«Обетованная земля»

Пока бабушка возилась с Хенне Ресель, невеста сидела во всей красе в отцовском доме под горой, девушки танцевали, матроны обмахивались веерами, а скрипачи и цимбалисты пиликали и бренчали. Но с течением часов матроны начали проявлять беспокойство, а танцоры устали. Бедные родственники изнемогали в ожидании пиршества, и сидевшие у них на коленях младенцы начали ерзать и плакать; тем временем невеста слабела, а свита жениха из соседнего дома стала то и дело отправлять гонцов с требованием узнать причину задержки. Наконец, некоторые гости потеряли всякое терпение и отпросились домой. Но перед уходом они сложили свадебные подарки на атласное колено невесты, пока та не стала похожа на языческого идола, увешанного подношениями.

Мама, спустя тридцать лет бурной жизни, сохранила живую память о смущении, которое испытала, ожидая прибытия докучливой кузины. Когда эта важная дама наконец появилась с задирающим нос подбородком, с искусственным цветком, торчащим воинственно в ее пыльном парике, и сияющей за ней бабушкой, сердце невесты прямо-таки подпрыгнуло от гнева, а багровый румянец негодования опалил ей щеки. Неудивительно, что она до сих пор произносит имя Красноцветочной без всякой любви, хотя и простила врагов, причинивших ей куда большее зло. Невеста — принцесса в день своей свадьбы. Нанести ей оскорбление — непростительное преступление.

После пиршества и танцев, длившихся целую неделю, свадебные подарки запирали на замок, невеста с благопристойно покрытой головой возвращалась в отцовскую лавку, а жених с новым талитом отправлялся в синагогу. Все это было в точности по брачному договору, который подразумевал, что мой отец должен учиться, молиться и наполнять дом духом благочестия в обмен на пансион, кров и преданность жены со всей ее родней.

Все задействованные стороны вступили в эту сделку с чистой совестью, насколько они вообще осознавали свои желания. Но восемнадцатилетний жених не прошло и нескольких месяцев, как начал осознавать: он вовсе не испытывает той жажды слова Закона, какую от него ожидали. Скорее, он чувствовал жажду жизни, которую все его штудии не могли утолить. Он не был достаточно обучен, чтобы толком проанализировать собственные мысли; у него не было опыта, чтобы понять, куда эти мысли его ведут. Он знал лишь одно: он не чувствовал призвания молиться и поститься, Тора не вдохновляла его, и дни его были пусты. Жизнь, которую от него ждали, стала ему в тягость, и в то же время он не знал никакого другого способа жить. Он стал реже посещать синагогу, навлекая на себя упреки семьи. Среди книжников пошли слухи, что зять Рафаэля Русского не посвящает себя священным книгам с должным энтузиазмом. Было общеизвестно, что у него светлая голова, но духа явно не хватало. Мои дедушка с бабушкой перешли от удивления к негодованию, от увещеваний — к взаимным обвинениям. Не прошло и полугода со дня свадьбы моих родителей, как дом деда разделился сам в себе, и мама оказалась меж двух огней. Ибо, сочувствуя родителям и чувствуя себя лично обманутой отцовским неблагочестием, она в то же время считала своим долгом принимать сторону мужа — даже против родителей, и в их собственном доме. Мама была из тех женщин, что всегда подчиняются высшему из известных им законов, пусть даже он ведет их к погибели.

Как вышло, что мой отец, которого с раннего детства прочили в знатоки, не оправдал ожиданий своего окружения? Вышло так же, как и то, что его волосы вились над высоким лбом: он таким уродился. Если люди и были разочарованы, то лишь потому, что построили свои ожидания на неверном понимании его характера, ибо отец никогда не стремился к чрезмерному благочестию. Благочестие приписывали ему мать, ребе и соседи, видя, что он толкует священное слово осмысленнее товарищей по учебе. Он не был виноват в том, что его соплеменники путали ученость с религиозным пылом. Обладая хорошим умом, он с радостью упражнял его; а получая для изучения всего один предмет, он поневоле делал в нем быстрые успехи. Если бы ему когда-нибудь предложили выбор между религиозным и светским образованием, знакомые быстро поняли бы, что он не рожден быть раввином. Но поскольку у него не было никакой иной умственной отдушины, кроме хедера, он год за годом завоевывал все новые лавры в еврейской учености, в результате чего свидетели с предвзятыми мнениями стали замечать нимб благочестия вокруг его головы, а зажиточная семья прельстилась на брак с ним ради славы, которую он должен был стяжать.

Когда стало очевидно, что зять не превратится в раввина, дед уведомил его, что он должен безотлагательно взять на себя содержание собственной семьи. Поэтому отец пустился в череду экспериментов с доходными занятиями, ни к одному из которых у него не было склонности и ни в одном из которых он не преуспел надолго.

Мама была рядом с отцом — полноправным партнером и тружеником — во всем, за что бы он ни брался в Полоцке. Они попытались содержать постоялый двор, но им пришлось бросить это дело, поскольку жизнь там оказалась слишком тяжелой для мамы, ожидавшегося первенца. Вернувшись в Полоцк, они занялись самостоятельной торговлей, но и здесь потерпели неуспех, потому что отец не имел опыта, а мама, теперь уже с грудным ребенком на руках, не могла уделять делу все свое внимание. На этот эксперимент ушло более двух лет, и за это время родился второй ребенок, что еще больше увеличило потребность моих родителей в собственном доме и надежном доходе.

Тогда было решено, что отец попытает счастья в другом месте. Он доехал на восток до Чистополя на Волге и на юг до Одессы на Черном море, испытывая удачу в различных занятиях в рамках привычных еврейских ограничений. В конце концов он дослужился до помощника управляющего на винокурне с жалованьем в тридцать рублей в месяц. По тем временам это был неплохой доход, и он уже планировал воссоединить семью, когда умер дед Рафаэль, оставив маму наследницей хорошего дела. После этого отец вернулся в Полоцк почти три года спустя после отъезда из дома.

Поскольку мама с детства была обучена коммерции, тогда как отец имел лишь небольшой отрывочный опыт, она естественным образом осталась главой дела. Она управляла им так же успешно, как и ее покойный отец. Люди продолжали называть ее Ханой-Хайе Рафаэля, и под этим именем ее глубоко уважали в деловом мире. Ее старший брат теперь стал важным купцом, и мамино предприятие постепенно расширялось; так что в целом наша семья занимала прочное положение в Полоцке, и завистников у нас было предостаточно.

Мы были почти богаты по меркам тогдашнего Полоцка; во всяком случае, нас считали зажиточными. Мы переехали в дом побольше, где находилось место для ночлега приезжих покупателей, со стойлами для их лошадей. Мы жили не хуже любых других людей нашего круга, а пожалуй, и лучше, поскольку отец привез из поездок вкус к более широкой жизни, чем та, к которой обычно привыкали в Полоцке. Мама держала кухарку, няньку и дворника, или работника для ухода за лошадьми, коровой и дровяником. Круглый год у нас, сколько я помню, был открытый дом. Кузены и тетки то и дело крутились вокруг, а по праздникам собиралось бесчисленное множество знакомых. И в крыле, отведенном под деловых гостей, постоянно сновали купцы, торговцы, деревенские разносчики, крестьяне, солдаты и мелкие чиновники. Дом всегда был полнá чаша, особенно во время ярмарочных дней и в пору воинского призыва.

В семейном крыле тоже кипела жизнь. Нас было четверо детей, не считая отца, матери, бабушки и приживал-кузенов. Фетка была старшей; я — второй; третьим был мой единственный брат, названный Иосифом в честь отцовского отца; а четвертой была Дебора, названная в честь материнской мамы.

Полагаю, мне следует объяснить и собственное имя, особенно потому, что со временем я выступлю в роли героини. Да будет вам ведомо, что меня назвали Маряшей в честь покойной тетушки. Однако полным именем меня никогда не звали. «Маряша» звучало для меня слишком солидно. Меня всегда звали «Машинька» или просто уменьшительным «Машка». Разнообразные прозвища, навеянные главным образом моими физическими особенностями, время от времени давали мне любящие или взбалмошные родственники. Дядя Берл, например, наградил меня прозвищем «Цукрохене Флум», которое я переводить не стану, ибо оно не делает мне чести.

Моя сестра Фетка всегда была примерной девочкой, и когда начались наши невзгоды, она стала важным членом семьи. Каким ребенком была я, будет написано позже. Иосиф был лучшим еврейским мальчиком на свете, но он ненавидел ходить в хедер, так что его, конечно же, приходилось пороть. Дебора была совсем малышкой, и главной ее чертой была целеустремленность. Если ей досаждали зубки, она думала день и ночь только об этом и ни на какую другую тему с домочадцами не общалась. Если это был коклюш, она кашляла от всей души; если корь — покрывалась ею с ног до головы.

В Полоцке, где матери работали наравне с отцами, обычным делом было оставлять детей на попечение бабушек и нянек. Я испытываю ужас воспоминаний, когда вспоминаю няньку Деборы, которая не открывала рта иначе как для того, чтобы пугать нас, детей, или лгать. Эта девчонка никогда не говорила правды, если могла ее избежать. Я знаю это наверняка, потому что слышала, как она произносила одиннадцать или двенадцать ненужных лживых слов каждый божий день. Поначалу я возмущенно обличала ее всякий раз, когда ловила на лжи, но характер ее бесед со мной привел к тому, что моя активность на ниве добровольных обличений сошла на нет. Проще говоря, нянька устрашала меня ужасными угрозами до тех пор, пока я не стала сметь перечить ей, даже если она брехала как сивый мерин. То, что она обещала мне в этой жизни и в жизни будущей, не смог бы исполнить человек, лишенный воображения. Нянька почти все внимание уделяла нам, детям постарше, легко отмахиваясь от требований малышки. Дебора, если у нее не резались зубки и не было коклюша, была тихим ребенком и могла часами лежать на коленях у няньки, посасывая «пустышку», сделанную из хлеба с сахаром, завернутых в муслиновую тряпицу и предварительно разжеванных нянькой до кашицы. И пока малышка сосала, нянька рассказывала нам истории — истории, которые мы должны были помнить, когда ложились спать.

Любимой темой ее рассказов был лукавый, который, по ее словам, жил на нашем чердаке с женой и выводком. Излюбленным развлечением нашего невидимого квартиранта было перетаскивание человеческих младенцев к себе в логово с оставлением в колыбели собственного отродья; мораль же заключалась в том, что если нянька хочет послоняться во дворе и поглазеть, кто уходит и кто приходит, мы, дети, должны присматривать за малышкой. Девчонка была настолько хитра, что провоцировала всю эту тиранию без разоблачения, и мы жили в страхе, пока ее не уволили за воровство.

С бабушками нам очень повезло: они баловали нас до потери пульса. О методах бабушки Деборы я знаю лишь по слухам, так как была совсем маленькой, когда она умерла. Бабушку Рахель я помню отчетливо — сухощавую, подтянутую и вечно занятую. Я вспоминаю ее приезд в разгар зимы из морозной деревни, где она жила. Я помню, будто это было прошлой зимой, необъятные шали и платки, которые мы разматывали с ее фигуры, ее объемное коричневое пальто-мешок, куда поместились бы сразу трое из нас, и наконец крепкое объятие ее длинных рук и свежие холодные щеки на наших лицах. А когда объятия и поцелуи заканчивались, у бабушки находилось для нас угощение. Это было толокно, или овсяная мука, которую мы смешивали с холодной водой и ели сырой деревянными ложками прямо как крестьяне, причмокивая от воображаемого удовольствия.

Но бабушка Рахель приехала не забавы ради. Она энергично взялась за хозяйство. Она зорко следила за всем, словно находилась в своем крошечном хозяйстве в Юховичах. Она была бдительна, как кошка, — и безвредна, как ручной кролик. Если она ловила служанок на промахе, она тут же находила для них оправдание. Если же она приходила в полное бешенство от глупости дворника Якуба, то принималась бранить его придуманной ею фразой, представлявшей собой смесь иврита и русского языка и означавшей в переводе: «Да будут у тебя в пазухе золото и серебро»; однако разнорабочему, не сильному в языках, эта гибридная фраза давала отчетливое понимание его провинности.

Бабушка Рахель намеревалась быть очень строгой с нами, детьми, и потому спешила нас наказывать; однако мы довольно быстро уяснили при знакомстве с ней, что ребенку, получившему порцию розог, обязательно перепадет горячее печенье или банка варенья для облизывания, а потому мы не слишком трепетали перед ее наказаниями. Даже если доходило до порки, это было сплошным фарсом. Бабушка обычно подкладывала подушку между ладонью и зоной нравственного стимулирования.

Настоящим дисциплинатором в нашей семье был отец. Присутствовал он или отсутствовал, именно страх его гнева удерживал нас на узкой и ровной дороге. В нашем детском воображении отсутствующий дома отец одинаково воплощался как в ремне, висевшем на стене, так и в его портрете на гостином столике, помещенном в роскошную рамку, украшенную ракушками. Ремень был почти у каждого отца, но отцовский ремень внушал больший трепет, чем обычный. Во-первых, столкнуться с ним лично было больнее, поскольку это был не простой ремень, а пучок тонких длинных полос, липких, как резина. Отец называл его лапшой; и хотя его шутливость ускользала от нас, детей, превосходящее жало этого орудия действовало безотказно.

В часы досуга отец находил способы наставлять нас помимо ремня. Он водил нас на прогулки и поездки, отвечал на вопросы и учил многим мелочам, которым наших сверстников не учили. Из дальних краев страны он привез мелкие привычки в речи и поведении, которые мы усваивали без труда, ибо всегда отличались понятливостью. Наши милые манеры вызывали всеобщее восхищение, так что мы привыкли к тому, что нас ставят в пример менее вежливым детям. Гости за нашим столом хвалили наше поведение, когда по окончании трапезы мы целовали руки отцу и матери и благодарили за еду. Завистливые матери шумных детей обычно ухмылялись: «Эти внуки Рафаэля Русского — сущие аристократы».

ПОРТРЕТ МОЕГО ОТЦА К списку

И тем не менее, за кулисами сцены у нас случались маленькие ссоры и бури, особенно у меня. Я поистине не могу припомнить времени, когда Фетка вела бы себя плохо, но я чаще попадала в неприятности, чем обходилась без них. Мне ни к чему вдаваться в подробности. Достаточно вспомнить, как часто, отправляясь спать, я молча лежала, мысленно перебирая дневные прегрешения, в то время как сестра из солидарности воздерживалась от разговоров. Поскольку я неизменно приходила к выводу, что хочу исправиться, мои размышления завершались неизменной торжественной формулой: «Фетка, давай будем хорошими». И моя щедрость, с которой я включала сестру в планы собственного спасения, равнялась ее великодушию, с которым она брала на себя часть моего падения. Она неизменно отвечала с таким же страстным стремлением: «Да, Машка, давай будем хорошими».

Меньше всего дела до нашего раннего воспитания было матери, поскольку она была прикована к лавке. Возвращаясь домой поздно вечером с карманами, полными всякой всячины для нас, она так жаждала нашей любви, что не могла слушать жалобы на нас, и была слишком утомлена работой, чтобы нас воспитывать. Лишь по субботам и праздникам ей выпадала возможность узнать нас получше, и мы все с нетерпением ждали этих дней предписанного покоя.

В пятницу после полудня мои родители возвращались домой пораньше, чтобы умыться, переодеться и смыть с себя всякие следы труда. Большие ключи от лавки убирали с глаз долой; кошель с деньгами прятали в перины. Отец надевал лучший сюртук и шелковую ермолку; мать заменяла ситцевый плат тщательно расчесанным париком. Мы, дети, суетились вокруг родителей, выпрашивая милости во имя субботы: «Мама, разреши нам с Феткой надеть новые туфли в честь субботы» или «Папа, отведи нас завтра за мост? Ты же обещал в субботу». И пока мы наряжались в лучшее платье, бабушка руководила замазыванием печи, служанки смывали пот с лиц, а дворник счищал грязь с сапог у порога.

Отец с братом отправлялись в синагогу, а мы, женщины и девочки, собирались в жилой комнате для чтения молитвы над свечами. Стол сверкал безупречной белизной скатерти и фарфора. На отцовском месте лежала субботняя булка, накрытая вязаной салфеткой, а рядом стояли графин для вина и кидушный бокал из золота или серебра. На противоположном конце стола выстроился длинный ряд тщательно отчищенных латунных подсвечников, а перед ними — ряд покороче из тяжелых серебряных; ибо мать и бабушка были очень благочестивы и каждая зажигала по нескольку свечей, в то время как у Фетки, у меня и у служанок было по одной.

После молитвы женщины обычно читали какую-нибудь благочестивую книгу, а мы, дети, тихонько забавлялись, пока мужчины не возвращались из синагоги. «Шаббес шолем!» — окликал отец с порога, и мы отвечали ему: «Шаббес шолем! Шаббес шолем!» Если он приводил с собой из синагоги субботнего гостя, какого-нибудь бедняка без кола и двора, странника приветливо встречали, приглашали в дом и сажали на почетное место рядом с отцом.

Мы все стояли вокруг стола, пока произносился кидуш, то есть благословение над вином; и если кто-то из детей шептался или толкал соседа, отец останавливал его строгим взглядом и начинал все сначала. Но стоило ему разрезать освященную булку и раздать ломти, как нам разрешалось говорить и задавать вопросы, если только не присутствовал гость — в таком случае мы сохраняли вежливое молчание.

В одном субботнем госте мы были уверены всегда, даже если никакой нищий еврей не сопровождал отца из синагоги. Якуб-поденщик разделял с нами трапезу праздника. Он спал на нарах, устроенных над входной дверью, куда вела грубая лестница. Там он любил поваляться на соломе и тряпках, когда бывал свободен или чувствовал особую лень. По пятницам он забирался на свое наседство очень рано, еще до того, как семья собиралась за ужином, и ждал своего знака, которым становился говор за столом после благословения хлеба. Тогда Якуб принимался прочищать горло и не прекращал этого занятия до тех пор, пока отец не окликал его, приглашая спуститься и выпить рюмку водки. Иногда отец притворялся, будто не слышит его, и мы переглядывались за столом, в то время как Якуб все сильнее перхал, начинал кашлять, бормотать и шуршать соломой. Тогда отец позволял ему спуститься, и тот вваливался в комнату, стоял, сжимая шапку обеими руками, пока отец наливал ему полнющую рюмку водки. Эту рюмку Якуб посвящал нашему общему здоровью, а выпивал за собственный комфорт. Если после стопки ему доставался ломоть вареной рыбы, он заглатывал его, как цыпленок червяка, со смачным чавканьем, вытирал пальцы о нечесаные патлы. Затем, благодаря хозяина и хозяйку, кланяясь и шаркая ногами, он пятился из комнаты и снова поднимался на свои нары; и быстрее, чем требуется, чтобы написать его имя, этот простодушный малый уже спал и храпел праведным сном.

В субботу утром почти все шли в синагогу, а те, кто не шел, читали молитвы и благочестивые книги дома. Полуденный обед в нашем доме был приятным и неторопливым. Между переменами блюд отец затягивал наши любимые песни — то на иврите, то на идише, то на русском, либо безсловные напевы, которыми славились хасиды. После обеда мы ходили в гости или отправлялись на долгие прогулки за город, где зеленели всходы и сады готовились к цветению. Если мы оставались дома, то не скучали в одиночестве. Соседи заглядывали на стакан чая. Приходили дядья и кузены, а порой и ребе моего брата, чтобы испытать своего ученика в присутствии всей семьи. И где бы мы ни проводили день, беседы были приятными, лица — веселыми, а радость субботы пронизывала всё.

Праздники в нашем доме отмечались со всей подобающей помпой и пышностью. Песах радовал глаз сиянием новых вещей по всему дому; Пурим веселил пиршествами, подарками и забавными ряжеными; Суксот был живой поэмой в зеленом шалаше; Новый год трепетом отзывался в наших сердцах своими символами и обещаниями; а Йом-Кипур заставлял даже смеющихся детей жаждать очищения. Год в нашем благочестивом доме был бесконечной песней во многих частях, полной радости, плача, устремлений и рапсодий.

Мы, дети, хоть и сожалели об уходе праздника, находили вполне достаточно утешения в буднях недели. У нас было все необходимое и почти все, чего мы желали. Нас везде встречали радушно, баловали и хвалили — как дома, так и на людях. Полагаю, никакие маленькие девочки из числа наших подруг не испытывали столь уютного чувства собственного благополучия, как мы с Феткой. «Внучки Рафаэля Русского», — звали нас люди, словно упоминая о дворянских гербах. Было очень приятно носить красивую одежду, иметь копейки на карманные расходы у фруктовых лавок и ловить на себе восхищенные взгляды. Некоторые из девочек, с которыми мы водились, были богаче нас, но в конце концов у матери может быть лишь одна пара серег за раз, а у нашей матери были прекрасные золотые серьги, свисавшие до самой шеи.

По мере того как мы рослы, родители давали нам радоваться не только физическому комфорту и социальному положению. Они дали нам — или вознамерились дать — образование, что было куда менее обычным делом в Полоцке, чем золотые серьги. Идеал современного образования был тем бесценным товаром, который отец привез с собой из поездок по дальним краям. Путешествия, по сути, сделали отца тем, кем он стал. Из Полоцка он уехал прежде всего как человек, не приспособленный к своей жизни, чуждый окружающему миру, находящийся в разладе с соседями. Никогда не разделяя от всего сердца религиозные идеалы еврейского книжника, с возрастом он все больше становился нонконформистом, хотя едва ли понимал, чем хочет заменить отвергнутые идеалы. Жесткая система ортодоксальной еврейской жизни в черте оседлости не оставляла места ни для какого иного уклада. Но в крупных городах на востоке и юге он открыл для себя новый мир и почувствовал себя в нем как дома. Евреи, среди которых он жил в тех краях, были верны сути религии, но позволяли себе большую свободу в практике и обрядах, нежели жители Полоцка. Вместо того чтобы подкупать чиновников ради смягчения законов об обязательном образовании для мальчиков, эти люди настойчиво ломились во все открытые двери культуры и просвещения. В Одессе и Херсоне книги давали даже девочкам — как фундамент для построения жизни, а не как украшение для праздности. Разум отца был открыт для восприятия подобных идей, и новое видение мира, которое они ему открыли, вдохновило его.

Вернувшись в Полоцк, он понял, в чем прежде ошибался, и принялся исправлять это. Он решил жить — насколько позволяли условия существования в Полоцке — жизнью современного человека. И лучшего места для начала он не видел, кроме как с образования детей. Внешне он должен был подчиняться обычаям соседей, точно так же как обязан был платить дань околоточному городовому; ибо для любой деятельности требуется пространство, а социальный остракизм мог разорить его столь же легко, как и полицейские преследования. Его дети, если он направит их по верному пути, не будут гнуть выю столь низко, как он; внуки его детей, возможно, станут даже свободными людьми. И образование было единственным средством искупления.

Обучение наше с Феткой началось у ребе, традиционным путем, но нас учили не просто читать, но и переводить с иврита, а кроме того, у нас был светский учитель. Мы с сестрой были очень усердными ученицами, и отец находил глубокое удовлетворение в наших успехах, строя грандиозные планы на наше дальнейшее образование.

Мой брат, которому было пять лет, когда он пошел в хедер, ненавидел сидеть целыми днями над печатной страницей, не имевшей для него никакого смысла. Он плакал и протестовал, но отец был непреклонен в том, что тот не должен вырасти невеждой, а потому вовсю пускал в ход ремень, дабы подстегнуть шалуна по дороге в школу. Хедер был единственным дозволенным началом для мальчика в Полоцке, и Иосиф должен был ходить в хедер. Так жизнь бедного мальчика превратилась в кошмар, и этот ужас рассеялся лишь тогда, когда в десять лет он поступил в современную школу, где учили понятным вещам, и выяснилось, что ненавидел он вовсе не книгу, а слепоту хедера.

В течение нескольких мирных лет после возвращения отца из «дальней России» мы вели здоровую жизнь, полную достатка, довольства и веры в завтрашний день. Всё процветало, и мы, дети, росли на солнце. Мать во всем поддерживала отца в его планах на наш счет. Хотя свои юные годы она провела в погоне за рублем, для нее гораздо важнее было услышать похвалу учителей в наш адрес, чем заключить выгодную сделку с торговцем чаем. У нас с Феткой и Иосифом, а впоследствии и с Деборой, даже в Полоцке были кое-какие перспективы, раз уж наши родители устремили сердца к высшим целям; но нам суждено было искать счастья в мире, о котором даже отец не помышлял, когда оседал в Полоцке с торговыми делами.

Как только он почувствовал себя в безопасности и силе, на нас обрушилась долгая череда невзгод, и за несколько лет мы скатились до состояния беспомощной нищеты, где не оставалось места ни для чего, кроме мыслей о хлебе. Отец тяжело заболел и потратил огромные суммы на лечение, которое не помогало. Пока он оставался немощным, заболела и мать и пролежала в постели добрых два года. Встав на ноги, она вскоре снова слегла. Кое-кто из детей тоже заболел, так что впору было сказать, что на какое-то время наш дом превратился в больницу. И пока родители хворали, дела из-за дурного управления пришли в полное расстройство, пока не настал день, когда в кассовом ящике не осталось денег на оплату счета врача.

Несколько лет после того, как родители снова встали на ноги, они отчаянно боролись за возвращение своего положения в торговом мире, но преуспеть не смогли. У отца снова начался период экспериментов с тем или иным бизнесом, напоминавший его прежние метания. Но всё шло прахом, пока наконец он не принял великое решение начать жизнь заново. А путь к этому лежал через обретение новой почвы. Отец решил эмигрировать в Америку.

Теперь я рассказала, кто я такая, кем были мои родные, как я начинала жизнь и почему меня привезли в новый дом. До сих пор я заимствовала воспоминания родителей, чтобы латать собственные отрывочные воспоминания. Но отныне я намерена сама быть своим лоцманом в бурных водах памяти; и если я заблужусь в туманах неопределенности или сяду на мель предположений, я все же надеюсь в конце концов причалить к порту и буду ждать приветливых лиц на берегу. Ибо корабль, на котором я плыву, — это история, а факты зажгут мои маячные огни.

ГЛАВА V

Я ПОМНЮ

Отец с матерью могли бы рассказать мне куда больше такого, что я забыла или чего вовсе не знала; но я хочу воссоздать свое детство лишь по тем разрозненным воспоминаниям, которые, возвращаясь ко мне в последующие годы, наполняли меня болью и удивлением памяти. Я хочу нанизать на нить те проблески моих ранней поры, что покачиваются в моем уме, подобно маленьким фонарикам в извилистых переулках прошлого, и показывают мне ускользающую маленькую фигурку, которая есть я сама и в то же время столь чужда мне, что я часто спрашиваю: неужели это я?

Я не слишком верю в подлинность своего первого воспоминания, но поскольку я никогда не могу вернуться в прошлое, не уперевшись в конце концов в эту мрачную маленькую сценку, словно в дверь, за которую мне не пройти, я должна изложить ее ради той ценности, которую она имеет в системе моих воспоминаний. И вот я вижу пустую, затененную комнату. Посредине, на полу, лежит длинная Фигура, укрытая какой-то черной материей. В головах Фигуры горят свечи. Смутные силуэты сидят на низких скамьях вдоль стен, покачиваясь из стороны в сторону. В комнате ни звука, лишь стон или вздох исходит от тенеподобных фигур; но ребенок тихонько кружит и кружит вокруг лежащей на полу Фигуры в безмолвном любопытстве.

Фигура — это тело моего деда, приготовленное к погребению. Ребенок — это я сама, я, задающая вопросы Смерти.

Мне было четыре года, когда умер отец моей матери. Действительно ли я помню эту маленькую сценку? Быть может, я слышала ее описание от какого-нибудь любящего родственника, как слышала и другие анекдоты о своем младенчестве, и бессознательно вплела ее в свои подлинные воспоминания. Уж очень это подходящая сцена для начала: темнота, таинственность, непроницаемость. Моя роль в ней тоже достаточно характерна, если я и впрямь изучала ту Фигуру при зажженных свечах, как всегда уверяла себя. Столь часто впоследствии я обнаруживаю, что забываю условные смыслы вещей в каких-то поисках собственного смысла. Гораздо вероятнее, впрочем, что тогда я не испытывала никакого интеллектуального интереса к останкам моего деда, но позже, когда разыскивала Первое Воспоминание, пожалуй, приукрасила сцену и свою в ней роль до чего-то, что соответствовало моему чувству драматической уместности. Если я действительно совершила такой подлог, то теперь поделом наказана тем, что вынуждена с самого начала подвергать сомнению подлинность собственных мемуаров.

Жилище нашего детства, если не навещать его в зрелые годы, склонно вырастать в нашем воображении громадным зданием с необъятными покоями, в которых наше маленькое «я» кажется потерянным. По какой-то причине эта иллюзия обошла меня стороной. Дом моего деда, где я родилась, предстает в моей памяти небольшим одноэтажным деревянным строением, чьи трубы касаются неба на том же уровне, что и трубы соседей. Так или иначе, дом стоял вровень с тротуаром, но двор был отгорожен от улицы дощатым забором, за которым, я уверена, стояла скамейка. Калитка во двор висела так высоко от земли, что четырехногим посетителям не нужно было ждать ее открытия. Свиньи находили дорогу внутрь и выпроваживались обратно под калиткой, хрюкая по прибытии и вереща при отбытии.

ДОМ МОЕГО ДЕДА, ГДЕ Я РОДИЛАСЬ

Из внутреннего убранства дома я помню лишь одну комнату, и даже не столько комнату, сколько окно с синей занавеской в складку, за которой открывался вид на узкий обнесенный стеной сад, где росли темно-красные георгины. Сад принадлежал дому, примыкавшему к дедовскому, и там жила та девочка-христианка, которая была добра ко мне.

Насчет моих георгин мне говорили, что это были вовсе не георгины, а маки. Как добросовестный историк, я обязана фиксировать любые слухи, но оставляю за собой право держаться собственного впечатления. Более того, я должна настаивать на своих георгинах, если хочу сохранить сам сад. Я так долго верила в них, что если попытаюсь разглядеть маки в тех красных пятнах за стеной, весь сад рассыплется в прах, оставив лишь серую пустоту. Я ничего не имею против маков. Просто моя иллюзия кажется мне реальнее реальности. И точно так же мы часто строим свой мир на ошибке и вопием, что Вселенная рушится, стоит кому-либо лишь пальцем шевельнуть, чтобы заменить ложь правдой.

Наш район был тихим. Напротив узкой улицы стоял аккуратный фасад Корпуса, или кадетского училища, с ровными рядами незанавешенных окон. В глазах всех нас это было внушительное здание, поскольку оно строилось из кирпича и насчитывало несколько этажей. Мне кажется, будто я помню, как у одного из окон портной чинил форму кадетов. Я знала эту форму и в более поздние годы знала человека, бывшего тем портным; но я не ручаюсь, что задолго до того, как я доросла до возможности доковылять до калитки, он не эмигрировал в Америку, дабы искать счастья в кондитерской лавке, а семейного утешения — в тройняшках, двойняшках и прочих неожиданностях.

Позади дедовского дома лежал невысокий холм, который мне вовсе не помнится горой. Быть может, это был всего лишь земляной бугор. Эта возвышенность, какова бы ни была ее высота, являлась частью Вала — более длинной и высокой гряды, на вершине которой тянулся бульвар и которая, по слухам, служила кладбищем солдат Наполеона. Этот исторический слух значил для меня очень мало, ибо я понятия не имела, кто такой Наполеон.

У меня не было привычки принимать на веру без возражений любое поверье, долетавшее до моих ушей. Среди полевых цветов, росших на травянистых склонах Вала, попадалась маленькая маргаритка, вроде тех, что в народе зовут «слепцом», поскольку считалось, что она вызывает слепоту у неосторожных детей, сорвавших ее. Я же была неосторожна, едва проснувшись; и я срывала «слепцы» за домом целыми охапками, а зрением по-прежнему наслаждалась в полной мере. Если моя вера в детские предания и пошатнулась от этого опыта, я держала свое открытие при себе и не бралась просвещать товарищей по играм. Позже я нахожу и другие примеры той любопытной особенности, что мне хватало радости доходить до всего самой. Это кажется мне забавным, потому что теперь я не столь молчалива. Когда я что-то открываю — пусть даже новый оттенок в закатном небе, — я непременно должна разовсех известить об этом друзей. Возможно ли, что в своих детских размышлениях я осознавала: атмосфера вокруг нас царила секретная, знание предназначалось для избранных, а мудрость порой каралась смертной казнью?

Летом я изрядно жила на вольном воздухе. У меня находилось множество поводов навещать мать в лавке, что обеспечивало долгую прогулку. Если мое поручение не горело — а может, даже и когда горело, — я надолго задерживалась на Плацу, особенно если меня кто-то сопровождал. Плац представлял собой прямоугольное пространство в центре просторной площади с тенистым бульваром вокруг ровного газона. На Плац выходил фасадом Корпус, служивший ему плацем. Вокруг площади группировались красивые особняки офицеров Корпуса, а одну из сторон занимала большая белая церковь. Эти здания внушали мне суеверный трепет, в особенности церковь как обитель и святилище неприятеля; но на Плацу я не боялась играть и искать приключений. Я любила смотреть, как кадеты занимаются строевой подготовкой и играют в мяч, или проходить близко от них, когда они прогуливались парами, безупречные в белых брюках, мундирах и фуражках с козырьками. Я любила бегать с товарищами по играм и вычерчивать всякие геометрические фигуры на четырех прямых сторонах бульвара — узоры бесконечного разнообразия, вырисовываемые лишь парой неутомимых ног. Если кто-то настолько увлекался игрой, что забывал всякий страх, можно было раскачаться на тяжелых цепных гирляндах, опоясывавших памятник на одной из сторон площади, пока не прогонял часовой. Это был единственный памятник в Полоцке, посвященный неизвестно мне кому или чему. Он был памятником так же, как небо было небом, а земля — землей: единственным явлением в своем роде, таинственным, не подлежащим сомнению.

От окраин Полоцка до полей и лесов было недалеко. Отец любил брать нас, детей, на долгую прогулку в субботний полдень. В моей памяти сохранились маленькие картинки мест, куда мы ходили, хотя вряд ли их удастся отыскать по моим описаниям. Я напрасно пытаюсь вызвать в воображении панорамный вид окрестностей. Даже когда я стояла на самой макушке Вала и видела расстилавшуюся во всех направлениях равнину, мои неопытные глаза не складывали картину воедино. Я видела дома на улицах внизу, спешащие на рынок. Большаки уходили в поле и терялись в солнечной дали, где край земли и край неба сходились, точно ларец с приоткрытой крышкой. Во всем этом я видела то, что всегда видит ребенок: несвязанные обломки огромного, таинственного мира. Но пусть моя география смутна, а памятные сцены складываются в кусочки бумажной мозаики, все же у меня захватывает дух, когда я ставлю на место тот или иной кусочек и подгоняю края. Я упрямо уверена в некоторых точках, а в остальном — можете перекроить эту мозаику, если сумеете. Вы можете составить хоть донельзя точный план Полоцка и указать мне, в чем я неправа; но я все равно лучший проводник. Вы можете доказать, что моя дорога приключений вела в никуда, но я докажу учащением пульса и трепетом быстрых воспоминаний, что со мной что-то случалось здесь или там; и поверят мне, а не вам. И так поверх размытого холста полузабытых, полувымышленных пейзажей я вожу кистью воспоминаний, выхватывая то ориентир, то фигуру, и возвращаю собственные стопы на старые тропы, заново переживая прежние события. Это достаточно реально, в чем вы могли бы убедиться по моему бьющемуся сердцу.

Иногда отец уводил нас по Долгой Дороге. Никакой дороги с таким названием в окрестностях Полоцка нет, но я отлично знаю, что путь для моих маленьких ног был долог; и долги те обращенные назад думы, что бредут вдоль него, словно луч солнца, плывущий за днем.

Первым ориентиром на залитой солнцем пыльной дороге служит дом знакомого крестьянина, где мы останавливались отдохнуть и напиться. Я помню прохладное серое жилище, женщину с открытой грудью, босиком семенящую подать нам гостеприимный ковш, и младенца, укачанного в глубокой колыбели, подвешенной на веревках к потолку. Дальше пустая дорога дарила нам тени деревьев и шелест высокой травы. По крайней мере, так я воображаю себе те промежутки, где не осталось четких предметов. Затем, я знаю, мы бегали и играли, и сам отец прятался в кукурузе, а мы чинили опустошение, преследуя его. Смеясь, мы бредем дальше, пока не слышим долгий, далекий свисток паровоза. Железнодорожный путь еле виден за полем слева от дороги; кукурузное поле, говорю я, лежит справа. Мы встаем на цыпочки, машем руками и кричим, когда скорый поезд проносится с бешеной скоростью, оставляя позади шлейф дыма.

Проход поезда приводил меня в невероятный трепет. Откуда он мчался, куда летел и каково это — быть одним из лиц у окна? Если я и мечтала когда-нибудь о мире за пределами Полоцка, то именно в те мгновения, хотя честно этого не помню.

Где-то там же, на той самой Долге Дороге, находится место, где мы однажды побывали на свадьбе. Я не знаю, кто женился и жили ли они долго и счастливо, но помню, что когда танцующие устали, а мы пресытились сластями, занималась заря и несколько молодых людей вышли прогуляться в близлежащую рощу. Они взяли меня с собой — кто они такие? — и потеряли. Во всяком случае, когда они увидели меня снова, я была для них чужой. Ибо я пробыла на протяжении неизмеримого мига в мире, отдельном от их мира. Я стала свидетельницей своего первого рассвета; я наблюдала, как роящееся утро на цыпочках пробирается среди серебристых берез. И та роща стоит по левую сторону дороги.

У нас была еще одна остановка в том же направлении. Это было место, куда мать отправила на сезон свою сотню с лишним комнатных растений на попечение, поскольку дома им по какой-то причине было нехорошо. Мы, дети, ходили навестить их однажды; и память об этом окрашена в красный, белый и пурпурный цвета.

Долгая Дорога всё тянулась и тянулась; никаких поворотов я не помню. Но мы поворачивали наконец, когда солнце садилось и дул вечерний ветерок; и порой первая звезда зажигалась и суббота исходила, прежде чем мы добирались до дома и ужина.

Другим путем из города была дорога через мост по Полоте. Я припоминаю не одну вылазку в том направлении. Иногда мы собирались большой компанией, прихватив на день пару кузенов и тетушек. В эту минуту я чувствую прилив нежности к этим родственникам, которые разделяли наши загородные приключения. Я позабыла, какое благородство таилось в нашей семье; право же, я люблю людей, способных ходить пешком. В те дни, весьма вероятно, я не всегда ходила на собственных ногах, ибо была очень мала и некрепка. Я не помню, чтобы меня носили, но если кто-то из моих рослых дядьев брал меня на ручки, я уверена, что люблю их за это еще сильнее.

Река Двина поглощала Полоту множество раз на дню, однако меньшая речка заполнила собой всю Вселенную в один из разов. На здешнем берегу этого потолка, если идти из Полоцка, я посадила бы цветущий куст — сирень или розу — в память о той жизни, что расцвела во мне в день моего пребывания там.

Мы неторопливо выбрались из мирного городка. Стоила ранняя весна, и небо с землей были двумя теплыми ладонями, в которых примостилось все животное и растительное царство. Маленькие зеленые листочки трепетали на деревьях, и зеленейшая трава искрилась. Мы уселись отдохнуть чуть выше моста; и жизнь втекала и вытекала из нас полно, свободно, как река текла и расходилась вокруг свай моста.

На противоположном склоне раскинулся огород, желтовато-зеленый от первых всходов. По длинным черным бороздам, еще не засеянным, крестьянин вел плуг. Я следила за тем, как он ходит туда-сюда, оставляя на уступе новую черную черту с каждым поворотом. Внезапно он затянул грубую пахадную песню. До меня долетала лишь мелодия, но смысл ее взметнулся в моем сердце, чтобы соответствовать ей — песнь о земле и ее упованиях. Я долго сидела прислушиваясь, вглядываясь, напрягшись от внимания. Я чувствовала, как открываю вещи. Что-то во мне задохнулось от жажды жизни и замерло. Я была лишь крошечным телом, а Всеобщая Жизнь внезапно обрушилась на меня. На миг моя маленькая ручка коснулась Великого Пульса, но пальцы соскользнули в пустоту. На протяжении дикого сердцебиения я познала все, а затем снова стала простым ребенком, ищущим жизни в земных чувствах. Но небо раздвинулось для меня, земля расширилась; во мне забрезжила жизнь великая.

Мы рождаемся не целиком в один миг, а по кусочкам. Сначала тело, а позже дух; и рождение с ростом духа у тех, кто внимателен к собственной внутренней жизни, протекают медленно и невыносимо болезненно. Наши матери терзаются муками физического рождения; мы сами претерпеваем более долгие муки духовного роста. Наши души испещрены шрамами от борьбы последовательных рождений, и этот процесс запечатлен также морщинами в наших мозгах, линиями на наших лицах. Поглядите на меня, и вы увидите, что я рождалась много раз. И мое первое саморождение случилось, как я уже говорила, в тот весенний день моей ранней юности. Вот почему я посадила бы розу на зеленом берегу Полоцка, дабы она цвела в знак жизни вечной.

Жизнь вечная, божественная. Это повесть о жизни бессмертной. Стала бы я сидеть здесь, болтая о своих младенческих приключениях, если бы не знала, что говорю за тысячи? Стали бы вы сидеть здесь, прислушиваясь к моей болтовне, пока ждет мировая работа, если бы не знали, что я говорю и за вас? Я могла бы сказать «вы» или «он» вместо «я». Или могла бы молчать, пока вы говорили бы за меня и остальных, кабы не случайность: я родилась с пером в руке, а вы без него. Мы любим читать о жизнях великих людей, но какая же это обрывочная история человечества, если не дополнить ее жизнями смиренных. И если великие могут говорить за себя сами или устами своих почитателей, то смиренные склонны жить бессловесно и умирать неуслышанными. Хорошо, что время от времени среди простых людей рождается кто-то со склонностью к самовыражению. Наделенный таким даром мужчина или женщина должен говорить, будет говорить — пусть даже слушать будут лишь травы в поле, а нести весть некому, кроме ветра.

Как весело бежать по мосту под стук крепких башмачков по гулким балкам! Мы минуем обнесенный стеной сад справа и напоминаем друг другу о фруктах, которыми лакомились здесь прошлым летом. Следующая наша остановка дальше, за придорожным шинком, где живет мальчик-идиот, нагнавший на меня такой страх в прошлый раз. Это бедное местечко, где мы останавливаемся, но там есть ледник — единственный известный мне. Нам разрешают войти и поглядеть на зеленоватые глыбы льда, блестящие в полумраке, и вынести банки со сладким черным «лагерным пивом», которое мы пьем на солнечном пороге. Я всегда буду помнить вкус этого зелья, и запах, и удивление, и холод ледника.

Я смутно припоминаю что-то насчет монастыря в том направлении, но после долгой прогулки я была уставшей и сонной и радовалась возвращению домой. Надеюсь, меня несли хоть часть пути, потому что я очень устала. До того как мы добрались до дома, на небе уже зажглись звезды, и мужчины остановились посреди улицы, чтобы благословить новолуние.

Приятно вспоминать, как мы купались в Полоцке. По пятницам летом, когда недельная работа была завершена и дома благочестивых хозяек сияли чистотой, готовые к встрече субботы, ватаги женщин и девочек с болтовней и смехом спускались к речному берегу. Было одно заветное местечко, принадлежавшее женщинам. Я не знаю, где купались мужчины, но наша часть реки находилась как раз выше Бондаревой мельницы. Я вижу зеленый спуск к воде и тихую воду, скользящую навстречу внезапному водовороту и брызгам мельничного канала.

Лес на берегу укрывал купальщиц. Купальные костюмы отсутствовали как класс, что нисколько не смущало русалок, ибо те привыкли видеть друг друга обнаженными в общественных банях. Они почти не боялись вторжения, ибо это место было для них священным. Они плескались, хохотали и проказничали с распущенными волосами и свободными жестами. Не знаю, доводилось ли мне еще когда-нибудь видеть девушек играющими так, как они играли в воде. Картина была живописной, но купальщицы пришли бы в ужас, превосходящий ваше понимание, если бы вы намекнули, что голых женщин можно поместить на картину. Если же случалось — по крайней мере, один такой случай сохранился в моей памяти, — что их уединение нарушалось, купальщиц охватывала паника, словно самой их жизни угрожала опасность. Визжа, они сбивались в кучу на мелководье, некоторые прятали глаза в ладони с инстинктом страуса. Другие бежали к одежде на берегу и стояли, съежившись за какой-нибудь неподходящей тряпицей. Самые дерзкие из наяд швыряли камешки в трусливых захватчиков, а те, укрывшись за листвой, предназначавшейся для защиты скромности, в ответ сыпали насмешками и издевками. Но мальчишки-христиане вскоре убегали или убегали наказанными. В таких обстоятельствах сорочка и юбка превращают испуганную женщину в амазонку, и горе наглому мерзавцу, задержавшемуся после того, как мстительницы бросались в заросли. Его ждали пощечины и затрещины с близкого расстояния, а вслед ему неслись проклятия.

Среди самых ярких моих воспоминаний — воспоминания о еде и питье; и я скорее отказалась бы от некоторых своих восхитительных памятных прогулок, зеленых деревьев, прохладного неба и всего прочего, чем лишилась бы образов ужинов, съеденных субботними вечерами в конце этих прогулок. Я не приношу извинений людям с духовным складом ума, для которых это утверждение должно быть откровением грубости. Меня устраивает говорить правду так хорошо, как я умею. Мне даже не нужно утешать себя мыслью, что то, что для мечтательного аскета является шлаком, для психолога может оказаться золотом. Дело в том, что я ела — даже будучи болезненным ребенком — с изрядным аппетитом; и вспоминаю еду с аппетитом еще более острым. Подумать только, я могу промечтать полчаса над бессмертным вкусом тех густых сырников, что бывали у нас субботними вечерами. Я не кухарка и потому не могу рассказать вам, как стряпать такие сырники. Я могла бы позаимствовать рецепт у матери, но предпочту, чтобы вы поверили мне на слово относительно превосходства полоцких сырников. Если вы попытаетесь приготовить эту выпечку, я уверена — будь вы хоть трижды искусным кулинаром, результат вас разочарует; и это может побудить вас усомниться в моих размышлениях и выводах. В вашем кухонном шкафу нет ничего, что придало бы выпечке ее знаменитый вкус. Чтобы испечь такой сырник, требуется история. Сначала вы должны съесть его прожорливым ребенком в памятные сумерки, перед зажиганием будничного светильника. Затем вас должны вывезти из дома вашей нехитрой трапезы за океаны, в землю, где ваше заветное лакомство неведомо даже по названию; и где день и сумерки, будни и праздники годы напролет проносятся мимо вас в непрерывном потоке чужой, новой, перенасыщенной жизни. Вы должны воздерживаться от несравненного кусочка в течение ряда лет — кажется, пятнадцать — это магическое число, — а затем внезапно в один прекрасный день потереть волшебную лампу памяти и заставить знаменитое лакомство явиться на ваше блюдо, гарнированное сотней сладких трав былой ассоциации.

Думаете, все ваши импортные специи, все научные смешения и манипуляции способны породить столь ароматный кусочек, какой вертится у меня на языке, пока я пишу? Счастлива я, что мать в своем усердном подражании всему американскому забыла секреты полоцкой кулинарии. Во всяком случае, она ими не пользуется, и я богата воспоминаниями благодаря ее упущениям. Полоцкий сырник, каким я знаю его теперь, вобрал в себя вкус маргариток и клевера, сорванных на Валу; сладость двинской воды; насыщенность свежевспаханной земли, которую я лепила голыми руками и ногами; спелость красных вишен, купленных стаканами на рыночной площади; аромат всех летних месяцев моего детства.

Воздержание, как я уже упоминала, — один из существенных компонентов фантомного блюда. Я открыла это благодаря недавнему опыту. В деревне была вишневая пора, и вид алых плодов внезапно напомнил мне вишневую пору в Полоцке — уж и не скажу, сколько лет назад. В тот давний раз моя кузина Шимка, которая, как и все остальные, держала лавку, приставила мальчика караулить магазин, а меня — караулить мальчика, пока сама пошла домой варить вишневое варенье. За хлопоты она дала нам корзинку вишен, и мальчик предложил съесть их с косточками, если я отдам ему свою долю. Но я и сама была способна на этот подвиг, так что мы уселись состязаться в косточках. Кто съел больше косточек, я не могла вспомнить, стоя под обремененными плодами деревьями не так давно, но трансцендентный вкус тех исторических вишен вернулся ко мне, и мне непременно захотелось насладиться им еще разок.

Я забралась на нижние ветви и повисла там, поедая вишни вместе с косточками, сосредоточив весь разум на чувстве вкуса. Увы! Фрукты не давали того вкуса, который я искала. То были отличные американские вишни, но не столь ароматно-сладкие, как вишни моей кузины. И если бы я вернулась в Полоцк, купила мерку вишен у рыночного прилавка и расплатилась за них русским грошем, стала ли бы торговка столь щедра, чтобы добавить к покупке тот преследующий меня вкус? Боюсь, я обнаружила бы, что старый вид вишни в Полоцке вымер.

Порой, когда я вовсе не стараюсь вспоминать, мне удается удачнее извлекать вкусы прошлых застолий из простой американской провизии. На днях я ела клубнику — спелую, красную американскую клубнику. Внезапно я ощутила самый вкус и аромат земляники, съеденной мною лет этак двадцать назад. Я вздрогнула, будто от удара, а потом неподвижно просидела неизвестно сколько времени, затаив дыхание от изумления. В краткий миг вкусового ощущения я снова стала ребенком и буквально изнывала от боли столь внезапного сжатия до того крошечного существа. Я снова бродила по Полоцку с большими, полными вопросов глазами; я плыла через Атлантику на эмигрантском судне; я вступала во владение Новым Светом, привыкая к новому языку; я сидела у ног знаменитых профессоров, пока мои глаза суживались в мечтах над их учением; и вот я снова здесь, американка среди американцев, внезапно осознавшая всё, чем я была, всё, кем я стала — внезапно озаренная, вдохновленная полным видением себя самой, дочери Израиля и дитя Вселенной, что поведало мне об истории моей расы больше, чем когда-либо могли понять мои ученые наставники.

Все это пришло ко мне в то мгновение вкушения, всё — от вкуса спелой клубники на моем языке. Почему же тогда мне не дорожить воспоминаниями о детских пиршествах? Этот опыт внушает мне великое уважение к моему хлебу с мясом. Мне хочется отведать как можно больше блюд; ибо, садясь за тарелку каши, я наверняка встаю из-за стола лучшим животным и, возможно, поднимаюсь более мудрым человеком. Я хочу есть, пить и получать наставления. Когда-нибудь я рассчитываю извлечь из своего пудинга вкус манны, которую ел в пустыне, и тогда напишу вам современный комментарий к Исходу. И я не отчаиваюсь вспомнить поверх тарелки кукурузной каши то время, когда питалась червями; и тогда, быть может, мне удастся припомнить, каково это — в конце концов стать человеком. Дайте мне пищу и питье, ибо я жажду мудрости.

Зимы в раннем детстве я проводила в сравнительном заточении. Из-за моего слабого здоровья бабушка и тетушки считали разумным держать меня в помещении; а если я выходила, меня так укутывали в пальто, варежки и шали, что морозу едва удавалось добраться до кончика моего носа. Я никогда не каталась на коньках, санках и не строила снежных домов. Если мне и доводилось сталкиваться со снежками, то лишь с теми, что швыряли в меня мальчишки-христиане. То, как я до сих пор уворачиваюсь от снежка, заставляет меня быть уверенной: этому фокусу я научилась в страшные детские годы, когда усвоила столько трусливых приемов уклонения от удара. Я знаю, что гордилась собой, когда не так давно обнаружила: я не боюсь встать и поймать летящий бейсбольный мяч; но страх перед снежками я так и не преодолела. Когда я завочу за угол в дни снежков, мальчишки с оттопыренными карманами видят высоко поднятую голову и не замедляющий шаг, но я-то знаю, что внутренне съеживаюсь; и это тайное унижение я записываю на счет старого Полоцка в длинном перечне моих обид и стыдов. Страх — это бес, которого трудно изгнать.

Позвольте мне извлечь максимум из зимних приключений, что мне помнятся. Во-первых, это катание на санях. Своих лошадей мы никогда не держали, но кони наших гостей-покупателей всегда были в нашем распоряжении, и они подарили нам немало веских поездок с дворником на козлах, пока их хозяева торговались с матерью в лавке насчет цены мыла. У нас не было роскошных саней с подушками и меховыми полостями, никаких серебряных бубенцов на упряжи. Нашими были голые дровни для перевозки леса, подбитые соломой и рогожей, а вожжами, скорее всего, служила узловая веревка. Но лошади действительно летели — через реку и вверх по противоположному берегу, если мы того хотели; и были ли у нас бубенцы или нет, веселое, безрассудное сердце Якуба затягивало песню, кнут щелкал, мы, дети, хохотали; и забава была ничуть не хуже той, когда изредка мы все же качались в более пышных санях, одолженных кем-то из наших более гордых гостей. Возвращаясь в сумерках за хлебом и чаем, мы выглядели румяными, как яблоки; по крайней мере, я помню мою сестру с щеками алыми, как у крашеной куклы, под коротко остриженными кудрями; и моего маленького братца, тоже розового и выглядящего вполне аристократично в пальтишке, подвязанном красным кушаком, и меховой шапочке с ушками. Что до меня, полагаю, нос у меня был фиолетовым, а щеки защипанными, точь-в-точь как сейчас в холодную погоду; но время я провела отлично.

В определенные — то есть неопределенные — промежутки времени нас кутали и отправляли маршем в общественные бани. Это было столь грандиозное предприятие, отнимавшее добрую половину дня и сопряженное зимой с таким риском простудиться, что неудивительно, будто обряд этот проводился нечасто.

Общественные бани располагались на берегу реки. Я всегда ненадолго останавливалась снаружи, чтобы навестить бедную терпеливую лошадь в беговой дорожке, с помощью которой вода накачивалась в бани. Тогда я не была сентиментальна по отношению к животным. Я не читала «Черного Красавца» и прочих очеловеченных чудовищ; я не слыхала ни о каких обществах защиты кого бы то ни было от жестокости. Но жалость моя шевелилась сама собой при виде этой несчастной скотины на беговой дорожке. Я привыкла видеть лошадей замученными тяжелой работой и побоями. У этой лошади не было груза, заставлявшего ее потеть, и я никогда не видела, чтобы ее били. И все же я жалела это создание. Круг за кругом она шагала по своему малому кольцу с поникшей головой и глазами, лишенными надежды; круг за кругом весь день напролет, не тронутая прикосновением поводьев или узды — толкователей живой воли; круг за кругом, совсем одна, не гонимая, не останавливаемая, никем не окликиваемая; круг за кругом, ходячая машина, с глазами, что не вспыхивают, с зубами, что не угрожают, с копытами, что не бьют; круг за кругом унылый день напролет. Я знала, какой должна быть лошадиная жизнь, сплетенная с жизнью хозяина: полной приключений, тревог, трепета; обласканной и отвергнутой, любимой и забитой; сегодня звенящая городская мостовая под ногами и гул зверей и людей на рыночной площади; завтра податливая дернина под щекотливыми боками и одинокое ржание рассеянных товарищей. Насколько же пусто существование лошади в беговой дорожке по сравнению с этим! Столь же пусто, бесконечно и уныло, как жизнь почти любой женщины в Полоцке, будь у меня глаза, чтобы разглядеть сходство.