которые сейчас все заняты в соседней комнате. Я послушно спешу на свой пост, но не могу протиснуться сквозь искушение. Мне нужно в последний раз оглянуться через плечо, чтобы увидеть, что именно Брейне Малке хочет вынести украдкой.

Я едва могу сдержать смех. Из всех наших мирных пожитков наша соседка выбрала для спасения помятую картонажку с изъеденной молью шляпкой из счастливых маминых дней! И я смеюсь не только от веселья, но и от легкости на сердце. Ведь мне удалось свести нашу катастрофу к самым простым пропорциям, и я обнаруживаю, что это всего лишь пустяк, а вовсе не вопрос жизни и смерти.

Я ничего не могла с собой поделать. Именно так все это мне и виделось.

Уверена, я прикладывала столько же усилий, сколько кто бы то ни было, чтобы подготовить себя к жизни в Америке в том ключе, который описывался в отцовских письмах. В Америке, писал он, не зазорно работать по рабочей специальности. Рабочие и капиталисты равны. Работодатель обращается к наемному работнику на «вы», а не фамильярно на «ты». У сапожника и учителя было одно и то же звание — «мистер». И все дети, мальчики и девочки, евреи и не евреи, ходили в школу! Образование было бы нам доступно по первому требованию, а также экономическая независимость, как только мы подготовимся. Он хотел, чтобы Фетка и я обучились какому-нибудь ремеслу; поэтому мою сестру отдали в ученицы к портнихе, а меня — к шляпнице.

Фетка, конечно, преуспела, а я, конечно, нет. Моей сестре удалось освоить свое ремесло, хотя большую часть времени у портнихи ей приходилось проводить за подметанием, беготней по поручениям и присмотром за младенцами — обычные занятия ученицы в любом ремесле.

Но я — меня пришлось забрать от шляпницы спустя пару месяцев. Я действительно старалась, честно. Во все глаза я следила за тем, как хозяйка мастерской сооружает высокую шляпу из соломы и всякой всячины. Я с энтузиазмом распарывала старые шляпки. Я подбирала чужие катушки, наперстки и прочие далеко откатывающиеся предметы. Я делала все, как мне велели, потому что была полна решимости стать знаменитой шляпницей, раз уж Америка так почитает рабочего. Но большую часть времени меня отправляли по поручениям — на рынок за суповой зеленью, в угловой магазин за сдачей и по всему городу с картонками вдвое шире меня самой. Была зима, а одета я была неважно. Я замерзала; я кашляла; хозяйка говорила, что от меня мало толку. И тогда мама оставила меня дома, а моя карьера шляпницы потерпела крах.

Это было во время нашего последнего года в России, когда мне было от двенадцати до тринадцати лет. Я была достаточно взрослой, чтобы стыдиться своих неудач, но у меня оставалось не так много времени на раздумья о них, потому что дядя Соломон взял меня с собой в Витебск.

Это был не первый мой визит в тот город. Несколькими годами ранее я провела там несколько дней под присмотром двоюродной сестры моего отца Рахель, которая периодически ездила в столицу губернии, чтобы пополнить запасы катушек, гребней и прочей мелочи, продавая которую она медленно зарабатывала себе на приданое.

В тот первый раз кузина Рахель, выработавшая в торговле ту раздвоенную совесть — одну для соседей-евреев, а другую для неевреев, — решила провезти меня без билета. Я была настолько маленькой, хотя и достигла возраста, когда нужно платить за половинный билет, что это не составило труда. Я помню ее нехитрую стратегию от начала и до конца. Когда мы приближались к билетной кассе, она шепнула мне немного пригнуться, и я пригнулась. Билетный кассир пропустил меня. В вагоне она велела мне свернуться калачиком на сиденье, и я свернулась. Она набросила на меня шаль и велела притвориться спящей, и я притворилась спящей. Я слышала, как кондуктор собирает билеты. Я знала, когда он смотрел на меня. Я слышала, как он спросил мой возраст, и я слышала, как кузина Рахель соврала об этом. Мне разрешили сесть, когда кондуктор ушел, и я села, смотрела в окно, видела абсолютно все и была совершенно, совершенно счастлива. Я любила свою кузину и улыбалась ей с полным пониманием и восхищением ее ловкостью в деле обманования железнодорожной компании.

Я знала тогда, как знаю и теперь, вне всяких сомнений, что дочь моего дяди Давида была честной женщиной. С праведниками она поступала справедливо; с несправедливыми — как могла. Она была обязана зарабатывать как можно больше денег, ибо деньги были ее единственной защитой посреди врагов. Каждая заработанная или спасенная копейка была чешуйкой в ее панцире. Мы усвоили этот кодекс рано в жизни, в Полоцке; поэтому я была рада успеху нашей уловки в том случае, хотя пришла бы в ужас, если бы увидела, как кузина Рахель обманывает еврея.

Мы обосновались в той части Витебска, где жили многочисленные кузены и тетки моего отца, в большей или меньшей бедности, или в лучшем случае в самом скромном достатке; но меня отвезли к дяде Соломону провести субботу. Я помню долгую прогулку по величественным проспектам, мимо великолепных магазинов, домов и садов. Витебск казался мегаполисом по сравнению с провинциальным Полоцком; а я была совсем маленькой, даже не сгибаясь.

Дядя Соломон жил в лучшей части города, и мне у него очень понравилось. И все же, проспав ночь, я была готова к дальнейшим поездкам и приключениям и отправилась в путь, никому ничего не сказав, чтобы пройти обратно через весь город.

Дорога показалась вдвое длиннее, чем накануне, возможно, потому, что такой темп задавали маленькие ножки, а может быть, потому, что я подолгу задерживалась у витрин магазинов. На некоторых перекрестках мне также приходилось останавливаться и сверяться с маршрутом. Не думаю, что я хоть капельку испугалась, хотя воображаю, что спина у меня была прямой, а голова гордо поднята все время пути; ведь я прекрасно осознавала, что отправилась в приключение.

Я ни с кем не заговорила, пока не добралась до тети Леи; а там мне едва дали слово сказать: меня так тискали, смеялись и плакали надо мной, расспрашивали и допытывались, не дожидаясь ответов. Я собиралась удивить кузину Рахель, а вместо этого испугала ее. Когда она пришла к дяде Соломону забрать меня обратно, то обнаружила в доме переполох: все были напуганы моим исчезновением. Окрестности обыскали, и наконец послали гонцов к тете Лее. Гонцы в спешке совсем упустили меня из виду. Это была их вина, если они выбрали незнакомый мне короткий путь. Я все это время верно ориентировалась по вывеске табачной лавки, магазину с прыгуном в витрине, саду с железной оградой, будке часового напротив аптеки и прочим приметным местам, тщательно занесенным на мою ментальную карту накануне.

Все это я выложила своим испуганным родственникам, как только они позволили, пока те не убедились, что я не потерялась, не была похищена цыганами или еще как-то сгинула. Кузина Рахель была так рада, что ей не придется возвращаться в Полоцк с пустыми руками, что ни за что не позволила никому меня ругать. Она заставляла меня снова и снова рассказывать о том, что я видела по дороге, пока все не рассмеялись и не стали хвалить мою сообразительность за то, что я заметила гораздо больше, чем они предполагали увидеть. Поистине, меня сделали героиней, чего я и добивалась, отправляясь в свое приключение. И на этом закончилось большинство моих незаконных выхолок; за непослушание меня больше банили, чем ругали.

Свое второе путешествие в Витебск, в компании дяди Соломона, я помню так же хорошо, как и первое. Я провела на ногах всю ночь, танцуя на свадьбе, и вернулась домой только для того, чтобы подхватить свой маленький узелок и быть подхваченной в свою очередь дядей. Теперь я была чуть выше ростом и имела собственный билет, совсем как настоящий путешественник.

Было еще раннее утро, когда поезд тронулся с вокзала, или же день выдался туманным. Я знаю, что поля выглядели мягкими и серыми, когда мы выехали за город, а деревья казались размытыми. Мне не хотелось спать. Начался новый день — новое приключение. Я не хотела пропустить ни минуты.

Но предыдущий день, неестественно затянувшийся, сплелся подолом с новым. Когда закончился вчерашний день? Почему этот новый день не был продолжением того же дня? Я подняла глаза на дядю, но он улыбался мне той своей забавной улыбкой — ему вечно казалось забавным все, что я делаю, и он любил заставить меня говорить, а потом смеяться надо мной, — так что я не стала задавать свой вопрос. Впрочем, я не могла сформулировать его, поэтому продолжала смотреть на тусклый пейзаж и думать, думать; а паровоз тем временем стучал и покачивался, колеса скрежетали, и я с удивлением обнаружила, что они тютелька в тютельку отбивают ритм последнего вальса, который я танцевала на свадьбе. Я пропела его про себя от начала до конца. Да, это был тот самый ритм. Паровоз знал его, вся машина повторяла его и посылала сквозь мое тело вибрации, в точности совпадавшие с движениями вальса. Я была так увлечена этим открытием, что забыла о проблеме непрерывности времени; и с того дня и по сей день, когда бы я ни услышала этот вальс — один из прекрасных дунайских вальсов, — я заново проживаю весь тот опыт: праздничную ночь, туманное утро, аномальное осознание времени, словно я существовала вечно, без перерыва; поездку, тусклый пейзаж и мелодию, звучащую в голове. Никогда не услышу я этот вальс без аккомпанемента паровозных колес, ритмично скрежещущих по мчащимся рельсам.

Я пробыла в Витебске около шести месяцев. Не думаю, что за все это время меня хоть раз одолела тоска по дому. Я была слишком счастлива, чтобы тосковать по дому. Жизнь эта подходила мне чрезвычайно. Моя жизнь в Полоцке стала беднее и унылее по мере того, как финансовое положение семьи ухудшалось. Годами не было никаких уроков, никаких приятных поездок, никаких веселых сборищ с дядями и тетями. Нищета, омраченная гордостью, растоптала наши скромные амбиции и еще более скромные радости. Не могу честно сказать, что я была очень чувствительна к нашим утратам. Я не помню, чтобы страдала из-за того, что на моем хлебе не было варенья, а к праздникам не было нового платья. Не знаю, было ли мне больно, когда некоторые из наших товарищей по играм отвернулись от нас. Я чаще вспоминаю себя в роли стороннего наблюдателя, как во время описания нашей мебели, когда я уходила в угол, чтобы подумать об этом. Возможно, я не умела цепляться за негативные стороны. Обладание хлебом было более поглощающим фактом, чем потеря варенья. Если бы я стала судить о своем характере наоборот, мне пришлось бы поверить, что я все-таки тосковала по тому, чего мне не хватало в дни лишений; ведь я знаю, к своему стыду, что в более зрелые годы я плакала из-за варенья. Но я стараюсь не рассуждать, а лишь вспоминать; и из множества разрозненных и смутных воспоминаний, которые мерцают и угасают так быстро, что я не могу зафиксировать их на этой странице, у меня складывается представление, почти убеждение, что все было так, как я говорю.

Как бы равнодушна я ни была к тому, чего у меня не было, я живо откликалась на то, что имела. Поэтому, попав в Витебск, я жадно ухватилась за множество новых вещей, обнаруженных вокруг; и эти новые впечатления и переживания повлияли на меня настолько сильно, что я считаю этот визит вехой в своей русской жизни.

Я чувствовала себя в доме дяди как дома. Я немного боялась тети, обладавшей вспыльчивым нравом, но в целом она мне нравилась. Она была светлой, худой и улыбалась красивой улыбкой после своих вспышек гнева. Дядя Соломон был моим старым другом. Я любила его, и он баловал меня. Его прекрасные карие глаза лучились улыбками, и для меня у него всегда находилась приятная или поддразнивающая улыбка.

Дядя Соломон жил сравнительно зажиточно, поэтому я быстро забыла все, что знала дома о грязных заботах. Не припомню, чтобы меня преследовала мысль о матери, надрывавшейся ради куска хлеба для нас, или о сестре, едва ли старше меня самой, сгибавшей спину под непосильной женской работой. Я погрузилась в окружавшую меня жизнь так, будто никакой другой жизни не существовало. Я не играла все время, но наслаждалась любой найденной работой, потому что была так счастлива. Я помогала кузине Динке помогать матери по хозяйству. Я формулирую это так, потому что тетя, кажется, никогда не давала мне никаких поручений; но Динка была рада, когда я помогала ей мыть посуду, подметать и застилать кровати. Моя кузина была кроткой, милой девочкой, голубоглазой и белокурой, и в высшей степени привлекательной. Она разговаривала со мной о взрослых вещах, и мне это нравилось. Когда ее друзья приходили к ней в гости, она не возражала против моего присутствия, хотя мои юбки были такими короткими.

Рука помощи протягивалась мной и моим младшим кузенам, Менделе и Переле. Я играла с Менделе в лото и позволяла ему обыгрывать меня; я находила его, когда он терялся, и помогала ему подшучивать над старшими. Переле, малышка, порой находилась на моем особом попечении, и думаю, что при мне она не страдала. Из меня получилась хорошая нянька, хотя методы мои отличались некоторой оригинальностью.

Дядя Соломон часто уезжал по делам, и в его отсутствие моим кумиром становился кузен Гиршел. Гиршел был лишь немногим старше меня, но он учился в гимназии, носил ученическую форму и, как мне казалось, знал почти столько же, сколько мой дядя. Когда он по утрам застегивал свой ранец с книгами и шагал прочь прямой, как солдат — ни один мальчик из хедера так не ходил, — я стояла в дверях и поклонялась его удаляющейся спине. Я встречала его по возвращении поздно во второй половине дня и висела над ним, когда он раскладывал книги для занятий. Иногда ему задавали учить наизусть длинные русские отрывки. Он ходил взад и вперед, вслух повторяя строчки, и я училась так же быстро, как он. Он позволял мне держать книгу, пока он декламировал, и какой же гордой девочкой я себя чувствовала, если удавалось его поправить.

Мой интерес к его урокам забавлял его; он не воспринимал меня всерьез. Он был очень похож на своего отца, точно так же лукаво щурил на меня глаза и тоже подшучивал надо мной. Но порой он снисходительно задавал мне урок правописания или арифметики — в чтении я не уступала ему, — и если я справлялась хорошо, он хвалил меня и рассказывал об этом домашним; однако, чтобы я не слишком задирала нос от своих успехов, он усаживался за решение таинственных примеров — теперь я полагаю, это была алгебра, — о которых я не имела ни малейшего понятия и которые должным образом впечатляли меня чувством собственного невежества.

В доме были и другие книги, помимо школьных. Еврейские книги, разумеется, тоже имелись, как и в других еврейских домах; но я уже не предавалась с таким усердием Псалтырю. Повсюду валялось несколько книг на русском и идише, которые не были ни религиозными трудами, ни учебными пособиями. Это были сборники рассказов и стихи. Они стали для меня огромной неожиданностью и еще большим наслаждением. Я жадно читала их все, что попадались под руку — сущий пустяк, но для меня сокровище несметное. Из всех этих книг по названию я помню лишь «Робинзона Крузо». Кажется, рассказы нравились мне больше стихов, хотя поэзию было хорошо декламировать, шагая взад и вперед, совсем как кузен Гиршел. Это было моим знакомством со светской литературой, но тогда я этого не осознавала.

Когда книги закончились, я принялась за старые тома русского журнала, которые нашла на полке в своей комнате. Стопка этих бумажных номеров была высокой, и я так жаждала чтения, что набросилась на них с жадностью, опасаясь не успеть до возвращения в Полоцк.

Я читала каждую свободную минуту днем и большую часть ночи. По ночам я почти никогда не останавливалась, пока не догорал мой светильник. Тогда я кралась в постель рядом с Динкой, но часто голова у меня горела от возбуждения так, что я засыпала не сразу. И неудивительно. Бурные романы, пестрившие на страницах этого журнала, были способны воспламенить мозг куда более зрелый и искушенный, чем мой. Должна полагать, что это был вполне респектабельный журнал, поскольку я нашла его в доме дяди Соломона; но романы, которые в нем печатались, определенно носили бульварный характер, судя по моим ярким воспоминаниям. У этих романов, впрочем, могли быть свои литературные достоинства, оценить которые у меня не хватало подготовки. Я не помню ничего, кроме ошеломляющих приключений странных героев и героинь, жестоких катастроф в каждой главе, прекрасных дев, похищаемых свирепыми казаками, бесчеловечных матерей, травивших дочерей из ревности к их возлюбленным; и все эти неслыханные вещи происходили в чужом мире, самый язык которого был для меня неестественным. Впрочем, я быстро схватывала значение новых слов, настолько острым был мой интерес к прочитанному. И впрямь, когда я вспоминаю тот азарт, с которым пожирала эти страшные страницы, тот трепет, с которым следила за бессердечной матерью или обиженной девой в их странствиях, бьющееся в горле сердце, когда мой маленький светильник начинал мигать; а затем — я сама, большеглазая и дрожащая в темноте, прокрадывающаяся в постель, как виноватый призрак, — когда я все это вспоминаю, у меня возникает неприятное ощущение, словно кто-то слушает рассказ о чужом кутеже; и мне хотелось бы встряхнуть ту маленькую костлявую преступницу, которой я тогда была.

Дядя так много времени проводил в отлучке, что, сомневаюсь, знал ли он, как я провожу ночи. Тетушка, бедная трудолюбивая хозяйка, слишком мало смыслила в книгах, чтобы направлять мое чтение. Мои кузены были недостаточно старше меня, чтобы играть роль менторов. Помимо всего прочего, думаю, в доме дяди, как и дома, существовало молчаливое соглашение, что с Машкой в таких вопросах лучше не связываться. И поэтому я жгла ночную лампу и наполняла свой ум мешаниной образов, совершенно не подходящих для моего умственного пищеварения; и никто не скажет, во что они вылились бы во мне, помимо головной боли и нервозности, если бы их так быстро не рассеяли и не вытеснили полчища новых сильных впечатлений. Ибо эти чтения закончились вместе с моим визитом, за которым по пятам следовала подготовка к нашему отъезду.

В целом же я не чувствую, что мое дикое чтение нанесло мне серьезный вред. Мне не говорили, что мой вкус был испорчен, и нравственность моя, полагаю, также избежала суровых порицаний. Я бы даже сказала, что меня никогда не травмировало ни одно откровение, сколь бы искаженным или несвоевременным оно ни казалось в прочитанных книгах, хороших или плохих; что я никогда не читала праздной книги, которая была бы совершенно бесполезна; и что я никогда полностью не теряла то, что имело значение для моего духа в любой книге, хорошей или дурной, пусть даже моя сознательная память не может дать этому отчет.

У дяди Соломона жили не только собственной жизнью, но и жизнью всех вокруг. У моего дяди, когда он возвращался после недолгой отлучки, всегда находились истории для рассказов и приключения для описания; и я узнала, что можно изрядно попутешествовать и увидеть вещи, неведомые даже в Витебске, не забираясь при этом так далеко, как Америка. Мои кузены иногда ходили в театр, и я с восторгом слушала их рассказы об увиденном и заучивала услышанные песни. Однажды кузен Гиршел ходил посмотреть на великана, выставлявшего себя напоказ за три копейки, и вернулся с такими невероятными рассказами о его поразительных пропорциях и изумительных подвигах силы, что маленький Менделе расплакался от зависти, и мне пришлось играть с ним в лото и позволять ему обыгрывать меня — о да, так легко! — пока он снова не почувствовал себя мужчиной.

И порой у меня случались собственные приключения. Я в некоторой степени исследовала город в одиночку, или же кузены брали меня с собой по своим делам. Вокруг было столько прекрасных людей, которых стоило увидеть, такие удивительные магазины, такие огромные расстояния, которые приходилось преодолевать. Однажды меня отвели в книжный магазин. Я увидела ряды и ряды книг, то, как люди покупают их и уносят с собой насовсем. Мне сказали, что у некоторых людей в домах книг больше, чем во всем магазине. Разве это не было удивительно? Витебск был великим городом; я никогда бы не исчерпала его прелестей.

Хотя я не часто думала о своих домашних, отчаянно боровшихся за выживание, пока я купалась в изобилии, радости и волнениях, я все же внесла свою малую лепту в помощь семье, давая уроки плетения кружев. Поскольку это был единственный раз в моей жизни, когда я зарабатывала деньги трудом своих рук, я стараюсь не забывать об этом и люблю рассказывать об этом.

Я всегда, как я уже признавала в другом месте, была очень неловка руками, на каждой руке у меня словно насчитывалось по пять больших пальцев. Вязание и вышивание, в которых так преуспевала моя сестра, мне никогда не удавалось делать с каким-либо мастерством. Синий павлин с красным хвостом, выполненный мной в технике крестика, не отличался изяществом. Впрочем, я не слишком унывала из-за своих неудач на этом поприще; амбициозной вышивальщицей я не была. Но когда семья сестер, сосланных из Санкт-Петербурга, привезла в Полоцк поветрие на «русские кружева», и вся женская часть Полоцка по обе стороны Двины бросила спицы для вязания, крючки и пяльцы, чтобы взяться за подушки и коклюшки, я тоже увлеклась новизной и от всей души принялась за изучение сложного искусства, в результате чего действительно овладела им. Русские сестры запрашивали огромную плату за уроки и сколотили состояние на продаже узоров, пока удерживали монополию. Их ученицы передавали ремесло дальше за меньшую плату, а ученицы учениц брали еще меньше; пока даже в самой скромной хижине не зазвучал милый перестук коклюшек, и кузина Рахель стала продавать стальные булавочки на унции, а не дюжинами, и женщины обменивались картонными сколками из одного конца города в другой.

Моя учительница, обучавшая меня бесплатно как подругу наших дней благополучия, жила «на той стороне». Стояла зима, и я не раз переходила замерзшую реку, таща подушку для кружевоплетения размером с меня самого, пока мои руки не немели от холода. Но я упорствовала, как ни боялась холода; а приехав в Витебск, я была рада своему единственному умению. Ибо Витебск еще не видел «русских кружев», и я оказалась желанной учительницей нового искусства, хоть и была такой крохой, поскольку другой не нашлось. Я обучала кузину Динку, конечно, и у меня появилась пара платных учениц. Я давала уроки на дому у учениц и очень гордилась тем, что расхаживаю так по городу и меня принимают за важную персону. Пусть мои ноги не доставали до пола, когда я сидела на стуле, мои руки на этот раз знали свое дело; и я была настолько совестливой и увлеченной учительницей, что имела удовольствие видеть, как все мои ученицы выполняют сложные изделия еще до того, как я уехала из Витебска.

Никогда еще я не видела денег, которые были бы вдвое ярче на вид и так красиво звенели, как деньги, заработанные этими уроками. И было легко решить, что делать с моим богатством. Я купила подарки всем, кого знала. Я до сих пор помню узор шали, которую купила для мамы. Когда я вернулась домой и распаковала свои сокровища, я была самой гордой девочкой в Полоцке.