«Прилив иммигрантов: Его приливы и отливы»

Когда их обнаружили женщины, все они стали безбрачными. Они были близки к каждой ереси, угрожавшей ранней Церкви, и были недалеко от того, чтобы поклоняться Конраду Бейселю как реинкарнации Христа; в то время как в мистической Софии они вплотную подошли к почитанию Девы. Они успешно практиковали коммунизм более полувека и клеймили собственность как грех задолго до того, как Прудон объявил ее кражей. Они печатали Библии, писали экстатические гимны, развили до замечательного уровня искусство иллюминирования букв и организовали воскресную школу, в которой использовали некоторые так называемые современные методы вроде карточек поощрения задолго до того, как эта мысль пришла в голову Роберту Райксу, основателю современной воскресной школы. Они были целомудренными, бережливыми и не склонными к сопротивлению. Один из них, Питер Миллер, преемник Конрада Бейселя, отправился к Джорджу Вашингтону просить о помиловании приговоренного к смертной казни человека по имени Майкл Вайлдман, обвиненного в измене. Генерал сказал Питеру Миллеру, что в такое время должна применяться самая суровая кара.

«Если бы это было не так, я бы с радостью освободил вашего друга».

«Друга! — ответил Миллер. — Он мой единственный враг».

Говорят, это произвело на генерала Вашингтона столь сильное впечатление, что помилование было даровано.

Я задержался в «Зале» — месте отправления культа. Он прост и мал, с простыми сосновыми скамьями, а балочный потолок низко нависает над помещением. Стены покрыты таблицами, на которых изысканным декоративным шрифтом написаны стихи из Писания и некоторая мистическая поэзия братьев. Там также имеются аллегорические картины, наивно нарисованные пером, наводящие на мысль о том, что со временем здесь могла бы развиться новая школа религиозного искусства.

Едва ли полдюжины верующих, как рассказали мне приятели у шлагбаума, собираются здесь по субботам; ибо это секта данкеров седьмого дня, или немецких баптистов, и должно пройти совсем немного времени, прежде чем это святилище опустеет, опустошится, а разрушение его станет полным.

Я бросил вызов снежным сугробам и прошел по нетронутой тропе к кладбищу, где они все вскоре упокоятся. Я бродил среди могил тех, кто давным-давно обрел свой покой и награду. Здесь, среди прочих, лежат сестры Ифигения и Анастасия и братья Даниил и Гавриил, а надгробные плиты их могил полностью засыпаны снегом. В центре кладбища над снегом возвышается каменный саркофаг. Он, кажется, выдержал разрушительный зуб времени, ибо стоит ровно на земле. Я смахнул как мог снег, покрывавший плиту, и прочел: «Здесь покоится порождение любви Божией, одинокий брат, впоследствии лидер, правитель, учитель одиноких и общины Христа в Эфрате и его окрестностях. Родился в Эбербахе в Пфальце. Называемый своим мирским именем Конрад Бейсель; но согласно духовному имени — „Фридзам“, миротворец».

Снег и мороз цеплялись крепко. Я не мог прочесть все до конца, но отчетливо видел прекрасные немецкие буквы, глубоко высеченные в камне. «Фридзам» — именно это слово вернуло меня на Виски-Хилл.

«Фридзам». Никого нельзя было бы так назвать на Виски-Хилл. Там стоят потрепанные непогодой деревянные строения, сооружения на лесах, сотрясаемые вибрацией находившегося внутри оборудования для дробления угля. С третьего или четвертого их этажей и до самого низа молодые парни сидят перед желобами, по которым несется, грохочет и катится уголь. Девять часов в день, в черной как ночь атмосфере от угольной пыли, сидя в тесной и неестественной позе, мальчики-сортировщики выбирают породы сланца из падающего угля при свете коптящих масляных ламп прямо у них под носом. Девять часов такого труда, и многие из этих мальчишек, сущие дети, хотя по клятвенным заверениям они достигли законного возраста в четырнадцать лет, идут домой как старики. Они выглядят такими уставшими, такими старыми, такими сморщенными! Они уж точно не «Фридзам».

Пожилой человек спускается с обогатительной фабрики. Теперь он тоже «мальчик» на обогатительной фабрике. Ему всего около пяти лет, он уже не годится для более тяжелой работы в шахте и выбирает породу из крупных кусков угля. Как только на него дохнет свежим воздухом, он хватается за обломок сломанного забора и так сильно кашляет, что приступ сотрясает ограду. Мальчишки стоят вокруг и издеваются, но когда изо рта старика показывается сгусток крови, а за ним еще один, сопровождаемый струйкой, они бросаются наутек.

«Прах, пыль попали мне в легкие, — говорит словацкий шахтер. — Это не может продолжаться долго». Посмотрев вслед мальчишкам, а затем указав на себя, он добавляет: — Начало и конец мальчишки с обогатительной фабрики».

Я никогда не забуду боль, запечатлевшуюся на лице этого человека, когда он рассказывал мне, что приехал в эту страну молодым словацким парнем из деревни у реки Ваг, сильным и пышущим здоровьем. Он отдает свою кровь каплю за каплей, каплю за каплей ради нашего обогащения. Он не в силах дойти домой пешком, поэтому я веду его. Домой! Это его дом. Серая, потрепанная непогодой хижина, одна из тридцати, стоящая на склоне холма в окружении черных и зловещих отвалов угольной мелочи. Здесь есть улица, глубоко увязшая в грязи, поскольку нет никакой канализации, и перед каждым домом скопилась тошнотворная зеленая пена. Я говорю, что нет канализации, — здесь нет даже приличного рва, который мог бы унести эту грязную жижу.

В хижине три этажа, причем нижний встроен в склон холма и окна выходят только на фасад; остальные комнаты сырые и холодные, непригодные даже для хранения овощей. В одной из таких нор живет старый, чахоточный мальчишка с обогатительной фабрики. Конечно же, в этом нет ничего «Фридсама».

В Пенсильвании насчитываются тысячи и десятки тысяч таких «домов», простираясь на всем пути от Питтсбурга до Виски-Хилл. Каждый из них приносит кому-то солидный доход, и все они собирают богатый урожай смерти. Шахтеры платят за арендную плату от шести, восьми до десяти долларов в месяц за жилье, в котором они часто умирают по кусочкам.

Борьба с грязью ведется далеко не везде ревностно, но я вызываюсь на состязание с любой американской женщиной, чтобы та превзошла некоторых словацких женщин на Виски-Хилл. Позвольте мне привести вас в один такой дом — а заходил я в них чаще, чем вы можете подумать. Комната свежеоклеена обоями, причем работа проделана женой шахтера, и проделана неплохо. Пол безупречно чист; на стене висят пышные картины с изображением святых; здесь стоят швейная машина и женщина, занятая своим трудом — пошивом рубашек для мужа-шахтера.

Здесь две комнаты, занятые семьей из

СЛАВЯНСКИЙ ДОМ В ВЕНГРИИ Мирная маленькая деревушка, окруженная полями мака и кукурузы.

СЛАВЯНСКИЙ ДОМ НА ВИСКИ-ХИЛЛ В окружении терриконов угольной мелочи, обогатительных фабрик и шахт.

пяти человек и четырех постояльцев. Я знаю дом этой женщины в Венгрии и ту самую деревню, откуда она родом. Я знаю чистый коттедж под соломенной крышей, широкую пыльную улицу и колышущееся маковое поле за домом, и я спрашиваю: «Как вы поживаете на Виски-Хилл?» Вот что отвечает женщина: «Chvala Bohu dobre». Слава Богу, очень хорошо. Я никогда не видел, чтобы по лицу скользила столь прекрасная и благодарная улыбка, и никогда не слышал фразы, которая сильнее напоминала бы «Фридсам»; но внезапно ее лицо темнеет; до нее доносится шум спешащих лошадей и стук колес о каменистую улицу. «Скорая! О Матерь Божия, защити меня!» — кричит она, поскольку машина скорой помощи останавливается у ее дверей и вносят окровавленное тело ее мужа.

Еще несколько часов назад он уходил из дома, и она была «Ноеминь», а теперь его приносят домой, и она — «Мара». Горько, очень горько.

Что происходит дальше на Виски-Хилл? Приходят ли люди в волнение? Сбегаются ли соседи? Замечают ли газеты в городке у подножия Виски-Хилл, как этот «ханки» нашел свою смерть? Вовсе нет. Ничего не происходит. Женщина оплакивает мужа в одиночестве, точно так же, как другая Мара оплакивает мужа в одиночестве в таком же ряду хижин на другом хребте. Есть десять женщин, которые уж точно не олицетворяют «Фридсам»; ведь на соседнем холме их мужей убило вместе падением одной огромной глыбы породы или одним взрывом пороха. «И ничего не происходит?» Да, кое-что происходит. Созывается жюри коронера, которое выносит вердикт; вердикт всегда один и тот же, с небольшими изменениями, выносимый со времен, когда крупные компании поглотили антрацитовую промышленность. Вот он:

«Мартин Хорват, сорока двух лет, погиб в результате падения породы в шахте № 2 на Виски-Хилл 30 января 1908 года. Жюри приходит к выводу, что компания должна была обеспечить погибшему безопасное место для работы. В обязанности погибшего не входило оценивать безопасность кровли. Погибший не виноват». (Какое утешение!) «Мы также приходим к выводу, что место, где работал погибший, должно было быть должным образом закреплено деревянными стойками» (чего не было сделано на момент аварии), «но мы не находим, что компания была виновата».

Кто же был виноват? Погибший — нет, компания — нет. Я догадался — виновата горная порода. Кто-то в Уилкс-Барре сказал в ответ на мой вопрос: «Эти венгры такие невежественные». Теперь мне все ясно — виновато невежество.

Каждый день на Виски-Хилл проходят похороны, а после похорон — поминки, за которыми следует грандиозная попойка. Виски-Хилл полностью оправдывает свое название, хотя его с тем же успехом можно было бы назвать Пивным холмом. Питейные заведения не просто превосходят по численности церкви; их больше, чем магазинов, школ, церквей, похоронных бюро и угольных терриконов вместе взятых, и человек вполне может заработать себе на жизнь, подбирая пустые пивные бочонки, валяющиеся в оврагах. В ручьях валяется столько пустых бутылок, что они перегораживают течение ручья весной, когда поток становится достаточно сильным, чтобы пробиться сквозь ил и грязь.

В случившемся виноваты невежество и пиво, а также алчность, особенно алчность. В первых двух виноват шахтер, но лишь отчасти. Это невежество является наследием, часто состоянием, проистекающим из того факта, что он находится в чужой стране, к языку которой он глух и нем. Пьянство — это тоже наследие, а зачастую и состояние, обусловленное обстоятельствами, в которых ему приходится жить и работать.

Однако, даже если признать, что он невежественен и невоздержан, здесь, на Виски-Хилл, и на сотнях других холмов никто и не пытается развеять это невежество. Ни его хозяева, ни его священники не делают этого. Его священники, пожалуй, даже больше довольны его невежеством, чем хозяева, ведь для хозяина он может представлять большую ценность, если будет знать больше. Священник же уверен в противоположном результате, по крайней мере для себя самого. Никто на Виски-Хилл не пытается обуздать пьянство, объясняя «ханки» пагубность этого пристрастия для его банковского счета, для его здоровья, для его шансов выйти живым из шахты. Его священник обычно выпивает вволю, и немало лицензий на продажу спиртного в Пенсильвании несут на себе подпись священника в качестве одного из просителей.

Даже те люди, которые жаждут принять законы для ограничения или запрета продажи спиртного, полностью игнорируют просвещение «ханки», хотя он уже является и будет становиться все более значительным фактором в политической и общественной жизни штата.

Алчность, на мой взгляд, представляет собой основной порок во всей истории несчастных случаев на шахтах Пенсильвании. Это алчность, которая считает человеческую жизнь дешевле крепей и полагает, что легче выплатить расходы на похороны, чем содержать школы и платить учителям. Она развращает политиков до такой степени, что развращать, кажется, уже нечего; и если половина обвинений, открыто выдвигаемых газетами в угольных регионах против инспекторов шахт, соответствует действительности, они определенно безнадежно испорчены.

Из тысячи людей, ежегодно гибнущих в антрацитовом регионе, две трети приходятся на одну из трех причин: невежество, невоздержанность и алчность. Поскольку эти причины в значительной степени могли бы быть устранены народом Пенсильвании, отсюда следует, что виноват сам народ.

Двадцать три тысячи жизней были принесены в жертву в угольной промышленности в Соединенных Штатах примерно за десять лет! Прочтите это еще раз! Двадцать три тысячи человек были вынуждены отдать свои жизни ради света, тепла и скорости, которыми мы наслаждались в последние десять лет. Двадцать три тысячи мужчин! Я почти завидую братьям Даниилу и Габриэлю и сестрам Ифигении и Анастасии за время, в которое они жили, когда воды Кокалико вращали их колеса, когда они печатали книги и иллюминировали буквы, когда они могли внести свой вклад в продвижение этого мира вперед, не жертвуя жизнями целой армии людей ради того, что мы называем прогрессом.

Это время никогда не вернется, несмотря на Руссо, Раскина и Толстого; но у нас должно наступить время — и настать как можно скорее, — когда мы сможем делать все то, что делаем сейчас, без подобных жертв. Ничто не стоит того, чтобы его делать, и ничто не стоит того, чтобы им владеть, если только, подобно Конраду Бейселю, у нас нет «нового имени в Господе». Что до меня, то если бы я жил в Пенсильвании, моим девизом был бы не «Фридсам», а «Штрайтсам» — не миротворец, а борец.

XVII ОТ ЛОВЦИНА ДО ГИНЕИ-ХИЛЛ

По обычным железнодорожным меркам вагон был заполнен лишь наполовину, поскольку каждый пассажир являлся счастливым обладателем целого сиденья. Край неохотно то один, то другой из моих попутчиков уступал какому-нибудь новому пассажиру место, дававшее тому некоторую свободу движений для тела; но когда на промежуточной станции в вагон вошла дюжина иностранцев, каждый мужчина и каждая женщина демонстративно передвинулись к самому краю сиденья, преисполненные решимости не позволить никому из чужаков разделить его с ними.

Обычно кондуктор следит за тем, чтобы подобная монополия на привилегии должным образом пресекалась, но на этот раз он извинился за появление иммигрантов, сказав, что вагон для курящих «уже забит до отказа дагами».

Покорно стояли мужчины в проходе, радуясь уже тому, что могут находиться в вагоне, который вез их с места их трудов в далекий город, где их ждали синьора и бамбини. Я уступил место одному из мужчин и на какое-то время задействовал все свои чувства, чтобы по возможности обнаружить причину такого к ним отношения. Я не учуял ни запаха чеснока, ни виски, хотя вскоре завязал разговор со своим соседом и имел прекрасную возможность уловить то или другое.

На нем были синие джинсовые комбинезоны, которые, хотя и не являлись образцом элегантности, безусловно, представляли собой добротную одежду. Стрелок посередине на них не было, зато они были помяты во всех местах. Его руки не были чистыми, хотя на них лежала печать честного труда.

Ни в чем он не отличался от американского рабочего того же класса, за исключением того, что не жевал табак и потому не предавался привычке, обычно сопутствующей этому навыку.

Желая выяснить, насколько велики шансы на разговор на английском языке, я обратился к нему на этом языке, и его ответы на ломаном английском оказались куда интереснее резких «да» или «нет», которые часто получаешь от местного попутчика, которому обычно безразлично, тяготится ли человек свободным временем.

На следующей станции вагон для курящих освободился от излишних пассажиров, и моего соседа вместе со всеми его соотечественниками грубыми жестами загнали туда. Я очень горжусь смелостью, которую проявил, повернувшись на своем сиденье и обратившись к сидевшему позади меня человеку. «Не будете ли вы так любезны объяснить мне, — произнес я нерешительно, — почему вы не захотели поделиться своим сиденьем с одним из тех людей?» Я вполне ожидал услышать в ответ: «Не твое дело», но его суровое лицо на мгновение смягчилось, когда он с повышающейся интонацией ответил: «Даги», после чего снова принял прежний суровый вид.

Этот ответ меня не удовлетворил, о чем я и заявил. Это открыло путь для спора, и беседа вскоре была в самом разгаре.

«Какое вообще право эти даги имеют приезжать в эту страну?» — парировал он, когда я возразил, что эти люди заплатили за проезд и имеют такое же право на место, как и он. Я быстро понял, что ни логика, ни этика не были его сильной стороной, поэтому решил испытать его на знание истории.

«Знаете ли вы, — спросил я, — кто был первым «дагом», приехавшим в эту страну?» На мгновение он задействовал свой мыслительный аппарат, а затем произнес, и я цитирую его слова дословно:

«Полагаю, это был некто по фамилии Макарони, который продавал бананы, когда высадился в Нью-Йорке, и лопотал на какой-то диковинной тарабарщине».

«Нет, — ответил я, — его звали Христофор Колумб, и если бы не тот «даг», вы бы до сих пор оставались не открыты».

Мне стоило больших трудов заставить моего попутчика поверить в то, что в Италии есть города красивее Питтсбурга; но когда я сказал ему, что именно «даг» построил крупнейшую церковь в мире, в нем затронули материалистическую струлку, и он начал слушать меня с уважением.

«Тот самый «даг», который построил эту церковь, ваял столь прекрасные статуи, что всякий раз, когда кто-то желает освободить «заточенное в камне великолепие» (впрочем, Микеланджело я цитировать ему не стал), он вынужден идти смотреть на то, что сделал этот «даг».

«И этот же человек, — продолжал я, — расписал потолок, который является одним из величайших художественных чудес света. Его зовут Микеланджело».

«Я никогда о нем не слышал».

«Я знаю другого «дага», — продолжал я, делая акцент на слове «даг», — который написал картину, за которую даже вы, пожалуй, согласились бы заплатить 500 долларов».

«Я бы на нее взглянул!»

Когда я упомянул Рафаэля и Сикстинскую мадонну, у него действительно возникло смутное представление о том, что я пытаюсь до него донести, поскольку эти имена были ему отчасти знакомы.

Тут он набросился на меня с яростью. «Но вы же не хотите сказать, что эти «даги», которые приезжают сюда, хоть в чем-то похожи на Микеланджело или Рафаэля!» На что я ответил: «Нет, не похожи; но и вы ничем не похожи на Джорджа Вашингтона или Авраама Линкольна». После этого я вернулся к чтению газеты.

Этот человек был заурядным американцем среднего класса, представителем основной массы нашего населения, и он, наряду со многими своими соотечественниками, преступно невежествен в отношении людей, в чьих руках вскоре окажутся его благополучие и беды.

Итальянцев, греков и сирийцев обычно называют классическими прозвищами «даг», «круглоголовый» или «гвинеец», а славян, будь то поляки, сербы, словаки или черногорцы, именуют «хуньяками», «ханки» и «слябами»; и однажды мне довелось услышать, как владелец крупного промышленного предприятия назвал их «боханки». Это был вовсе не невежественный или злобный приятель, который отозвался о евреях — человеке ученом и нашем общем знакомом — следующим образом: «Он вполне приличный жидок».

Я не спорю с тем фактом, что средний американец невежествен в отношении исторического места, которое эти люди занимают среди наций, и великой многовековой борьбы, через которую некоторые из них прошли и продолжают проходить, чтобы сохранить свою самобытность как народа. Однако меня глубоко возмущает то, что практически каждое из применяемых к ним прозвищ является выражением презрения, беглым суждением об их неполноценности. В конце концов, дело даже не в этом заставляет меня поднять за них меч, потому что они должны будут доказать и докажут сами, что они такие же полноценные люди, как и все мы, и что во всем существенном они станут похожи на нас, как только получат те же привилегии, которые были даны нам, пришедшим сюда после того, как первый «даг» проложил путь в эту землю возможностей.

Что действительно тяготит меня и заставляет кричать, так это последствия, проистекающие из упомянутого мной невежества, из-за которого я и ехал в том поезде на Гинею-Хилл.

Гинея-Хилл отличается от Виски-Хилл тем, что носит множество других причудливых названий и там меньше питейных заведений. Пивные бочонки не валяются в таком не живописном беспорядке, а живущие там славяне родом с берегов Адриатики и суровых гор Черногории. Хижины, в которых они живут на Гинею-Хилл, еще хуже жилищ прежних выходцев с севера славянского мира. Мне сказывали, что они были построены около тридцати лет назад, и с тех пор ни одна святотатственная рука не касалась их, чтобы покрасить или изменить их первобытную архитектуру из ящиков из-под бакалеи. Кажется, они погрузились в шахтные отходы, и социологические исследователи, знающие жилищные условия в Пенсильвании, называют их «худшими в штате», — фраза, которая звучала бы весомо благодаря своему смыслу, если бы не была столь привычной, что утратила свою силу.

Обитая в этих убогих хижинах среди чахлых деревьев, листья которых сморщены и почернели от угольной пыли, я обнаружил молодых людей, с которыми прогуливался по оливковым рощам близ Сплита. Эти юноши перевозили меня на лодке через Бока-Которскую бухту, без сомнения, самую великолепную бухту в Южной Европе, и делились со мной сочными инжирами, которые носили за пазухой. Я видел немало людей, с которыми впервые познакомился в глубокой тени Ловчина, исторической горы Черногории, откуда души усодших героев все еще призывают на борьбу с извечным врагом христианства — турком.

Когда я видел этих юношей в последний раз, они были одеты в богато расшитые одежды из красной и белой ткани, их пояса ломились от дорогого оружия старинного образца, а свирепые усы вызывающе топорщились, подобно длинным двусторонним кинжалам. Здесь же, на Гинеи-Хилл, все они носят скромное облачение шахтеров, их усы лишены своей свирепости, оружие исчезло, свою стрельбу они ведут во мраке шахты и редко проливают какую-либо кровь, кроме собственной.

Я отправился на Гинею-Хилл потому, что отчасти несу ответственность за появление там некоторых из этих южных славян. Много лет назад, когда я посетил их горные твердыни, многие из них находились на грани голода. Урожай на их скудных полях погиб; борьба с турком превратилась в бесплодное и неблагодарное занятие; Россия, их союзница и крестная мать их маленького княжества, которая в прошлом отправляла туда излишки имевшихся у нее продуктов питания, сама жила на заемные деньги и подаяния, так что этим воинам не оставалось ничего другого, как голодать или искать работу.

Я предложил князю Николаю разрешить им отправиться в «землю свободных и обитель храбрых». Однако тогда никто из них не захотел покинуть свой скалистый колыбельный дом ради неведомой сказочной страны, лежащей так далеко, и они остались на своих суровых горах, довольствуясь половинным пайком или вовсе без него, ожидая воплощения азиатской мечты России, в которой было завязано их собственное будущее. Японская война и последовавшая за ней русская революция послужили тем толчком, которым орлы взвораживают гнездо, и молодые орлята начали трепетать в экстазе своего первого полета, устремляясь к берегам нашей далекой страны. Четыре или пять тысяч этих храбрецов сменили рукоять меча и приклад ружья на лопату и кирку, а тень возвышающегося Ловчина — на лишенные тени холмы Пенсильвании. Там я и застал их — они добывали уголь столь же мужественно, сколь храбро сражались с турком, но американские хозяева знали их лишь под прозвищами «ханки» или «гвинейцы», и никто не разглядел в их открытых, честных лицах высшую расу, зато каждый унюхивал в них пьяниц, драчунов и поджигателей.

За этим последовали обычные для такого невежества последствия, выразившиеся в том, что к ним стали относиться с такой несправедливостью, которая делает их совершенно неспособными осознать тот факт, что они обрели землю «свободы, равенства и братства». Я проверил почти каждую жалобу, которую они мне высказывали, ибо знаю, как легко впечатлительным людям преувеличивать свои обиды; однако я обнаружил, что они знали лишь примерно о половине того, что претерпели, тогда как вторая половина была милосердно скрыта от них их незнанием языка и обычаев нашей страны.

После дней выплаты жалованья и праздников мировые судьи окрестных городов разыскивают их, чтобы арестовать, и штраф, который им приходится платить, неизменно в два, три, а в некоторых случаях и в десять раз превышает штраф, налагаемый на американских правонарушителей. Пройдя через суды, на фоне которых даже русский военно-полевой суд выглядит вполне прилично, они скорым порядком отправляются в тюрьмы и исправительные дома, и теперь я со всей серьезностью признаюсь, что в качестве чужестранца предпочел бы попасть в руки полиции Москвы или Санкт-Петербурга, нежели стражей порядка в большинстве наших промышленных центров в Пенсильвании и за ее пределами.

Граждане Пенсильвании могут утешаться тем, что суды низшей инстанции в Индиане, Огайо и Иллинойсе относятся к чужестранцам столь же несправедливо, сколь и суды их собственного штата. В одном из городов Огайо есть или был мэр, который, по слухам, зарабатывал по 9 000 долларов в год на штрафах, налагаемых на иностранцев за мелкие правонарушения, обычно за пьянство или драки. Этот изощренный чиновник арестовывал пьяных иноземцев по закону штата, позволявшему штрафовать их на сумму до тридцати долларов, в то время как уроженца этих мест арестовывали по городскому закону и штрафовали на три доллара за его кутеж.

Полиция Индианаполиса арестовала словацкую женщину за чудовищное преступление — собирание угля на путях. В самый холодный день в году ее увезли из дома и от детей в исправительный дом, несмотря на то что она находилась на позднем сроке беременности. Ужасные последствия такого бесчеловечного обращения оказались, разумеется, именно такими, каких и следовало ожидать. Подобные факты побудили граждан организовать Лигу защиты иммигрантов, которая ставит своей задачей следить за тем, чтобы иммигранты не подвергались эксплуатации со стороны судов.

На Гинея-Хилл каждый «круглоголовый», как его обычно называют, презирает суд за его бесцеремонные процедуры и вопиющую нечестность. Презрение судей к иммигранту, равно как и презрение других должностных лиц исполнительной власти, жжет и ранит невыразимо, заставляя людей, которые могли бы стать стойкими, преданными и героическими гражданами, ненавидеть и презирать наши институты. Если в период смут и экономического бедствия они встанут на путь беззакония, в чем я твердо убежден, мы пожнем лишь то, что посеяли. В нашей нынешней истерии по поводу анархии полезно помнить, что она питается несправедливостью, что она не может произрасти — по крайней мере, в здравомыслящих умах, — если нация вершит правосудие беспристрастно, и что она полностью увянет, если мы как народ будем жить хоть на каком-то расстоянии слышимости от горы Синай.

Я не прошу о сентиментальном снисхождении в наших судах к славянскому или итальянскому правонарушителю. Поступайте с ним твердо; наказывайте его, если наказывать необходимо; но пусть с тем, кто крадет угольную шахту, обходятся не мягче, чем с женщиной, подбирающей уголь на путях. Пусть еврейский вор несет наказание, если он украл старое железо у железной дороги; но пусть тот, кто крадет целую железную дорогу, также несет наказание соразмерно масштабу своего преступления.

Я заступался за иноземцев и не перестану заступаться, пока меня не услышат: Во-первых, давайте научимся узнавать их. Народы Черногории, Польши, Венгрии и Италии стоят того, чтобы их узнали. Если борьба за свободу имеет хоть какое-то значение в характере нации, то эти люди обладают характером, ибо их поля орошены кровью мучеников. Там, где в Венгрии мак цветет ярче всего, или в Италии инжир наиболее сладок, простой народ пролил свою кровь героически.

Помимо этого знания, которое, если бы и не сделало для нас ничего больше, по крайней мере расширило бы наш умственный кругозор, я прошу о заурядном, фундаментальном правосудии; не только ради чужестранца, но и ради нас самих. Я прошу и буду продолжать просить о правосудии — правосудии, которое является наименьшим, если не наибольшим из того, что мы способны им дать. В настоящее время я не прошу — ибо не могу этого ожидать — того просвещенного правосудия, которое есть любовь, самый божественный человеческий дар. Я прошу о самом простом, обыкновенном, повседневном правосудии.

«Как хотите, чтобы» с вашими собственными правонарушителями поступали, так и вы поступайте с чужеземцем. Это столь же далеко от Золотого правила, сколь Гинея-Хилл — от Ловчина; но это максимум того, чего мы можем ожидать, хотя и не максимум того, о чем нам следовало бы просить.

Не в ста милях от Гинея-Хилл, в молодежной христианской ассоциации Хазлтона, я хочу показать вам, что просвещенное правосудие может сделать для «круглоголового». Я спустился с Холма разочарованным и печальным и, заглянув в офис того довольно примечательного здания Молодежной христианской ассоциации, увидел человека со щеткой для пыли и метлой, расхаживающего с присущей горцам грациозной поступью. «Это Габриэль — не архангел, но все же ангел», — сказал мне мистер Хилл, секретарь. «Пройдите от чердака до подвала, и вы не найдете ни пыли, ни беспорядка. Мальчишки, этот бич Молодежной христианской ассоциации, одновременно боятся его и любят. Не представляю, как бы мы обходились без Габриэля».

«Поцелуй меня в щеку, Габриэль, и пожелай мне добра». И Габриэль поцеловал меня в щеку и пожелал мне добра, точно так же, как бывало в его черногорском доме, когда сородич встречался с сородичем на тропе войны, сражаясь с их извечным врагом — турком. Теперь из пояса Габриэля не торчало никакого оружия, его одежда была безупречно американской, его некогда свирепые усы пали под ножницами американского цирюльника, а полем его битвы было это великолепно оборудованное здание. По должности он был уборщиком; но он также являлся самозванным и благотворным диктатором, которого боялись все злодеи и нарушители правил и которого любили все, кто был способен оценить безупречно содержащееся здание.

«Вы должны увидеть его комнату», — сказал добродушный секретарь с озорным огоньком в глазах, и мы последовали за Габриэлем на самый верхний этаж. Он отворил дверь своей комнаты с простительной гордостью, ибо князь Николай, правитель его страны, чью спальню я видел и в тронном зале которого удостаивался аудиенции, не может похвастаться столь аккуратным, чистым или пышно украшенным помещением. Помимо удобной мебели, не имеющей себе равных на родине Габриэля, стены украшали картины, отражавшие преобладающие американские вкусы. На комоде лежали целлулоидные туалетные принадлежности, а множество книг и газет выдавали то, как этот уборщик проводит свое свободное время.

Лицо Габриэля сияло от гордости, и мое — тоже; к моей гордости примешивалось и то приятное чувство, выразить которое я не мог иначе, как попросив о еще одном братском поцелуе, который он отвесил мне с громким чмоканьем. Когда мы вернулись в вестибюль, я окинул взглядом группу собравшихся там людей, чтобы поприветствовать меня, и мне пришлось поломать голову, чтобы определить национальность каждого. Я заглянул в лицо одного молодого человека, настоящего великана, и, прежде чем он успел раскрыть рот, сказал: «Вы — дариец». «Да, да, — ответил он, — из Рагузы».

Я снова вгляделся в его глубокие глаза и тонко очерченные черты лица. Да, это был тот самый тип людей, которых видишь под полуразрушенными портиками старинных палаццо, где юноши играют на тамбурице, а молодые девушки слушают их из-за зарешеченных окон; где старики видят сны о Рагузанской республике и ее ушедшей славе, когда она соперничала с Венецией в морском могуществе, хотя так и не сравнялась с ней по влиянию. Ныне она переживает медленную и преданную забвению смерть под сенью пальмовых деревьев, в то время как ее сыны-воины, голубая кровь Далмации, отправлены добывать уголь в Пенсильванию, а ее менестрели-гусляры услаждают музыкой гуляк на Кони-Айленде.

Какой прекрасный образец прислала нам Рагуза! Спросите о нем секретаря, и он скажет вам, что он разумен, чистоплотен, воздержан и бережлив; однако в Пенсильвании он всего лишь «ханки». Другие члены Молодежной христианской ассоциации неохотно видят его с собой на площадке для спортивного зала, а для большинства американцев он — лишь нежелательный иммигрант из Южной Европы, нечто внушающее страх.

«Я итальянец», — с большой гордостью заявляет следующий мужчина, пожимающий мне руку, и, вглядываясь в его лицо, я с сомнением спрашиваю: «Из Италии?», поскольку в его чертах угадываются славянские линии. «Из Триеста», — добавляет он.

Ах! Теперь мне всё понятно. Именно там встречаются и борются итальянец, славянин и немeц, как и положено всем добрым австрийцам; ибо каждая раса претендует на превосходство над другими, а в большинстве из них течет кровь всех трех рас.

«Вы обязательно должны прийти посмотреть на мой детский сад и мою церковь». Я обещаю; ведь он играет весьма важную роль в искуплении Маленькой Италии. Следующий мужчина — словерец из окрестностей Аграма, следующий — словак, затем поляк и, «наконец, но не в последнюю очередь», чех. Все они собрались здесь, под спасительным крылом этого архангела Габриэля, уборщика Молодежной христианской ассоциации и самозванного, благожелательного диктатора и хранителя мира. Он поддерживает мир, выдворяя физически нарушителей или неугодных посетителей — задачу, для которой он отлично подходит. Один из его предков бросился в гущу турецких врагов, стащил великолепного пашу с коня и перенес его через разделявшее их пространство под градом пуль, одна из которых поразила его самого. Он рухнул под своей ношей; но, быстро оправившись на ногах, крепко ухватил пашу за горло одной рукой, выхватил другой пистолет и в мгновение ока убедил высокопоставленного пленника взвалить его себе на спину. Влекомый таким образом турецким офицером, он прискакал в лагерь и преподнес свой трофей командиру со словами: «Вот какого прекрасного коня я привел вам, мой капитан», — после чего упал без чувств на землю.

Здание, за которым присматривает его потомок Габриэль, защищено не хуже крепости. Этот храбрец боится всего лишь двух вещей. Первая — это паровой котел, обеспечивающий здание теплом. Пар — неведомая сила на его родине, куда еще не ступала нога даже огненного коня; поэтому, как бы ни инструктировали Габриэля, как бы ни успокаивали его, при каждом бульканье и шипении пара он бежит спасаться бегством; и по сей день клапаны, винты, колеса и радиаторы остаются для него пугающими загадками.

Второй страх Габриэля — женщины. Не то чтобы он их не любил; напротив, вам следовало бы видеть его лицо, сияющее от удовольствия, когда женщина смотрит на него, и все же «трепет охватывает его, как и жителей Филистимских», и он возвращается к своей работе словно побитый врагом, совершенно обескураженный и растерянный.

При правильном использовании и разумном руководстве такие люди, как Габриэль, могут стать силой в нашей среде. Над различными национальностями Южной Европы, ныне прибывающими сюда в огромных количествах, такие люди способны оказывать влияние, возможно, более действенное для дела мира во всем мире, чем Гаагский трибунал.

Девять человек девяти национальностей пожали друг другу руки в вестибюле Молодежной христианской ассоциации в Хазлтоне, штат Пенсильвания, образовав круговую цепь, подобную той, которую замыкали древние славянские герои, когда клялись в верности старому Душану. Так мы поклялись в верности этой новой стране, призывая друг друга к терпению, справедливости и любви.

Уезжая из Хазлтона, я услышал вопрос от одного из его жителей: «Что сделают эти иностранцы с Америкой, когда получат власть?»

Мой ответ был таков: «Они помогут вам спасти ее или помогут вам уничтожить ее. В значительной степени от вас самих зависит, станут ли они «закваской» или «динамитом»».

P. S. Габриэль уехал из Хазлтона. Теперь он в Нью-Йорке, является ценным сотрудником иммиграционного отдела пресвитерианской церкви, и говорят, что этот черногорец — «закваска», а не «динамит».

XVIII ЕВРЕЙ И ХРИСТИАНИН

Из всех животных человек является самым жестоким. Естествоиспытатели до сих пор не пришли к единому мнению относительно причины его жестокости, но каковой бы она ни была, он редко останавливался, чтобы задать себе вопрос о ее истоках. Он ненавидит, разит и убивает просто потому, что ненавидит.

Правда, исторические зверства человека скрыты под покровом того, что он называет патриотизмом или сохранением расы; но если бы среднего человека спросили о причине его собственной необузданной ненависти к другим расам, он не смог бы дать разумного ответа.

То, что расовая ненависть является первобытной страстью, несомненно верно; то, что она кажется неискоренимой, также верно, ибо ее не стерли ни образование, ни религия; более того, как ни странно, обе они, судя по всему, лишь усилили ее. Даже религия Иисуса Христа, чьим главным стремлением было разрушение племенных предрассудков и расовой ненависти, не только не достигла своей цели, но в своем историческом проявлении во многих случаях усугубила их.

Каковой бы ни была причина — будь то старый племенной дух, этнический мотив или противоборствующие религиозные догматы; что бы ни претерпела та или иная раса и по какой бы причине, еврейский народ пострадал по всем причинам, страдал повсюду, страдал долго и до сих пор не видит конца своим страданиям нигде.

Нет ни одной страны, где евреи присутствовали бы в сколько-нибудь значительных количествах, где они не претерпевали бы и не претерпевают гонения в настоящее время. Сегодня нет ни одной страны, про которую мы могли бы сказать, что причины, приведшие к их преследованиям, устранены.

Это в такой же степени справедливо для Германии, как и для России, и в такой же степени справедливо для Соединенных Штатов, как и для Австро-Венгрии.

Каждый непредубежденный еврей понимает это, и потому предпочитает не говорить об этом и не слушать разговоров на эту тему.

Каждый непредубежденный нееврей понимает это, хотя, пожалуй, и не пожелал бы признаться в этом даже самому себе.

Несомненно, у столь универсального отношения должны быть причины, и прежде чем применять какое-либо лекарство, необходимо проанализировать болезнь.

Во-первых: евреям удавалось поддерживать племенной дух в те периоды, когда он разрушался вокруг них повсеместно. Необходимая для этого цепкость и крайне изоляционистские методы перекрывали любые пути социального сближения и вызывали подозрения у их соседей. Будь то египтяне, ассирийцы, римляне, греки, славяне или тевтоны, соседи ненавидели евреев за то, что те держались обособленно.

Чувство превосходства, испытываемое евреем, вскоре выродилось в презрение к нееврею и подпитывалось тем фактом, что масса людей, с которыми он входил в соприкосновение, стояла ниже его в культурном отношении — используя это слово в самом широком смысле.

Еврей умел читать и писать тогда, когда его соседи-неевреи не знали алфавита.

Нееврей поклонялся деревяшкам и камням, священникам и Папе Римскому, в то время как еврей держал голову прямо и с покрытой головой пребывал даже в присутствии Иеговы.

Люди, добровольно исключившие себя из нееврейского общества, в конце концов оказались отгорожены от него законом, и когда их хозяева сравнялись с ними, а в некоторых отношениях и превзошли их, путь к сближению оказался наглухо перекрыт; так что теперь отвращение нееврея к еврею укоренилось и кажется почти неискоренимым, как бы еврей ни старался освободиться от него.

Во-вторых: религиозные предрассудки являются еще одним жизненно важным фактором, ведущим к этой антипатии между евреем и неевреем, хотя и не единственным. Они проявились рано в некоторых текстах Нового Завета, усилились по мере того, как церковь начала затмевать синагогу, достигли пика во времена крестовых походов и по сей день остаются действенной силой среди простого народа во всем мире.

Миф о том, что евреи использовали кровь детей неевреев для своего праздника Пасхи, получил распространение очень рано, и это в сочетании с тем фактом, что данный период совпадает с годовщиной распятия и воскресения Христа, издавна делало пасхальное время порой жестоких расправ над евреями.

В действительности Церковь никогда не была полностью невиновна в этих фанатичных вспышках насилия, хотя верно и то, что церковные иерархи во все времена пытались защитить еврейских жертв. Однако в большинстве случаев они не предпринимали попыток потушить пожар до тех пор, пока он не разгорался вовсю, и следовательно, опаздывали.

И все же я твердо убежден, что одними лишь религиозными предрассудками нельзя объяснить это чувство, поскольку оно одинаково присуще как религиозным, так и нерелигиозным людям; среди тех, кто совершенно равнодушен к тому факту, что жил Иисус, и имеет лишь смутный и далекий интерес к Его распятию.

Покойный профессор Гарвардского университета Натаниэл С. Шейлер, один из самых широких умом наблюдателей, после исчерпывающего изучения этого вопроса приходит к следующим выводам.[1]

«Большинство тех, кто помогал мне в этом исследовании, отмечают, что при контакте с типичными представителями еврейского народа в ходе общения возникает особое и своеобразное состояние ума. Они осознают, что это чувство отличается от того, которое они испытывают при встрече с людьми собственной расы; но, как и следовало ожидать, нет четкого согласия относительно точной природы этого впечатления.

Насколько мне удалось выяснить, это состояние носит эмоциональный и инстинктивный характер, будучи по сути тем же самым, которое всегда возбуждается при контакте представителей разных рас. Для подкрепления и объяснения этой примитивной эмоции предпринимаются естественные попытки обнаружить в соседе какие-то особенности внешности или поведения. Относительно того, каковы эти идиосинкразии, существуют значительные расхождения во мнениях. Большинство наблюдателей сходятся на том, что евреи не отвечают соответствующим настроем на приветствие, которое те им посылают; они согласны также с тем, что в еврее обычно ощущается алчность, ощущение присутствия поиска немедленной выгоды, стремления тотчас извлечь из ситуации какую-то выгоду, которая не раскрывается сразу, сколь бы очевидной она ни была для собеседника его собственной расы. Некоторые заявляли, что неприязнь проистекает из ощущения, что сосед-еврей умнее их самих, обладает более острым умом и разумом, в большей степени нацеленным на извлечение выгоды. Другие утверждают, что израильский дух откликается на приветствие незнакомца гораздо быстрее, чем арийский, и это знакомство навязывается до такой степени, что порождает неприязнь.

Эта последняя черта, отмеченная в феномене контактов израэлитов и арийцев, представляется мне весьма важной, особенно поскольку она согласуется с моим собственным опытом и с наблюдениями, сделанными задолго до того, как я начал разрабатывать и критиковать теории на эту тему. Будучи одним из деканов Гарвардского университета, я в течение десяти лет находился в положении, когда мне приходилось год за годом встречать множество молодых евреев. С самого начала мне было очевидно, что эти юноши обычно реагируют на мое приветствие быстрее, чем люди моей собственной расы, и гораздо быстрее угадывают мое душевное состояние и действуют сообразно ему. Они на самом деле настолько быстры, что часто оказываются там, куда я, со своим более медлительным складом, только собираюсь прийти, прежде чем я действительно окажусь там. Это порой могло бы казаться раздражающим и даже самонадеянным, если бы не представляло для меня интереса с расовой точки зрения. Для тех же, кто никоим образом не озабочен подобными вопросами, эта расторопность естественным образом вызывает раздражение, особенно когда движение затрагивает не только ум, но и чувства.

Все мы знаем, как неприятно, когда сосед обращается к нам с каким-то эмоциональным откликом еще до того, как мы готовы растрогаться, и как верна подобная побудительная нота иссушению тех родников, которые иначе могли бы обильно забилть. В нашей медлительной арийской манере мы требуем подготовительного процесса со стороны ближнего, который хотел бы успешно воззвать к нашим эмоциям. Наши ораторы знают это и обеспечивают пространные введения к своим трогательным пассажам; никто не осмеливается на манер еврейского пророка предполагать, что его слушатели пробудятся от одного лишь крика.

В наблюдениях, проведенных для меня молодыми людьми, студентами Гарвардского колледжа и, таким образом, находившимися у меня на глазах, если можно так выразиться, я нахожу подтверждение гипотезы о том, что значительная часть трудностей социального контакта между этими различными людьми проистекает из различия в том, как работают их умы при сближении. Печальным фактом является то, что последняя волна антисемитизма, та, которая привела к подобию преследований в Германии и к мерзости дела Дрейфуса во Франции, перекинулась через Атлантику и в значительной степени затронула социальное положение евреев в Соединенных Штатах. Они стали нежелательными гостями в клубах и отелях; их дочерей перестали принимать в определенные частные школы; и самыми разными способами несчастным людям дали почувствовать древнее бремя так, как они не испытывали этого в данной стране прежде.

На долю студентов-евреев выпала некоторая доля этого возрождения неприязни, хотя и не самая тяжелая. Тридцать лет назад, когда евреи начали составлять заметный элемент среди студентов этого университета, не было никаких признаков неприязни к ним. Они занимали свои места среди товарищей без всякого упоминания их расы; последнее, во всяком случае, насколько я мог заметить, оставалось совершенно незамеченным. Вслед за последней европейской эпидемией ненависти к израэлитам среди этой массы студентов развилась явная неприязнь к своим соученикам этой национальности. Это чувство отнюдь не всеобщее и не сильное; оно осуждается большинством лидеров общественного мнения среди этих молодых людей; тем не менее, оно достаточно заметно и пробуждает глубокое сожаление у всех тех, кто любит вселенские и человеческие мотивы, столь долго вдохновлявшие это учебное заведение. Один из моих помощников в стремлении найти причину такого состояния ума подытожил свои тонкие наблюдения утверждением, что когда кто-то обращался к еврею по-доброму, «этот парень садился тебе на шею».

Я согласен практически со всем, что говорит профессор Шейлер, но я уверен, что есть два факта, на которые он обращает недостаточно внимания. Во-первых: антисемитские настроения были привнесены в Гарвард на волне, пришедшей из Франции во время процесса Дрейфуса. Это важно, поскольку доказывает мою мысль о том, что расовые антипатии заразны, и не имеет значения, проистекает ли это заражение из этичного или неэтичного источника.

Психологический закон этого явления лежит в ныне довольно хорошо изученной области «толпы» и представляет собой распространенное явление, от которого приходится страдать многим расам.

Второй момент, отмеченный профессором Шейлером, касается еврейского ума. Тот быстрый отклик, который дают евреи и который так неприятен гоям, конечно же, не был неприятен Иегове; ибо, если верить Священному Писанию, Он часто беседовал с ними и делал быстрый еврейский ум проводником Своей мысли.

Это качество еврейского ума заставило Амоса услышать раскаты голоса Господа в уединенной пустыне; оно заставило Исайю услышать призыв Иеговы среди шума уличного движения Иерусалима и донесло до слуха Павла небесный голос на дороге в Дамаск.

Это же качество еврейского ума выдает его «стремление к немедленной выгоде» и объясняет отвращение, которое испытывают друзья профессора Шейлера, а также американцы как в академических кругах, так и за их пределами.

По моему мнению, разница между евреем и другими торгующими народами во многом заключается в том, что еврей не умеет так хорошо скрывать свое стремление к извлечению выгоды. Оно написано на его подвижном лице, выражается в пожатии плеч и обращенных кверху ладонях.

По этой причине еврей не преуспевает в тех видах бизнеса, которые требуют сокрытия их коммерческой составляющей. Из него получается плохой агент по страхованию жизни, поскольку здесь нужно брать на себя роль благодетеля; также из него не получается хорошего агента по продаже книг, ибо в этой работе нужно казаться бескорыстно заинтересованным в судьбе всей семьи или же продавать книгу как великое одолжение нескольким образованным людям в общине.

Хотя еврей, особенно в Америке, становится довольно ловким игроком в азартные игры, он плохой соперник для гоя в игре в покер, и еще долгое время ему придется держаться в стороне от тех игр, где успех определяется надеваемой маской; точно так же, как ему придется продолжать вести бизнес в сфере лома черных металлов, а не железных дорог, в ломбардах, а не в политике.

Основываясь на своем опыте общения с еврейскими торговцами в Америке, я убежден, что чувство немедленной выгоды присутствует в умозаключениях гоя ничуть не меньше, чем у еврея, и что гой далеко не всегда полностью его скрывает.

Существует по крайней мере одна сфера, от которой еврей ограждает свой бизнес гораздо тщательнее, чем его конкурент-гой, и эта сфера — религия.

Мне еще не доводилось видеть еврейские сборники гимнов, пестрящие рекламой, как это бывает у некоторых общин гоев, и хотя еврей является прямым потомком тех торговцев, которых Иисус изгнал из храма, ему удалось сохранить свою синагогу гораздо более свободной от коммерциализации, чем его критикессы сохранили свои церкви.

В великие и торжественные моменты жизни он далеко не так практичен, как нас пытаются уверить юмористические газеты. При рождении ребенка, на свадебном пиру и у одра смерти он проявляет свой природный идеализм: он дает, прощает и забывает.

Все это не столь справедливо в отношении других торгующих народов, в особенности американцев. Следующий пример, возможно, не является типичным и не доказывает правило; несомненно, его приписали бы еврею, если бы он не произошел в университетском городке, где я живу и где все торговцы одеждой являются гоями, если не христианами.

Один из них был внезапно увезен в далекий город для операции по поводу аппендицита, и на следующий день в местной газете появилось следующее объявление:

«Я отправился в Рочестер, штат Миннесота, чтобы мне вырезали аппендикс. Это будет грандиозное иссечение [cut], но оно не идет ни в какое сравнение с тем снижением цен [cut], которое я устраиваю на одежду в своем магазине на углу X и Y улиц».

После операции, пока этот человек балансировал между неизведанными мирами, появилось второе объявление.

«Мне приходится жарковато отлеживать койку в этой больнице; но это ничто по сравнению с тем, как жарко придется моим конкурентам, когда они попытаются перебить мои цены на одежду в моем магазине на углу X и Y улиц».

Мои читатели согласятся со мной, что это «переплюнуло евреев».

Вопрос о деловых стандартах — это совсем другое дело, и его я намерен обсудить в другой главе.

Я не ставил перед собой задачу выступать в роли апологета еврея или какой-либо из групп, о которых пишу. Я охотно признаю, что в евреях есть неприятные качества, которые в некоторой степени объясняют вызываемые ими предрассудки.

На первом месте, полагаю, стоит тот тип, который при своем наиболее ярком проявлении склонен производить неприятное и несимпатичное впечатление.

У многих из них бросаются в глаза нарушения хорошего вкуса в одежде; но дело здесь скорее в манере носить эту одежду, чем в самой одежде. Она обычно соответствует требованиям моды и не во всем более эксцентрична, чем та, которую носят многие гои. Страсть к показухе в той или иной степени свойственна как евреям, так и гоям; однако она более заметна среди еврейских женщин, поскольку они не умеют скрывать свои чувства так же хорошо, как женщины-гойки.

Еврейская женщина, которая «состоялась» в жизни и знает об этом, хочет, чтобы весь мир тоже об этом знал; в то время как женщина-гойка, особенно американка, носит свое первое привезенное из-за границы платье и бриллианты так, будто ее пеленки были сшиты в Париже, а ее самые первые детские булавочки инкрустированы драгоценными камнями.

Еще более очевидна определенная заносчивость — крайне раздражающая черта, особенно для народа, которому в значительной степени должно быть присуще смирение. Еврей замечает это в своем соплеменнике, если не в самом себе, и никто не осуждает это сильнее его.

Он называет это еврейской хуцпой, еврейской «наглостью», и это, пожалуй, одна из главных причин воздвигаемых против него социальных барьеров. Она встречается и у еврейского нищего, и у еврейского миллионера.

Это древний грех, ибо давным-давно «отучнел Иешурун, и стал упрямиться». Именно это качество толкает многих выдающихся евреев на неблаговидные поступки, такие как протесты против рождественских утренников в государственных школах; резолюция, принятая недавней конференцией раввинов о том, что Америка не является христианской страной, и прочие столь же необдуманные действия.

У этого явления тоже есть свои причины, которые обнаруживаются у многих народов, внезапно освобожденных от ограничений и наделенных социальными и политическими правами.

Чтобы подвести читателя к своей главной теме — отношению еврея к христианину, — я добросовестно попытался проанализировать причины, препятствующие социальному контакту между евреем и гоем.

Существуют реальные антагонизмы, проистекающие из особенностей еврейского ума и привычек, которые представляют собой историческое наследие и не могут быть легко преодолены; однако именно они часто делали для христианина столь сложной задачей стремление быть истинным христианином по отношению к своему соседу-еврею.

Существуют и другие барьеры, и они кроются, во-первых, в историческом развитии иудаизма и, во-вторых, в природе и содержании исторического христианства.

Еврейство неоднородно по своему культурному развитию. Существуют ортодоксальные евреи, погруженные в каббалистическую мистику, которые не продвинулись ни на дюйм по пути прогресса; для которых не только каждое слово, написанное в законе Моисея, имеет божественное происхождение и божественный смысл, но для которых каждое слово имеет столько же значений, сколько в нем букв, точек и черточек. На этих евреях до сих пор закованы все оковы легализма, и для них традиция и откровение суть одно и то же.

Существуют менее ортодоксальные евреи, которые продвинулись вперед настолько, насколько их повел за собой философ Мендельсон век назад.

Существуют евреи-националисты, к которым манит Сион и которые слышат голос пророка, призывающий их «овладеть землей» и обещающий, что «искупленные Господом вернутся и придут на Сион с песнями и вечной радостью на головах», и тогда «печаль и воздыхание убегут».

Существуют современные евреи, оставившие закон и предписания, субботу и новомесячия, для которых реформированная синагога является лишь связующим звеном с историческим прошлым.

Существуют евреи-рационалисты, для которых Карл Маркс — это Мессия, а социалистическое содружество — Иерусалим; и есть просто евреи, которые едят кошерную пищу, потому что она им нравится, для которых Маммона — Мессия, а их бизнес — Святая святых.

Ни для кого из них христианство в своем историческом развитии не представляет особой привлекательности: во-первых, потому что переход в христианство означает отделение от нации; ибо сколь ни разнородны евреи в своем культурном развитии, столь же однородны они в своем расовом самосознании. Это нечто такое, что не поддается анализу; это сильнейший пример расовой сплоченности, который мы имеем. Люди, потерявшие национальное единство, широко разошедшиеся в религиозных убеждениях и обрядовых предписаниях, отстоящие друг от друга в культуре так же далеко, как грек от варвара, все еще едины как раса, и анафема тому, кто разрывает эту расовую связь. Неважно, делается ли это ради спасения от преследований, ради получения выгод или из глубоких убеждений, — для его собратьев-евреев это всегда вероотступничество.