«Мемуары Мэплсона, 1848–1888, том I»

Ранним утром следующего дня была назначена генеральная репетиция, завершившаяся в двенадцать часов; а тем же вечером открылся первый великий Оперный фестиваль — несомненно, самое дерзкое музыкальное предприятие из всех, когда-либо предпринятых в Америке или любой другой стране. Зрелище зала из частных лож стоило того, чтобы ради него пуститься в путь. Это было сплошное море лиц. Все выглядело благоприятствующим успеху фестиваля. Погода стояла приятная, толпы были огромными и восторженными, певцы находились в унисоне с публикой, а хор старался изо всех сил.

Оркестр также был лучшим из всех, что доводилось слышать в Цинциннати, он состоял из 150 первоклассных музыкантов, отлично выполнивших свою работу. Фактически ансамбль был полным.

Зрелище за пределами зала представляло собой картину ошеломляющей неразберихи. Мириады элегантных экипажей, снующих по углам, пешеходы, толкающие друг друга, чтобы успеть до закрытия дверей, огромная толпа зевак снаружи, пришедших лишь мельком взглянуть на богато одетых дам при входе; такова была картина, к чему добавлю, освещаемая новоизобретенным электрическим светом. Несмотря на самые суровые полицейские правила, улицы были заблокированы, и неудивительно, что произошло несколько страшных несчастных случаев. Несмотря на четыре широких выхода, прошло полтора часа после окончания спектакля, прежде чем последняя карета смогла уехать.

Туалеты дам, которыми так славится Цинциннати, отличались высочайшей элегантностью. За нашим грандиозным исполнением «Лоэнгрина» последовала «Волшебная флейта» Моцарта, причем мадам Герстер пела партию Царицы ночи. Третьей оперой стал «Мефистофель» Боито, на который было продано 8000 заказных мест. На четвертый вечер шла «Лючия ди Ламмермур», за которой последовал акт из «Моисея в Египте»; самый задник сцены изображал пылающее солнце, и все 400 хористов объединялись с солистами в великой молитве «Dal tuo stellato soglio», которой завершается опера. На пятый вечер давали «Аиду» Верди с совершенно новыми декорациями, написанными специально для этого случая, а также новыми костюмами и реквизитом.

Дневной спектакль, «Сомнамбула», был дан на следующий день с участием Герстер. Публика, как и все предыдущие, была огромной. Каждое место было занято, в то время как 2000 человек, заплативших по два доллара каждый, стояли. Туалеты дам были просто великолепны, ускользая от любых описаний. Публика была вне себя от Герстер, бисы требовались снова и снова, люди кричали ура и махали платкам, в то время как самые дорогие букеты и цветы швырялись в примадонну, которая под конец утопала в розах.

В последний вечер исполнялся «Фауст» Гуно. Финал оказался столь же славным, как и начало. К семи часам большой зал снова заполнился, а в половине восьмого, когда Ардити взял в руки дирижерскую палочку, театр был набит до отказа и забит до самой галерки.

Публика на протяжении всей недели была блестящей. Перед разъездом состоялось заседание Комитета; было решено возобновить фестиваль в следующем году, когда к списку вокалистов должны были по возможности присоединиться мадам Патти и мадам Альбани.

За этим последовал грандиозный банкет в клубе, где, среди прочих, я имел честь познакомиться с мистером Рубеном Спрингером, дарителем великолепного зала, в котором проходил фестиваль.

Прибыль за неделю достигла 50 000 долларов. Впоследствии мы посетили Детройт, Сиракузы и Олбани, вернувшись в Нью-Йорк в начале марта.

25 марта был дан дневной спектакль «Лючия ди Ламмермур», когда Академия была буквально забита от партера до галерки самым модным зрителем, пришедшим не столько послушать «Лючию», сколько услышать мадам Герстер. Во время давки при открытии дверей контролер обнаружил поддельный бесплатный пропуск, якобы содержавший мое имя. На свой страх и риск он передал полиции двух мужчин, вошедших по этому билету, и их отвели в полицейский участок, куда меня немедленно вызвали.

Поскольку подделка подтвердилась, обоих предали суду, причем судья одновременно уведомил, что если мы тотчас отвезем их на надземном поезде на Девяносто вторую улицу, то как раз заседают ассизы и их дело может быть решено незамедлительно.

Их должным образом отвезли туда, и дело было рассмотрено. Одного из мужчин приговорили к тюремному заключению на год, а второго поместили под опеку Комиссаров по делам благотворительности и исправления сроком на два года на острове Рэндалл.

Я вернулся в Академию как раз вовремя, чтобы услышать сцену безумия.

Вернувшись на следующий год, я навел справки о человеке, отправленном в исправительное заведение, и мне сообщили, что он скончался буквально накануне. То же самое произошло и с судьей суда ассизов: поразительное совпадение.

Мы оставались в Нью-Йорке до 9 апреля, после чего нас снова вызвали в Бостон дать шесть представлений, каждое из которых приносило в среднем по 5000 долларов. После дневного спектакля в субботу мы вернулись в Нью-Йорк специальным поездом, чтобы дать воскресный концерт, на котором в кассах было собрано свыше 4000 долларов. Затем мы дали в Нью-Йорке еще шесть дополнительных прощальных представлений, отплыв в Европу сразу по окончании последнего и прибыв в Лондон примерно за шесть дней до открытия моего сезона.

Ранней весной 1881 года я получил послание от миланских издателей и владельцев «Мефистофеля» Боито братьев Рикорди с просьбой разрешить басу синьору Наннетти, исполнявшему тогда заглавную роль в Ла Скала, отложить свое вступление в контракт со мной на две недели, дабы не прерывать успешный прокат произведения; взамен они предлагали мне услуги музыкального руководителя синьора Факчо. На это я согласился, и выдающийся дирижер был должным образом заявлен в моем проспекте. Но вместо того чтобы продержать Наннетти две недели в Милане, они продержали его пять, за время которых мой сезон уже открылся, и мадам Нильссон прибыла в Лондон, чтобы я мог возобновить успешный прокат «Мефистофеля», прерванный лишь закрытием предыдущего сезона. Мадам Нильссон, однако, отказалась выступать до появления Наннетти; и лишь 23 июня я смог вновь поставить «Мефистофеля» Боито. Факччо же так и не объявился.

ГЛАВА XVII.

ПОСТАНОВКА «ОТСТУПНИКА» — ОПЕРНАЯ ТЕОРИЯ РАВЕЛЛИ — ПЕРЕГОВОРЫ С АКЦИОНЕРНЫМ ОБЩЕСТВОМ КОВЕНТ-ГАРДЕНА — ПОИСКИ ПРИМАДОННЫ — ПРОВАЛ КОНЦЕРТОВ ПАТТИ — ОПЕРНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ В ЦИНЦИННАТИ 82-ГО ГОДА — НЕДОМОГАНИЕ ПАТТИ.

Мой лондонский сезон 1881 года начался в Театре «Его Величество» 7 мая. Ничего примечательного до прибытия мадам Кристины Нильссон не происходило; она появилась 28-го числа в роли Маргариты в «Фаусте», каковую партию повторяла вместе с «Миньон» вплоть до 23 июня, когда после двух переносов мы смогли возобновить постановку «Мефистофеля» Боито. Привлекательность этой оперы, однако, значительно снизилась, возможно, из-за того, что она была поставлена столь поздно в предыдущем сезоне, когда было дано всего несколько представлений, после чего последовал перерыв почти в десять месяцев. В течение этого времени велись переговоры между бароном Бодогом Орци и мной касательно постановки оперы, сочиненной бароном на венгерский сюжет и озаглавленной «Ренегат», по-итальянски «Il Rinnegato».

Барон Орци, друг и ученик Листа, а также пламенный поклонник творчества Вагнера, был интендантом Королевского театра в Пеште, где сразу проявил тонкое музыкальное чутье, ангажировав Рихтера своим оркестровым дирижером. Поговаривали, что он оставил свой важный пост из-за сделанных ему замечаний по поводу его чрезмерной привязанности к вагнеровской музыке. Как бы то ни было, барон показал себя по нескольким отрывкам из своей оперы, исполненным в Сент-Джеймс-холле и Хрустальном дворце, композитором незаурядных способностей. Он умело и мощно управлял оркестром, и если его опера не имела у широкой публики такого успеха, какого желали его друзья, то этот результат отчасти можно объяснить излишней перегруженностью партитуры и значением, придаваемым композитором инструментальной части своего произведения.

Написанная на венгерское либретто, опера «Ренегат», сюжет которой был заимствован из исторического романа популярного венгерского романиста, была переведена на итальянский язык специально для постановки в моем театре; две главные партии были распределены между тенором Равелли и баритоном Галасси.

Равелли недолго состоял членом моей труппы; он был одной из моих случайных находок. В один прекрасный вечер, как это часто бывало, я в последний момент нуждался в теноре. Швейцар, узнав, что я рассылаю людей по всему Лондону в поисках потенциально подходящего вокалиста, сказал мне, что какой-то смуглый невысокий мужчина с теноровым голосом околачивается у служебного входа и под колоннадой перед театром уже дней десять и наверняка где-то поблизости. Искомый артист был найден. Я спросил его, умеет ли он по-настоящему петь. Его ответ нетрудно угадать; а когда я допытывался дальше, знает ли он партию Эдгардо, он ответил, что знает, и в некоторой степени подтвердил свое утверждение, исполнив ее фрагменты. Он оказался обладателем прекрасного, чистого, звучного голоса; и если он порой пел без истинного драматического выражения и без изящества, рождающегося от совершенного искусства, он по крайней мере умел волновать публикой мастерски брошенной высокой нотой.

Впрочем, в мои планы не входит критиковать пение синьора Равелли, будь то в хорошую или дурную сторону. Сейчас я имею дело с ним лишь постольку, поскольку он был связан с оперой «Il Rinnegato». Во втором акте этого произведения тенор и баритон ведут дуэль. В этом не было никакой новизны. Но вместо того чтобы тенор убил баритона, баритон предает смерти тенора, и это показалось синьору Равелли чересчур новаторским. Он воззвал к оперным традициям и взволнованно вопрошал, слыхано ли когда-либо подобное прежде. «Нет!» — воскликнул он, бурно отвечая на собственный вопрос; и добавил, что хоть он и вполне готов принять участие в дуэли, но сделает это при условии, что будет убит не он, а его противник. Бесполезно было объяснять ему, что по сюжету, лежавшему в основе оперы, персонаж, представляемый тенором, погибает, в то время как баритон продолжает жить. Это, по его словам, было как раз тем, на что он жаловался. «Почему, — негодующе вопрошал он, — партия тенора в опере должна так обрываться? Но почему, превыше всего, привычный исполнитель героев должен падать от меча того, кто привык играть лишь роли злодеев?»

Невозможно было заставить этого помешанного человека прислушаться к голосу разума. Он плакал, кричал, изрыгал ругательства и в какой-то момент угрожал зарезать кинжалом не только своего естественного врага-баритона, но и всех вокруг. «Я их всех перебью!» — визжал он.

Спустя время, потакая ему и соглашаясь, что в благопристойной оперной дуэли тенор, конечно же, должен убить баритона, я заставил его выслушать меня; и мне наконец удалось дать ему понять, что из любых правил бывают исключения и что с его стороны было бы великодушно закрыть глаза на своего рода унижение, к которому его просят принудить себя, причем нанесенное оскорбление не задумывалось в качестве такового ни либреттистом, ни, тем более, любезным композитором. В итоге было решено, что Равелли будет убит. Но что, как он желал знать, делать с его телом после смерти? Правильным было бы, заявил он, чтобы вошли шесть служителей, подняли труп и торжественно унесли его в место упокоения.

Мне было мало дела до того, унесут ли тело Равелли со сцены шесть, восемь или дюжина служителей. Но по плану оперы он должен был лежать там, где упал, пока сопрано, которую он в амплуа тенора страстно любил, пела плач над его горячо любимым обликом. Я сказал Равелли, что это великая честь — удостоиться такого обращения со стороны отчаявшейся примадонны. Но он этого не понимал и подсчитал, что ария сопрано вместе с вводными оркестровыми пассажами заставит его пробыть в том положении, какое он считал унизительным, порядка десяти минут. Было абсолютно необходимо пообещать Равелли, что его бренные останки будут вынесены со сцены в какое-нибудь более тихое пристанище шестью гробоносцами — числом, на котором он так настаивал; и на последней репетиции ему оказали ту похоронную процессию, о которой он просил, если мне не изменяет память. Барон Орци протестовал против этого распорядка; но я заверил его, что ничего другого не остается и что все произойдет строго по книге на публичном представлении.

В вечер спектакля Равелли, разумеется, остался лежать на сцене. Должно быть, он не раз думал, корчась от стыда и гнева на досках, о том, чтобы встать и убежать. Но он слишком боялся насмешек и издевательств публики и был вынужден оставаться неподвижным, пока играло оркестровое вступление и пелся монолог примадонны. Многим из нас казалось, что это испытание окажется ему не по силам и он сойдет с ума. Но когда он вновь почувствовал себя свободным человеком за кулисами, он никого не зарезал, никого не ударил и, как ни странно, выглядел совершенно спокойным. Унижение, которому его подвергли, каким-то образом успокоило его.

Если Равелли был буйным и страстным, то Галасси, его коллега, оказался благоразумным человеком, чье присутствие духа, возможно, спасло мой театр от повторного пожара. В «Il Rinnegato» было немало огня, и в одной сцене зеленые огни, окружавшие появляющееся из колодца привидение, задели какую-то марлю, так что сам колодец вспыхнул пламенем, в результате чего поднялось такое пламя, что если бы не расторопность Галасси в борьбе с ним, пожар мог бы стать фатальным для здания.

Пока баритон тушил огонь своим плащом и каким-то холстом, на котором была нарисована трава, — одновременно втаптывая горящие угли ногами, — часть публики испугалась и уже спешила к дверям. В этот критический момент я не мог не восхититься спокойным достоинством, с которым барон Орци, дирижировавший своим произведением, продолжал отбивать такт и управлять спектаклем в целом так, будто ничего из ряда вон выходящего не происходило. Я убежден, что эта решительная позиция композитора перед лицом того, что на несколько секунд казалось предвестником ужасного бедствия, сыграла значительную роль в сглаживании общего волнения. «Как может быть опасность, — должно быть, спрашивали себя многие, — если тот самый господин, который дирижирует оркестром и находится гораздо ближе к предполагаемому очагу возгорания, чем мы, не проявляет ни малейшей тревоги?»

Ближе к концу этого сезона братья Гье снова начали переговоры о покупке моей аренды, гудвилла и доли интересов, а также определенной части моих костюмов и декораций с целью создания оперной монополии. В конце концов условия были согласованы, и было заключено соглашение, которое должно было вступить в силу не раньше выкупа акций проектируемой компании; и лишь в августе 1882 года мне сообщили, что было размещено достаточное количество акций для оправдания старта компании и вступления в силу моего договора. Тем временем я был оставлен нести бремя текущих расходов, ставок, налогов и т. д. моего собственного театра, пока не будет осуществлен перевод. По достигнутой договоренности мне причиталась определенная сумма наличными и некоторое количество акций наряду с контрактом сроком на три года с жалованьем в 1000 фунтов стерлингов ежегодно плюс 50 процентов от прибылей, полученных в Америке, где я должен был единолично контролировать бизнес.

В начале октября 1881 года я отправился со своей труппой в Нью-Йорк. Сезон открылся 17 октября представлением «Лоэнгрина» в исполнении Кампанини, Галасси, Новары, Анны де Белокка и Минни Хок, что вызвало большое удовлетворение. За этим последовал спектакль «Кармен», в котором Минни Хок, Кампанини, Де Пуэнте и Валлерия вернулись к своим изначальным ролям.

За несколько дней до отплытия труппы в Америку я побывал в Париже, где услышал пение молодой вокалистки мадемуазель Вашо и тотчас договорился с ней о контракте. Ей не улыбалась мысль пересекать океан; но ее переубедил отец, мелкий фермер из Варреда.

Торопясь заключить контракт, я навестил ее на следующий день с контрактом в кармане, однако слуга сообщил мне, что она вместе с отцом уехала в Варред советоваться с родственниками. Узнав название места, я отправился на вокзал и там услышал, как директор Гранд-оперы расспрашивает кассира, как добраться до Варреда. К счастью, он решил не садиться на тот поезд. Тут же в него сел я; хотя, будучи зверски голоден, испытывал сильнейший искушение перекусить перед этим.

Ближайшим пунктом на железнодорожной линии было Мо. Я добрался туда под проливным дождем и обнаружил, что мне предстоит ехать девять миль по проселочной дороге до Варреда. Мне удалось раздобыть повозку, но не успели мы проехать и половины пути, как лопнул один из поводьев, на починку которого ушло некоторое время.

Наконец я добрался до скопления грязных лачуг; и это, как мне сказали, был Варред. Я спросил встреченного пастушонка, не видел ли он мадемуазель Вашо. Тот ответил, что не знает ее. Он видел двух незнакомцев, даму и господина, направлявшихся к «отелю», каковой оказался грязной хижиной с удобствами для мужчин, женщин и цыплят, особенно последних, расхаживавших по всему полу гостиной. В этом отеле ничего не знали, кроме того, что двое недавно прибывших незнакомцев, оставив сверток с шалями, были замечены направляющимися к кладбищу.

Прибыв на кладбище, я обнаружил ворота запертыми. Тогда я отправился к кюре, сказавшему, что он ничего не знает о мадемуазель Вашо. Наконец я встретил кузнеца, знавшего ее, и он указал, где она находится. Я застал ее за столом с шестью или семью деревенскими кузенами. Поскольку я был голоден, я с радостью разделил с ними скромную трапезу.

С некоторым трудом я впоследствии добился подписания своего контракта и отправился обратно в Париж. По дороге к станции Мо я встретил директора Гранд-оперы, направлявшегося на повозке в Варред.

Впоследствии я заполучил тенора по фамилии Прево, обладателя феноменального голоса, успешно певшего тогда в «Тятр дю Шато д'О». Он казался особенно подходящим для роли Арнольда в «Вильгельме Телле». Подписав с ним контракт, я уехал в Италия, где заказал новые и роскошные костюмы, включая те, что предназначались для дополнительного хора из 90 мужских голосов, который я использовал позже для Сбора кантонов в шедевре Россини.

Оттуда я отправился в Парму, где выдающийся сценограф театра после некоторых уговоров взялся написать декорации, которые по прибытии в Нью-Йорк были признаны всеми знатоками просто великолепными.

Около этого времени директор Лейпцигского государственного театра предложил поставить «Кольцо нибелунга» Вагнера в Театре «Его Величество» с очень мощным составом исполнителей и великолепным оркестром под управлением Рихтера, причем сам великий мастер должен был лично руководить постановкой. Но об этом «чуть позже».

Мадемуазель Вашо благополучно появилась в начале ноября в роли Розины в «Севильском цирюльнике». Зал был переполнен во всех частях, и оказалось, что у Вашо очаровательная внешность, прекрасный голос с хорошей школой, а также немалый драматический талант. Ее тепло встретили за миловидную внешность и сердечно аплодировали на протяжении всего вечера за восхитительное пение. Начав с хорошего старта, она перешла к радостному успеху, прочно завоевав к концу вечера расположение своей новой публики.

Дела продвигались благоприятно, когда примерно в это время мадам Аделина Патти прибыла в Нью-Йорк с частной антрепризой после примерно 22-летнего отсутствия. Это вызвало огромный ажиотаж, и поскольку концерты мадам Патти должны были проходить в трех домах от Академии музыки, я начал опасаться за результаты своего текущего сезона. Визит мадам Патти, однако, оказался крайне неудачным. Ее концерты не были должным образом проанонсированы, и она приехала с очень слабой труппой, полагая, что одно лишь волшебное имя Патти заполнит зал. Ее первый концерт принес едва 3000 долларов, в то время как второй скатился всего до 1000. На нее мало кто ходил, и она сразу поняла, какую ошибку совершила. Более того, запрошенная ею плата составляла десять долларов за место! Поэтому публика повсеместно решила бойкотировать выступления. Мизерные сборы второго концерта наглядно доказали как менеджеру Патти, так и ей самой, что необходимо что-то предпринять для спасения тонущего предприятия.

Могу упомянуть, что я намекнул Патти на то, что ее переход в Академию был бы весьма желателен, послав ей букет стоимостью около 30 фунтов стерлингов со следующими словами: «Аделине Патти, королеве лирической сцены». Два дня спустя я зашел навестить ла Диву в отель «Пятая авеню» и после некоторых переговоров уже был близок к завершению сделки, которая принесла бы целое состояние как мне, так и самой мадам Патти, как в этот критический момент между нами вмешался мистер Эбби, предложив ей концертное турне, в ходе которого она не только получала бы фиксированный гонорар, но и участвовала в его прибычах.

Поскольку все еще прекрасно помнили, как мастерски Эбби обошелся с Бернарр, у Патти не было причин предполагать, что в ее случае он не добьется схожих результатов.

Во время моего сезона в Академии постановка шедевра Россини «Вильгельм Телль» имела оглушительный успех и собирала полные залы каждый вечер. Тенор Прево обладал голосом исключительного качества, необходимым для сложной партии Арнольдо. «Телль» в исполнении синьора Галасси представлял собой благородный образ, отмеченный большим достоинством сценического движения и спетый в широкой и грандиозной манере, которой он владеет в совершенстве; в то время как партию Матильды с успехом исполнила мадемуазель Дотти, проявившая замечательные способности.

Вскоре после этого я возобновил постановку «Аиды» Верди, для которой нашел крайне способную сопрано в лице мадемуазель Паолины Россини, чьи успехи нарастали с каждым вечером и которая позже появилась в сложной роли Валентины в «Гугенотах», сразу же завоевав прочное признание публики.

Мы приближались ко второму великому Оперному фестивалю в Цинциннати. Поэтому я вновь возьму читателя с собой в этот город.

Оперный фестиваль 1882 года открылся 13 февраля огромным успехом — грандиозным представлением «Гугенотов» Мейербера. Аудитория, представлявшая собой грандиозное и изысканное собрание численностью более 5000 человек, состояла из представителей богатства, красоты и культуры города.

Уже в шесть часов люди начали собираться возле Мьюзик-холла — места стольких прежних триумфов, и задолго до начала оперы каждое место, равно как и каждый доступный дюйм стоячих мест, были заняты.

Без четверти восемь опера началась; оркестр под управлением ветерана Ардити состоял из 150 отобранных профессионалов. Опера имела оглушительный успех и прошла гладко от начала до конца; грандиозная «Bénédiction des Poignards» была исполнена изумительно хором из 400 подготовленных голосов. Акустические свойства зала были просто безупречны. Даже в самом дальнем углу галерки, откуда артисты на сцене казались размером с лилипутов, самые тихие звуки были отчетливо слышны.

Однако по окончании спектакля произошел досадный несчастный случай, лишивший меня примадонны до конца гастролей.

Как раз когда упал занавес, когда «Марсель», «Рауль» и «Валентина» были застрелены католической гвардией, ружья были направлены слишком близко к мадемуазель Россини, которую задело по лицу, и она получила дополнительные травмы при падении. В результате ее пришлось унести домой.

Я забыл упомянуть читателю, что за несколько недель до этого мне удалось привлечь мадам Патти к участию в этом фестивале, заплатив ей 1600 фунтов стерлингов за вечер — это самая большая сумма, которую эта бесценная дама когда-либо получала в качестве жалованья.

Было объявлено, что она выступит во второй вечер фестиваля в концерте, за которым должен был последовать четвертый акт «Трубадура». Вернувшись домой, окрыленный успехом премьерного вечера, но глубоко обеспокоенный состоянием мадемуазель Россини, которую я только что оставил, я получил письмо от агента мадам Патти с известием о том, что она страдает от сильнейшей простуды, из-за чего есть опасения, что она не сможет выступить на следующий вечер.

Я тут же разыскал полковника Николса и сообщил ему об этом, попросив его любезно сопроводить меня к мадам Патти вместе с ведущим врачом города, который подтвердил, что дурные вести сущая правда. Не оставалось иного выхода, кроме как сделать официальное объявление для публики о переносе выступления мадам Патти на следующий четверг на два часа дня. Поэтому на следующий вечер я заменил оперу «Фаустом», вернув деньги покупателям или обменивая их билеты на тот день, когда должна была выступить мадам Патти. Это, конечно, потребовало огромной заботы и внимания и заняло у меня бо́льшую часть ночи из-за огромного количества билетов, подлежавших обмену. К счастью, обошлось без путаницы, и публика в итоге осталась довольна принятым решением.

В среду днем давали оперу «Кармен» с Кампанини, де Пуэнте, Дотти и Минни Хок в главных ролях. Вечером был поставлен «Фиделио» с сильным актерским составом и тремястами дополнительными голосами, введенными для знаменитого Хора пналенников, причем кассовые сборы в тот раз достигли своего максимума.

Мадам Патти, к сожалению, шла на поправку медленно, и потому было решено еще раз перенести ее выступление на вечер следующей субботы, снова с необходимостью оповестить публику о причине.

Вокруг истории с Патти сразу же поползли самые противоречивые слухи. После того как объявили, что капризная дива не может петь, многие наотрез отказались верить в названную причину — а именно в то, что у нее больное горло. Другие заявляли, что Патти — особа своенравная и упрямая, и устроила это специально «назло Мэплсону». Наведения справок начались во всех направлениях.

Газеты отправляли своих репортеров за сотни миль, чтобы выяснить состояние здоровья Патти еще до того, как она покинула Детройт, направляясь на фестиваль. Злопыхатели доходили до того, что утверждали, будто Патти, подобно Рипу Ван Винклю, не дура выпить «шнапсу», опираясь на столь шаткое основание, что перед отъездом она приобрела бутылку «экстра драй» марки Mumm. И даже это оказалось ошибкой: в ответ на запрос в «Цинциннати Газетт» из Детройта пришла специальная депеша, гласившая: «Счета Патти в детройтском отеле показывают, что за все время ее пребывания в этом городе было выпито всего две кварты вина, причем официанты отеля полагают, что большую его часть выпил Николини. Более того, хозяин отеля заявил, что никто из всей компании не был замечен в пьяном виде за время пребывания в его гостинице, что исключает любую правдивость в утверждениях о том, что Патти находилась под воздействием спиртного».

Одна вечерняя газета опубликовала следующее: «Объяснение, что Патти простудилась во время поездки в экипаже по нашему городу, подкрепляется тем фактом, что у нее по крайней мере была отличная возможность для этого, поскольку накануне она каталась почти целый день. Когда наш репортер навел справки в конюшнях, выяснилось, что счет за ее прогулку в экипаже составил 55 долларов». Доктор Дж. Д. Бак, лечивший ее, сообщил газетному репортеру, что «мадам Патти несомненно больна простудой, но быстро идет на поправку».

Между тем к примадонне для осмотра гортани был также направлен доктор Ф. Форхгеймер, врач Музыкального колледжа, и он подтвердил слова предыдущего доктора.

Впрочем, спекулянты билетами ничего не потеряли на этом деле, так как город славился своими дневными спектаклями, а дамы валом валившие по пять долларов за штуку ради демонстрации своих новых туалетов, после входа внутрь обратно уже почти не возвращались. Аудитория как на «Кармен», так и на «Фиделио» насчитывала по 8000 человек.

В пятницу вечером я поставил «Волшебную флейту» Моцарта; а в субботу было дано великолепное представление «Вильгельма Телля» с полным комплексом сценических эффектов, где мой увеличенный хор из 400 человек вновь проявил себя с самой эффективной стороны, зазвучав с полной свежестью и силой. Столь хорошего хора на оперной сцене прежде никогда не слыхали. Оркестр также отличился с самой лучшей стороны. Увертюра, музыкально воплощающая всю оперу, была исполнена с такой точностью, верностью темпа и тонкостью колора, что сразу же вызвала требование биса.

В субботу утром состоялось грандиозное исполнение «Лоэнгрина», а вечером мадам Патти смогла выйти на сцену: первая часть была отведена под концерт, а вторая состояла из четвертого акта «Трубадура».

Поскольку успех фестиваля продолжал расти, мы решили дать дополнительный спектакль, для чего заключили контракт с мадам Патти на следующий понедельник, когда она предстала в образе Маргариты в «Фаусте».

Впоследствии я побывал в Детройте, Буффало, Кливленде, Сиракьюсе и Олбани, вернувшись в Нью-Йорк к обычному весеннему сезону, где шли «Фиделио», «Гугеноты», «Лоэнгрин», «Кармен», «Вильгельм Телль» и «Фауст».

Между тем я начал репетиции «Африканки» Мейербера, которую вынесли на сцену со значительными затратами: все костюмы, декорации, платья и доспехи были совершенно новыми, а на сцене было задействовано около 400 человек. Пышное возобновление «Африканки» обернулось исключительным успехом. Зал неизменно до отказа заполнялся публикой каждый вечер, а прекрасное зрелище в третьем и четвертом актах вызывало величайший энтузиазм. Мисс Хок исполнила партию Селики и добилась особенного триумфа с драматической точки зрения, в то время как синьор Галасси и Кампанини нашли прекрасные возможности для демонстрации своих вокальных данных. Знаменитая сцена с кораблем из третьего акта произвела настоящий фурор. Желая добиться того, чтобы игра индейцев при штурме корабля произвела сенсацию, я отправился на Юнион-сквер и нанял через различные агентства около 12–15 актеров, оставшихся без работы, чей грим с татуировками и реалистичная драка произвели такое впечатление, что по окончании сцены пришлось поднимать занавес.

Грандиозный марш в четвертом акте также произвел фурор наравне с великолепным зрелищем и роскошным паланкином, в котором Селика появляется в сопровождении Нелуско. Я попросил Брэдвелла сконструировать для меня полноразмерного слона с паланкином на спине, в котором восседали люди, причем внутри слона находились двое дюжих полицейских, обеспечивавших устойчивость конструкции.

Декорации отличались пышнейшим характером — их специально для меня написал Маньяни, превзошедший даже свои прежние достижения. «Африканка» шла пять или шесть вечеров подряд при полном аншлаге.

Однажды нам довелось давать «Африканку» два дня подряд в Нью-Йорке и Филадельфии, что влекло за собой перевозку всех декораций и костюмов, а также транспортировку всех статистов, балета и т. д., общей численностью в 400 человек; более того, в тот же вечер после спектакля нам приходилось возвращаться в Нью-Йорк, где на следующий день нужно было снова повторять постановку.

Статисты с их вымазанными лицами и индейцы с татуировками произвели настоящую сенсацию на железнодорожном вокзале на обратном пути, поскольку времени отмывать их не было вовсе. Мы прибыли в Нью-Йорк лишь на следующее утро в шесть часов, когда утреннюю публику вновь шокировало появление этой смуглокожей братии под палящим солнцем.

Мы оставались в Нью-Йорке для дальнейших спектаклей, во время которых я возобновил «Эрнани» Верди, «Дон Жуана», «Гугенотов» и др.

ГЛАВА XVIII.

Я НАНИМАЮ ПАТТИ — МОЙ ВОЕННЫЙ ОПЫТ — ВЛИЯНИЕ НА ИЗБИРАТЕЛЕЙ — ОПЕРНОЕ АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО — ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ АНГЛИЙСКОЙ МОНОПОЛИИ — ПАТТИ В НЬЮ-ЙОРКЕ.

Примерно в это время я принялся за дело с целью ангажировать Аделину Патти на свой следующий сезон и разослал письмо всем двумстам акционерам Академии (которые занимали бесплатные места), чтобы узнать, какую сумму они готовы внести на осуществление моего замысла. Мистер Пьер Лорилард написал мне, что в случае нехватки средств он пожертвует 1 000 долларов сверх той суммы, которую он уже вносил, если Патти будет петь в Академии следующей зимой. Я ответил, что мне всего лишь требуется, чтобы каждый акционер внес по три доллара за место в дни выступлений Патти дабы помочь мне осуществить этот столь желанный ангажемент.

Сожалею, что многие акционеры вообще не удостоили меня ответа. Другие свели ценность своего согласия на нет, добавив, что дают его лишь при условии, что все остальные акционеры поступят точно так же.

Возникла еще одна серьезная сложность. При подписании контракта от меня потребовали внести не менее 11 000 фунтов стерлингов в банк Бельмонта в качестве залога. В конце концов я преодолел это затруднение благодаря любезности Огаста Бельмонта, который гарантировал залог мадам Патти, в то время как я уступил мистеру Бельмонту все свои сборы. Соглашение с мадам Патти было, таким образом, должным образом подписано.

Заключение этого контракта произвело огромный фурор. Когда стало известно, что мадам Патти вернется в следующем сезоне, поступило множество заявок на абонементы, хотя до открытия оставалось еще шесть месяцев.

Примерно в это же время строительство новой Метрополитен-опера возобновилось полным ходом, чтобы объект успели завершить к следующей весне.

Вскоре после этого сезон закрылся бенефисами различных певцов; мне достался последний вечер, когда я представил акты из четырех разных опер, а именно: «Фауст», «Дочь полка», «Руи Блаз» и «Африканка», а также новый балет.

Заполучив мадам Патти на грядущий сезон, я попытался договориться и с мадам Герстер, которая тогда находилась в Нью-Йорке, вернувшись из Нового Орлеана, и направлялась в Англию. Однако мне удалось заручиться ее услугами лишь на следующее утро, когда пришлось дать утренний спектакль перед отправкой труппы в Европу во второй половине дня, причем сборы в тот раз составили ровно 9 000 долларов.

В этом году американцы оказали мне честь, сделав почетным членом 22-го полка в звании, соответствующем моему реальному званию в английских добровольческих войсках. Но, не считая посещения пары балов и некоторых учебных маневров в полковой форме, у меня никогда не хватало времени, чтобы воспользоваться привилегиями, предложенными мне в столь дружеской форме.

Среди моих воспоминаний о волонтерстве мне нельзя забывать об одном довольно драматичном инциденте, который произошел в Театре «Его Величество» в 1860 году, когда я только вступил в Почетную артиллерийскую роту и, еще мало разбираясь в премудростях муштры, стремился побыстрее подготовиться к зачислению в линейную пехоту. С этой целью я тратил на тренировки каждую свободную минуту — иногда с шотландскими гвардейцами в казармах Сент-Джордж на Трафальгарской площади, а часто по вечерам, когда в Театре «Его Величество» как раз шли оперные представления, где я задействовал дежурный почетный караул. Когда я впервые воплотил в жизнь то, что показалось мне весьма удачной идеей, я как раз гонял отряд гвардейцев через штыковые упражнения в репетиционном зале балета. Я только отдал команды: «Вперед, вперед, колоть!», как дверь отворилась и на пороге появился казначей Льюис с мешком в руке, в котором находилась вечерняя выручка. Команда «Колоть!» заставила штыки гвардейцев почти соприкоснуться с грудью перепуганного чиновника, который, испустив вопль и уронив денежные мешки, повернулся и бросился наутек.

Он был так напуган, что еще долго не мог прийти в себя. Не вообразил ли он в своем ужасе, что гвардия внезапно захватила театр и устроила засаду, чтобы ограбить казначея вечерней выручки? Никаких объяснений по этому поводу он дать не смог. Вид красных мундиров, властный окрик «Колоть!» и стремительное движение штыков, чуть не пронзивших его, лишили его рассудка на некоторое время. Никаких иных объяснений бедняга Льюис дать не смог.

В наши развращенные времена в одном из Королевских театров считают достаточным выставить снаружи во время спектакля сержантский караул, а мистер Огастес Харрис достаточно скромен, чтобы считать достаточным караул капральский. В прежние же дни Театр «Его Величество» почти всегда во время представлений находился под охраной офицерского караула: офицерам предоставлялись места внутри, где капитан, лейтенант и прапорщик занимали специально забронированные для них кресла под номерами один, два и три.

В то время для Капитана Лейб-гвардии, дежурного эксона и клерка контроля обычно бронировались еще три кресла.

В доказательство того, что мои военные штудии и военные труды последних двадцати восьми лет не прошли даром, я могу приложить здесь несколько писем от различных командиров и адъютантов, под началом которых мне в разное время доводилось служить.

Во время моих английских провинциальных турне мне в течение многих лет, благодаря любезности Его Королевского Высочества Главнокомандующего, удавалось нести службу при множестве различных регулярных полков, офицеры которых, к тому же, оказывали мне честь, принимая в свое офицерское собрание. Иногда командир полка даже удостаивался доброты передать свои войска под мое командование. У меня сохранились самые приятные воспоминания о том, как за время моих различных провинциальных гастролей я работал и обедал с офицерами — трудно даже сказать скольких полков. Вот некоторые из писем, которые при расставании я получал от командиров или адъютантов этих воинских частей:

«Ричмондские казармы, Дублин, 14 декабря 1869 г.

Удостоверяю, что подполковник Мэплсон, 6-й стрелковый полк Тауэр-Хамлетс, регулярно проходил строевую подготовку под моим наблюдением с 4 сентября 1869 года по 9 октября 1869 года. В этот период он регулярно участвовал в ротных учениях, а последние две недели принял командование батальоном; прибыв в часть, он отлично справлялся со своей работой и в совершенстве знал теорию строевой подготовки. При убытии я счел его вполне квалифицированным для принятия командования полком в полевых условиях. Он проявлял высочайший интерес к своему делу и с большим упорством стремился овладеть тончайшими деталями строевой подготовки.

К. Дж. БЕРНЕТТ, капитан и адъютант 2/15-го полка».

«Солфордские казармы, Манчестер, 6 мая 1870 г.

Настоящим свидетельствую о строевых навыках подполковника Мэплсона за время моего командования 100-м полком в Манчестере. Он несколько раз проводил учения с батальоном, и, судя по докладу адъютанта, я без колебаний заявляю, что немногие офицеры превосходят его в знании батальонных маневров.

Х. КУК, майор, командующий 100-м полком».

«Галлоугейтские казармы, Глазго, 26 мая 1870 г.

Удостоверяю, что полковник Дж. Г. Мэплсон из Почетной артиллерийской роты проходил строевую подготовку со 2-м батальоном 5-го фузилерного полка, находившимся тогда под моим командованием, и продемонстрировал значительное мастерство в ротных и батальонных учениях.

Джордж КАРДЕН, майор 2-го батальона 5-го фузилерного полка».

«Младший клуб объединенных служб, 1 ноября 1871 г.

Имею удовольствие засвидетельствовать доскональное знание полковником Мэплсоном "Княжеского полевого учебника" и т.д., и т.п., и убежден по собственным наблюдениям за ним во время его прикомандирования к моему полку, что он смог бы управлять им в любых обстоятельствах.

Дж. КЛОУЗ ХИНДС, майор 40-го полка».

«Казармы Беггарс-Буш, Дублин, 13 января 1871 г.

Подполковник Мэплсон проходил строевую подготовку с 1-м батальоном Шотландского фузилерного гвардейского полка осенью 1870 года. Он превосходно знал ротные и батальонные учения, особенно последние, и абсолютно способен проводить учения с батальоном.

Дж. В. УОКЕР, капитан и адъютант 1-го батальона Шотландского фузилерного гвардейского полка».

«Глазго, 30 октября 1871 г.

Подполковник Мэплсон в течение последнего месяца неоднократно посещал смотры моего полка. Он как принимал командование ротой на батальонных учениях, так и сам маневрировал батальоном, в обоих случаях демонстрируя глубокое знание пехотного полевого устава.

Дж. С. РАТТРЕЙ, полковник, командующий 90-м полком легкой пехоты».

«Эдинбургский замок, 21 мая 1873 г.

Удостоверяется, что полковник Джеймс Г. Мэплсон был прикомандирован к 93-му полку горцев для прохождения строевой подготовки. Считаю его способным проводить учения отделения, роты или батальона согласно Полевому уставу и полностью передавать навыки обучения.

ФИТЦРОЙ МАКФЕРСОН, адъютант 93-го полка сазерлендских горцев».

«Пехотные казармы, Виндзор, 7 июля 1873 г.

Настоящим удостоверяется, что полковник Мэплсон был прикомандирован для строевой подготовки к 1-му батальону Шотландского гвардейского полка в зимние месяцы; что он основательно знаком с батальонными учениями и вполне компетентен проводить учения батальона как по отдельности, так и в составе бригады.

Дж. В. УОКЕР, капитан и адъютант 1-го батальона Шотландского гвардейского полка».

«Эдинбургский замок, Великобритания, 10 апреля 1875 г.

Удостоверяю, что во время пребывания полковника Мэплсона в Эдинбурге он регулярно посещал все смотры 90-го полка легкой пехоты и продемонстрировал доскональное знание ротных и батальонных учений. У него отличная "командная голос/отдача команд", и ничто не могло превзойти его рвение к военной выучке, которой он владеет в полной мере.

Х. В. ПАЛМЕР, майор, командующий 90-м полком легкой пехоты».

«Веллингтонские казармы, 10 января 1874 г.

Удостоверяем, что подполковник Мэплсон из Стрелковой бригады Тауэр-Хамлетс знаком со строевой подготовкой роты и батальона и способен обучать оным.

Что он способен командовать батальоном в составе бригады.

Что он компетентен руководить обучением прицеливанию и строевой стойке, а также руководить стрельбой холостыми патронами и боевыми стрельбами.

Что он знаком с надлежащим порядком совершения маршей в колоннах и обязанностями караулов.

А также что он умеет держаться в седле.

А также что он знаком с порядком выставления секретов и их часовых, а также с обязанностями дежурного офицера.

Л. Э. ФИЛЛИПС, полковник 2-го батальона Гренадерского гвардейского полка.

Э. АНТРОБУС, капитан и адъютант 2-го батальона Гренадерского гвардейского полка.

Утверждено. ЭДВАРД САКСЕН-ВЕЙМАРСКИЙ, генерал-майор, командующий Столичным округом».

Среди моих воспоминаний об упражнениях и муштре мне помнится один случай, связанный с шотландским полком, который, хотя я и не могу описать в мельчайших деталях, я могу изложить настолько понятно, чтобы вся история была ясна тем, кто носил килт. В Эдинбурге в 1873 году 93-й полк горцев однажды утром был выстроен под моим командованием в Королевском парке командиром полка, в то время полковником Барроузом. Полк находился на склоне холма лицом вниз. Я отдал команду дать залп с дистанции в 500 ярдов, и мои читатели-военные знают, что на дистанции свыше 200 ярдов положением для стрельбы является стрельба с колена.

За происходящим наблюдало множество людей. Внезапно ко мне подскакал адъютант и, указывая на толпу, воскликнул:

«Ради бога, скомандуйте: "Отставить!"»

Знакомые часто спрашивали меня, как при той занятости, поглощенности заботами и рассеянности, которые были неизбежны при управлении крупным оперным предприятием, я все же находил время, досуг и даже сильное влечение к военным занятиям. Простое объяснение заключается в том, что мне требовался отдых от повседневных трудов, и я находил его в активных обязанностях офицера-волонтера. Нередко по окончании долгой репетиции мне приходилось, не находя времени на обед, облачаться в мундир, садиться в седло и спешить к месту командования моим полком в Риджент-парк или Гайд-парк. Полная смена рода занятий, я убежден, была наилучшим из возможных видов отдыха. Я никогда не смог бы восстановить свои силы с помощью простого безделья, которое, помимо того, что в моем случае невыносимо, имеет свойство втягивать человека в неприятности.

Много лет назад, в начале волонтерского движения, когда я все еще был связан с миром мистера Эдварда Тиррела Смита, я сдал квалификационный экзамен на обязанности сержанта и получал по полгинеи за раз от роты за строевую подготовку рекрутов, которые поступали к нам, что вполне естественно при тех обстоятельствах, в самом «зеленом» состоянии. Мои размышления (пожалуй, не особенно новые) об опасностях праздности получили яркое подтверждение, когда вскоре после этого я оказался в Уолтон-он-те-Наз на дежурстве с артиллерийской батареей. Трудно представить себе что-либо более безнадежно унылое, чем это место, когда строевая подготовка оставалась позади. Наконец я больше не мог этого выносить и был вынужден придумать какое-нибудь средство развлечения, которое, если и было предосудительным, то, надеюсь, оригинальным.

Местные жители рассказывали мне, что, хотя Уолтон скучен и безлюден, в округе полно фермеров с дородными женами и симпатичными дочерьми, и когда происходит что-то действительно стоящее, целые семьи съезжаются со всей округи и своим присутствием оживляют это место.

Что могло бы их привлечь? Этот вопрос я задал себе как импресарио, лишь начинающий свою карьеру, но уже привыкший размышлять над подобными вопросами. Наших артиллерийских учений было явно недостаточно. Главной сенсацией того момента для британской публики был Блонден и его выступления на канате.

Привлечет ли их Блонден? — задавал я себе вопрос; и если сам Блонден исключен, то дадут ли желаемый результат публичные объявления о том, что Блонден выступит в определенный день?

Пару дней спустя стены в Уолтон-он-те-Наз, равно как и в Колчестере, были оклеены афишами, возвещавшими, что в назначенный день Блонден появится и пройдет по канату от конца пирса до крыши отеля, в котором мы останавливались.

В назначенный день ярко светило солнце, и задолго до времени, когда ждали Блондена, целая армия праздных обывателей из окрестных мест прибыла сюда со столькими прелестными девушками, сколько можно было пожелать увидеть в несколько похожей сцене «ярмарки уставов» в опере «Марта».

Для повозок не нашлось места в конюшнях этого заведения, и их пришлось тесно припарковывать прямо на пляже.

На пирсе играл полковой оркестр, и празднество, я уверен, доставило отдыхающим удовольствие. Некоторое разочарование, возможно, вызвало появление на стенах телеграмм-факсимиле с известием о том, что Блонден по нездоровью не сможет выступить. Но это было компенсировано сообщением о том, что вместо выступления на канате состоится грандиозный фейерверк; и пиротехническое шоу, за которое организаторы розыгрыша заплатили из своего кармана, прошло блестяще.

Более того, одно время я находил утешение от своих директорских забот в занятии политикой и, не без оснований, лелею надежду, что внес свой вклад в обеспечение победы мистера Уильяма Генри Смита на выборах в Вестминстере. Я был активным членом его комитета как на выборах, которые он проиграл, так и на последующих, приведших его к триумфальной победе. После его второй неудачной попытки я помню, как покойный мистер Лайонел Лоусон сказал мне:

"The thing is impossible; I would not mind giving you a written promise to pay you £10,000 if ever he gets in."

В то время у избирательных комитетов на руках имелись списки, показывавшие, за какую сторону отдает свой голос каждый выборщик. Казалось бесполезным вмешиваться в дела тех, кто был помечен буквой «L», поскольку они твердо голосовали за либералов. Но среди вестминстерских лавочников было немало таких, кто значился под пометкой «LC», — те, судя по всему, не особенно заботились о том, за какую сторону голосовать, и обычно делили свои голоса между либеральным и консервативным кандидатами. С этими колеблющимися господами явно можно было поработать; и я дал им понять, что, питая сильные симпатии к консерваторам, я сочту своим долгом внести в свой список бесплатных приглашений тех из сомневающихся, кто сможет заставить себя поддержать эту сторону.

Поскольку система тайного голосования была введена как раз тогда, когда мистер Уильям Генри Смит впервые прошел в парламент, я, конечно, не могу сказать, в какой степени моя агитация и помощь пошли ему на пользу. Но я надеюсь, как уже отмечалось ранее, что сделал что-то для обеспечения его присутствия в парламенте.

По прибытии в Лондон меня уведомили, что компания «Королевская итальянская опера в Ковент-Гардене» еще не акционирована. Тем не менее этого результата ждали со дня на день. Таким образом, я был лишен возможности предпринимать дальнейшие шаги по открытию моего лондонского сезона 1882 года, опасаясь, что акционирование компании произойдет как раз в момент моего старта, в каковом случае мне пришлось бы снова сворачиваться.

Между тем счета за страхование от пожаров, ставки на бедняков и налоги в целом продолжали накапливаться, и хотя я уведомил, что готов передать владение театром, ответа я по-прежнему не получал. В результате мне пришлось выплачивать всевозможные задолженности, в то время как против меня был подан иск о выселении за задержку с уплатой страховки от пожара всего на несколько дней. Мой арендодатель, чтобы поддерживать в порядке свой главный договор аренды с Департаментом лесного хозяйства, также внес этот платеж, так что компания получила деньги дважды. По этому поводу в судах разгорелись нешуточные баталии с целью выселения меня из моего театра, и лишь под конец сезона пришло долгожданное извещение о том, что компания акционирована.

Причитающееся мне вознаграждение состояло из выплаты 2 500 фунтов стерлингов наличными и 1 000 полностью оплаченных акций новой компании номиналом в 10 фунтов каждая. Мне едва ли нужно сообщать читающeму, что я в глаза не видел ни одной из этих акций и так и не смог их получить; в то время как все наличные средства, которые мне достались, ушли на погашение задолженностей по арендной плате за землю Театра «Его Величество», страховку и т.д., пока я ожидал акционирования компании.

Главной целью семейки Гай и новой компании «Королевская итальянская опера в Ковент-Гардене, лимитед» было заполучить в свое распоряжение новую Метрополитен-опера в Нью-Йорке, строительство которой тогда уже подходило к концу. Согласно условиям моего соглашения с Академией музыки в Нью-Йорке, мне было запрещено передавать или уступать свои права или любую их часть на это здание в течение оставшегося срока моей аренды, до окончания которой оставалось еще два года. Соглашение в отношении моих услуг на следующий сезон в Академии пришлось составить так, чтобы казалось, будто я никоим образом не уступил свои права или какую-либо их часть; хотя по другому договору оговаривалось, что я не несу абсолютно никаких финансовых рисков в связи с предстоящим сезоном, получая лишь личные расходы, свое жалование в 1 000 фунтов стерлингов в год и 50 процентов от прибыли, сохраняя при этом, как и прежде, единоличное руководство всем предприятием.

При отправлении из Европы компания «Королевская итальянская опера» приставила ко мне финансового секретаря для сопровождения; кроме того, мне помогал командор Гай в качестве казначея. Я сформировал, как я считал, поистине блестящую труппу, в которую вошли мадам Аделина Патти, мадемуазель Савио, новая певица, которую я слышал в Италии, мадемуазель Россини, мадемуазель Минни Хок, мадам Фюрш-Мади, мадемуазель Дотти, мадемуазель Валлерия, мадемуазель Загури, мадам Скальчи, синьоры Межвинский, Равелли, Кампанини, Николини, Галасси, Дель Пуэнте и Дура, парижский баритон некоторой известности. Я усилил состав хора, и уже перед самой публикацией своего проспектуса обнаружил, что лондонский генеральный менеджер без моего ведома добавил мадемуазель Берги, которая своим появлением позднее произвела, пожалуй, величайший фиаско из всех, что когда-либо знали в Америке. Впрочем, он также добавил и свою жену, мадам Альбани, чьи блестящие таланты добавили блеска сезону. Таким образом, мы начали в грандиозном стиле и собрали огромное количество абонементов.

Оперная труппа прибыла в Нью-Йорк в начале октября, и в бухте ее традиционно встретили пароходы и духовые оркестры. Они сопровождали нас до причала, где вся компания высадилась под бурные приветствия.

Находясь на борту, я организовал грандиозный оперный концерт, в котором приняли участие все ведущие солисты и хор под управлением Ардити в пользу Ливерпульского приюта для сирот моряков. Салон был элегантно украшен по этому случаю, и абсолютно каждый пассажир поддержал проект своим присутствием и пожертвованиями. Я руководил музыкальной частью, в то время как председательствовал князь американских ораторов досточтимый Дэниел Догерти. На нужды благотворительности было собрано более 50 фунтов стерлингов.

Компания «Королевская итальянская опера, лимитед» объявила теперь, что по завершении строительства новой Метрополитен-опера, заполучить которую Гай был так уверен, Академия будет закрыта, благодаря чему в Нью-Йорке установится монополия на итальянскую оперу.

Газеты горячо подхватили эту идею, но враждебно настроенном ключе; газета «Геральд» заявляла в передовой статье, что если «Королевская итальянская опера в Ковент-Гардене» из Лондона когда-либо рассчитывает монополизировать оперу в Америке, то она глубоко заблуждается. Жители Америки, утверждалось там, будут от всей души поддерживать их во всех начинаниях по созданию и поддержанию первоклассной оперы в Нью-Йорке; но когда они заикаются о том, чтобы повторить лондонский сценарий путем закрытия одного из действующих оперных театров ради монополизации дела, им следовало бы уяснить, что они предлагают затею, которую американская публика с легкостью пресечет. Утверждалось, что Нью-Йорк достаточно велик для двух театров итальянской оперы, и если постановки в обоих окажутся стоящими, поддержка будет обеспечена обоим.

Разумеется, все внимание публики было приковано к ожидаемому прибытию Патти, которое в свое время и произошло. На причале всю ночь дежурила привычная толпа в ожидании прихода парохода. Я оставил распоряжение отправить мне телеграмму сразу же, как только судно пройдет Файер-Айленд, чтобы успеть переодеться и отправиться на одном из специально зафрахтованных пароходов вместе с синьором Франки, агентом Патти, командором Гербером Гаем и группой артистов и репортеров в сопровождении военных оркестров, фейерверков и т.д. «Сервия» стояла посреди фарватера, мы подошли к ней на пароходе вплотную и увидели Патти, которая не спала с половины пятого утра в лихорадочной тревоге поскорее ступить на твердую землю.

Наш оркестр заиграл «Боже, храни Королеву», и все обнажили головы — англичане отчасти из традиционного благоговения, но большинство присутствовавших из восхищения перед оперной королевой, прибывшей на новое царствование к восхищенному народу Нью-Йорка. Последовали рукопожатия и приветствия.

После того как мы провели Патти через таможню, ее усадили в экипаж и доставили в отель «Виндзор», номер в котором был завален телеграммами, открытками и букетами. Там также находилась большая декорация с вышитым розами словом «Добро пожаловать!» (Welcome!). Вечером перед отелем «Виндзор» состоялась полуночная серенада, и в конце концов примадонне пришлось выйти к окну, когда находившиеся на улице оркестр и хор исполнили грандиозную молитву из «Ломбардцев». После трех громовых ура в честь Аделины Патти публика разошлась по домам, и ее оставили в покое.

Мадам Патти дебютировала несколько дней спустя в партии Лючии ди Ламмермур, за которой последовала «Травиата» и т.д. Описывать подробно ее успех означало бы повторять избитую историю.

Среди бесчисленных расспросов в кассе театра многие интересовались, сколько именно времени мадам Патти проводит на сцене в каждой из разных опер; а газеты упражнялись в подсчете количества нот, спетых ею в каждом отдельном произведении; причем наибольший спрос на билеты наблюдался в те вечера, когда она исполняла больше нот. «Травиата» обычно забирала пальму первенства, возможно, потому, что одно издание подсчитало проценты на капитал от ее бриллиантов, пока она пела в этом произведении.