«Рост английской конституции с древнейших времен»

И что же теперь сделало современное законодательство для того, чтобы избавиться от всех этих крючкотворческих ухищрений и вернуть нас к более простым доктринам наших предков? Парламент по-прежнему созывается указом суверена; в устоявшиеся времена никакой иной способ его сбора не может быть столь же удобным. Но если вновь наступят времена революций, мы, осуществляющие даже свои революции на основе прецедентов, вероятно, чему-то научимся из революционных прецедентов 1399, 1660 и 1688 годов. В каждом последующем случае тонкость была на градус менее тонкой, чем в предыдущем. Сословия королевства, низложившие Ричарда, были превращены в парламент Генриха посредством прозрачной фикции рассылки указов, за которыми не следовали и не могли следовать никакие реальные выборы. Конвент, который призвал или избрал Карла Второго, действительно превратил сам себя в парламент, но сочли необходимым, чтобы его акты были подтверждены другим парламентом. Акты Конвента 1688 года, как сочли, не нуждались ни в каком подобном подтверждении. каждое из этих различий знаменует собой этап возвращения к доктрине здравого смысла: хотя во все обычные времена удобно, чтобы парламент созывался указом суверена, тем не менее своим подлинным бытием и неотъемлемыми полномочиями парламент обязан не этому созыву, а выбору народа. Что касается другого конца доктрины юристов — вывода о том, что парламент ipso facto распускается в связи с кончиной короны, — от него более рациональное законодательство освободило нас полностью. Хотя современных парламентов больше не призывают избирать королей, опыт и здравый смысл научили нас, что время смены суверена — это как раз то время, когда Великий совет нации должен находиться в полном расцвете сил и деятельности. Согласно статуту, принятому всего несколькими годами позже постановки вопроса о том, истекли или не истекли полномочия парламента Вильгельма и Марии в связи со смертью Марии, все подобные тонкости были сметены. Отныне сочли столь необходимым, чтобы у нового суверена был парламент, готовый действовать вместе с ним, что законом стало следующее правило: парламент, существовавший в момент кончины короны, продолжает существовать в течение шести месяцев, если только он не будет распущен новым сувереном особо. Более поздний статут пошел еще дальше и постановил, что если кончина короны произойдет в течение короткого промежутка времени, когда никакого парламента не существует, то последний парламент ipso facto возрождается и продолжает существовать, если только не будет распущен во второй раз, еще в течение шести месяцев. Таким образом, событие, которое извращенной изобретательностью юристов наделялось силой уничтожать парламент, мудростью более позднего законодательства было наделено силой призывать парламент к бытию. Наконец, в наши дни все следы суеверий юристов были сметены, и кончина короны теперь никоим образом не влияет на срок полномочий существующего парламента (24). Воистину это тот случай, когда буква убивает, а дух животворит. Доктрина, выведенная неопровержимой логикой из совершенно никчемной посылки, была отброшена в сторону ради веления здравого смысла. Мы усвоили, что момент, когда государство лишилось головы, — это последний момент, который нам следует выбирать для того, чтобы лишить его еще и тела.

Вот вам примечательный пример того, как новейшее законодательство Англии возвращается к принципам самого раннего. Вот пункт, в котором одиннадцатый век и девятнадцатый единодушны и в котором к причудливым сомнениям четырнадцатого и семнадцатого веков больше не прислушиваются. Возьмем другой пример. В старой тевтонской конституции, точно так же как и в старой римской конституции, обширные участки земли были собственностью государства: ager publicus в Риме, фолкленд в Англии. По мере роста королевской власти, по мере того как короля все более и более начинали рассматривать как олицетворение нации, народная земля все больше и больше начиналась восприниматься как земля короля, и фолкленд в наших староанглийских грамотах постепенно превратился в Terra Regis в «Книге Страшного суда» (25). Подобно другим изменениям подобного рода, нормандское завоювание лишь усилило и привело к полному осуществлению тенденцию, которая уже действовала; но нет никаких сомнений в том, что вплоть до нормандского завоевания король по меньшей мере проходил через процедуру консультаций со своими витанами, прежде чем отчуждать землю народа в собственность отдельного лица, — выражаясь по-староанглийски, прежде чем превратить фолкленд в букленд (26). После нормандского завоевания мы больше ничего не слышим о земле народа; она стала землей короля, которой можно распоряжаться в соответствии с личным желанием короля. От дней первого Вильгельма до дней Третьего землей, которая когда-то была землей народа, распоряжались без каких-либо ссылок на волю народа. При совестливом короле она могла использоваться для реальной службы государству или дароваться в качестве награды действительно верным слугам государства. При несовестливом короле она могла разбазариваться направо и налево среди его приспешников или фавориток (27). Теперь эта несправедливость тоже искуплена. Обычай, столь же сильный, как и закон, требует теперь, чтобы в начале каждого нового царствования суверен — не в качестве акта милости, а в качестве акта справедливости — возвращал нации землю, которую нация утратила столь давно. Королевские домены теперь передаются для распоряжения ими подобно другим доходам государства, с тем чтобы парламент распределял их для государственной службы (28). Иными словами, народ отвоевал свое собственное; узурпация времен чужеземного правления была сметена. В этом случае мы также вернулись к здравым принципам наших предков; Terra Regis нормандца вновь стала фолклендом времен нашей ранней свободы.

Я приведу другой случай — случай, в котором возвращение от фантазий юристов к здравому смыслу древности явно пошло на пользу, если не абстракции, именуемой Короной, то, во всяком случае, ее персональному держателю. Пока фолкленд оставался землей народа, пока наша монархия сохраняла свой древний выборный характер, король, как и любой другой человек, мог наследовать, покупать, завещать или иным образом распоряжаться землями, которые составляли его частную собственность в такой же мере, в какой земли других людей были их собственностью. У нас есть завещания нескольких наших ранних королей, которые показывают, что король в этом отношении был столь же свободен, как и любой другой человек (29). Но по мере того как укоренялась юридическая фикция наследственного права, по мере того как укоренялась и другая юридическая фикция, согласно которой земли народа находились в личном распоряжении короля, возникла третья фикция, в соответствии с которой личность и должность короля сливались воедино настолько неразрывно, что любые частные владения, которыми король владел до своего вступления на престол, ipso facto становились неотъемлемой частью королевского домена. Пока Корона оставалась выборной должностью, несправедливость такого правила была бы очевидной; сразу стало бы понятно, что оно столь же неразумно, как если бы считалось, что частные владения епископа должны сливаться с владениями его кафедры. Пока не было никакой уверенности в том, что дети или другие наследники правящего короля когда-либо унаследуют его корону, было бы верхом несправедливости лишать их таким образом их естественного наследства. Избрание короля влекло бы за собой конфискацию его частного имущества. Но когда корона стала считаться наследственной, а фолкленд стал считаться Terra Regis, это затруднение перестало ощущаться. Старший сын обеспечивался своим правом наследования короны, а право распоряжаться коронными землями по своему усмотрению давало королю средство обеспечить младших детей. И тем не менее эта доктрина оставалась столь же неразумной; это была доктрина, не основанная ни на каких принципах ни естественной справедливости, ни древнего права; это был простой вывод, который постепенно вырос из чисто произвольных теорий о полномочиях и прерогативах короля. И по мере того как старое положение дел постепенно возвращалось, по мере того как люди начинали чувствовать, что домены Короны не являются частным владением правящего короля, а представляют собой истинное владение народа — то есть по мере того, как Terra Regis снова возвращалась к своему старому состоянию фолкленда, — стало казаться неразумным отлучать суверена от естественного права, принадлежавшего каждому из его подданных. Земля, которую, выражаясь мягчайшим образом, король держал в доверительном управлении для общей службы нации, теперь снова использовалась по своему прямому назначению. Поэтому было разумно, чтобы ограничение, принадлежавшее прошлому состоянию дел, было сметено, и чтобы суверены, отказавшиеся от узурпированной власти, которой они никогда не должны были обладать, были восстановлены в пользовании естественным правом, которое никогда не должно было у них отбираться. Подобно тому как наш нынешний суверен во многих других отношениях занимает место Альфреда, а не тех Ричардов и Генрихов более поздних времен, она снова обладает правом, которым обладал Альфред, — правом приобретать частную собственность и распоряжаться ею, как любой другой член нации (30).

Эти примеры, я надеюсь, достаточны для доказательства моей правоты. В каждом из них современное законодательство смело произвольные выводы юристов и вернулось к тем более простым принципам, подвергать сомнению которые не приходило в голову неискушенной мудрости наших предков. Я легко мог бы сделать этот список намного длиннее. Каждый акт, ограничивший произвольную прерогативу Короны, каждый акт, который обеспечил или увеличил либо полномочия парламента, либо свободу подданного, был возвращением — порой к букве, всегда к духу — нашего раннего закона. Но я подробно остановлюсь лишь на одном пункте, наиболее важном из всех, и пункте, в котором мы на первый взгляд можем казаться не приблизившимися, а еще дальше ушедшими от принципов ранних времен. Я имею в виду престолонаследие. Корона в древности, как я уже говорил, была выборной. Ни один человек не имел права стать королем до тех пор, пока не был призван на королевскую должность выбором Собрания нации. Ни один человек фактически не был королем до тех пор, пока не был допущен к королевской должности посвящением Церкви. Доктрины о том, что король никогда не умирает, что трон никогда не может быть вакантным, что не может быть никакого интеррегнума, что царствование следующего наследника начинается в тот самый момент, когда заканчивается царствование его предшественника, — все это фикции более поздних времен. Никаких признаков таких доктрин нельзя обнаружить ни в какие времена ранее восшествия на престол Эдуарда Первого (31). Сильное предпочтение, которое в ранние времена оказывалось членам королевского рода, прежде всего природному сыну коронованного короля (32), постепенно переросло под влиянием факторов, окончательно закрепленных нормандским завоеванием, в доктрину абсолютного наследственного права. Эта доктрина росла вместе с общим ростом королевской власти; она росла по мере того, как люди постепенно начинали смотреть на царскую власть как на владение, удерживаемое отдельным человеком для собственной выгоды, а не как на должность, даруемую народом во имя общего блага королевства. Может показаться, что по крайней мере в этом отношении мы не продвинулись вперед, а скорее отступили назад. Ибо ничто не является более достоверным, чем то, что теперь корона является более строгим и несомненным образом наследственной, чем это было во времена норманнов, анжуйцев или Тюдоров. Но небольшое размышление покажет, что и в этом случае мы не отступили назад, а продвинулись вперед. Иными словами, мы продвинулись вперед, отступив назад — отступив назад в данном случае не к букве, но несомненно к духу ранних времен. Теперь корона является более несомненно наследственной, чем в пятнадцатом или шестнадцатом веке; но это происходит потому, что теперь она наследственна по закону, потому что ее полномочия четко определены законом. Воля народа, источник всякого закона и всякой власти, проявилась не в старой форме личного избрания короля при каждой вакансии трона, а посредством столь же законного осуществления национальной воли, которая сочла за благо передать корону по энтейлу конкретной семье.

Именно в царствование нашего последнего выборного короля корона впервые стала наследственной по закону. Эта доктрина может показаться поразительной, но именно к ней неизбежно приведет беспристрастное изучение нашей истории. Мало что может быть более забавным, чем то обращение, которому подверглась наша со стороны чисто юридических авторов. Есть что-то почти жалостное в запинках и спотыканиях такого автора, как Блэкстон, который не способен постичь, что его юридическая фикция наследственного права была чем-то меньшим, чем вечная истина, и тем не менее на каждом шагу сталкивающийся с событиями, которые показывали, что в ранние времена все подобные фикции были абсолютно неизвестны (33). В ранние времена король не просто избирался, но он проходил через двукратные выборы. Я уже говорил, что религиозный характер, которым большинство наций сочли за благо наделеть своих королей, принял в Англии, как и в большинстве других христианских земель, форму церковного посвящения в королевскую должность. Эту форму мы сохраняем и поныне; но в современные времена она стала простой формой, церемониалом, несомненно впечатляющим и поучительным, но все же простым церемониалом, который не дает коронованному королю никаких полномочий, которыми он в равной степени не обладал бы и будучи некоронованным. Смерть прежнего короля тотчас же вводит его преемника в обладание каждым королевским правом и полномочием; его коронация никоим образом не добавляет ничего к его законной власти, сколь бы многое она ни добавляла к его личной ответственности перед Богом и его народом. Но так было далеко не всегда в прежние времена. Выбор национального Собрания давал избранному таким образом королю исключительное право стать королем, но он еще не делал его королем. Король-элект был подобен епископу-электу. Рекомендация Короны, выборы капитула и подтверждение архиепископа дают определенному человеку исключительное право на определенную кафедру, но лишь чисто религиозный обряд посвящения делает его фактическим епископом этой кафедры (34). Так было в древности и с королем. Выбор витанов делал его королем-электом, но лишь церковное коронование и помазание делали его королем. И эта церковная церемония подразумевала дополнительные выборы. Будучи уже избран на гражданскую должность Нацией в ее гражданском качестве, он вновь избирался Церковью — то есть Нацией в ее религиозном качестве, духовенством и народом, собравшимися в церкви, где должен был совершиться обряд коронования (35). Эти вторые церковные выборы всегда должны были быть простой формальностью, поскольку выбор нации был уже сделан до того, как начиналась церковная церемония. Но церковные выборы пережили гражданские. Положение дел, о котором юристы мечтают с самого начала, — это закон строгого наследственного престолонаступления, нарушаемый случайными прерываниями. Эти прерывания, которые в глазах истории являются просто проявлением древнего права, в глазах юристов суть лишь революции или узурпации. Но это положение дел — состояние, при котором фиксированное правило иногда нарушалось, о котором Блэкстон мечтает применительно к X и XI векам, — действительно существовало с XIII века и далее. Начиная с восшествия на престол Эдуарда Первого, первого короля, правившего до своей коронации, наследственное преемство стало практическим правилом. Сын или даже внук покойного короля (36) обычно признавался само собой разумеющимся образом, безо всякого подобия того, что можно было бы справедливо назвать выборами. Но право парламента определять порядок престолонаследия осуществлялось постоянно, и время от времени мы натыкаемся на признаки, показывающие, что древнее представление об избрании еще более популярного толка не полностью изгладилось из умов людей. Два короля были формально низложены, и при низложении второго корона перешла, как это могло случиться в древние времена, к ветви королевского рода, которая не была ближайшей по прямой линии преемственности. Три короля Ланкастерской династии правили по вескому парламентскому праву, и доктрина неотъемлемого наследственного права — доктрина о том, что в определенной линии преемственности заключено некое достоинство, которое сама власть парламента не может отменить, — была впервые выдвинута в качестве формального обоснования претензий Йоркской династии (37). Эти претензии поистине не могли быть формально обоснованы ничем, кроме самой раболепной доктрины божественного права, однако дело Йоркской династии опиралось вовсе не на подобную доктрину. Пространный список бабушек и прабабушек, который был предъявлен для доказательства того, что Генрих Пятый был узурпатором, никогда бы не был услышан, если бы правительство Генриха Шестого не стало совершенно непопулярным, в то время как Ричард, герцог Йоркский, был самым любимым человеком своего времени. Ричард принял парламентский компромисс, что, разумеется, подразумевало право парламента решать этот вопрос. Генрих должен был сохранить корону пожизненно, а Ричард должен был вытеснить сына Генриха в качестве наследника престола. Иными словами, согласно обычаю, распространенному в Германии, хотя и редкому в Англии, Ричард был избран на вакантное место на троне, которое еще не освободилось (38). Герцог Ричард пал при Уэйкфилде; в йоркистском прочтении закона корона была немедленно конфискована у Генриха, и Эдуард, наследник Йорков, добился признания своих претензий посредством демонстрации народного избрания, возвращающего нас к гораздо более ранним временам. Претензии Ричарда Третьего, как бы мы к ним ни относились по иным соображениям, были признаны подобным же образом посредством того, что имело по меньшей мере видимость народного Собрания (39). Короче говоря, хотя наследственный принцип теперь прочно укоренился, хотя споры между претендентами на корону были главным образом спорами о праве преемства, память о тех днях, когда корона была поистине даром народа, не полностью стерлась в народной памяти.

Последним королем, который мог предъявить хотя бы тень претензии на то, что он был избран голосом народа под небесным сводом, был не кто иной, как Ричард Третий. Последним королем, который мог предъявить лучшие претензии на то, что был избран тем же голосом под сводами Вестминстерского аббатства, был не кто иной, как Генрих Восьмой. Вплоть до его времени старая церковная форма избрания короля сохранялась в коронационной службе, и было вполне в его духе издать congé d'élire для собственных выборов. Проект коронации Генриха сохранился написанным его собственной рукой, и, хотя он содержит сильное утверждение его наследственного права, в нем также содержится четкое положение о его избрании народом в древней форме (40). Претензии Генриха были абсолютно весомыми, поскольку парламент его отцовского царствования провозгласил, что корона должна пребывать за Генрихом Седьмым и наследниками его тела (41). Но именно в его случае наследственные и парламентские права были подкреплены древним обрядом церковного избрания в последний раз в нашей истории. Его преемник избирался уже не столь явно. Это происходило, пожалуй, и по той причине, что в его случае эта форма была излишней в особенности. Ибо право Эдуарда Шестого унаследовать престол от своего отца находилось вне всяких сомнений. Посредством осуществления парламентской власти, которую мы вполне можем счесть странной, но которая тем не менее была законной, Генриху было доверено право завещать и передавать корону по энтейлу так, как он сочтет нужным. Этим правом он воспользовался в интересах собственных детей в порядке очередности, а в случае их отсутствия и прекращения их потомства — в пользу потомства своей младшей сестры (42). Эдуард, Мария, Елизавета поэтому правили на абсолютно законном основании в силу воли их отца. Минутное размышление покажет, что Мария и Елизавета обе не могли править законно согласно любой доктрине наследственного преемства. Ни при какой теории, католической или протестантской, обе не могли быть законными дочерьми Генриха. Парламент действительно объявил обеих незаконнорожденными; при любой теории одна или другая должна была быть таковой (43). Но каждая правила по совершенно законному титулу согласно положениям акта, который уполномочивал их отца урегулировать престолонаследие по своему усмотрению. Пока правила Елизавета, сколь бы божественной ни казалась она в собственном лице, по крайней мере не считалось, что у кого-либо еще есть божественное право наследовать ей. Доктрина, вошедшая в моду при ее преемниках, в ее дни рассматривалась как государственная измена (44). Елизавета знала, где кроется ее сила, а Стюарты знали, где кроется их сила, каковой бы она ни была. В глазах закона первый Стюарт был узурпатором; он занял корону вопреки все еще действовавшему Акту парламента, хотя вскоре он добился принятия нового акта, чтобы затушевать свою узурпацию (45). Нет никаких сомнений в том, что после смерти Елизаветы законное право на корону принадлежало дому Саффолков, потомкам младшей сестры Генриха Марии. Но обстоятельства того времени были неблагоприятны для их претензий; по молчаливому соглашению, политически удобному, но совершенно противоречившему действующему закону, корона тихо и незаметно перешла к королю Шотландии, потомку старшей сестры Генриха Маргариты. Она не была названа в энтейле Генриха; следовательно, ее потомки, будучи линейными наследниками Вильгельма и Сердика, не имели никаких законных прав на корону, кроме тех, что давал им Акт парламента, принятый уже после того, как Яков вступил во владение. Поэтому они были вынуждены, подобно йоркистам в более ранние времена, слепить теорию божественного права наследственного преемства, чтобы оправдать захват трона, не имевший под собой никаких оправданий в английском законе (46).

В один памятный день королю из династии Стюартов напомнили, что английский король получает свое право на царствование от воли английского народа. Что бы еще мы ни говорили о природе или действиях трибунала, перед которым предстал Карл Первый, он лишь утверждал древний закон Англии, когда заявлял, как «Карл Стюарт был допущен королем Англии и в этом качестве наделен ограниченной властью править посредством и в соответствии с законами страны, а не иначе». Он лишь утверждал принцип, который применялся в подходящих случаях на протяжении девятисот лет, когда говорил своему узнику, что «все его предшественники и он сам подотчетны общинам Англии». Забыв о судьбе Сигеберта и Этельреда, Эдуарда и Ричарда, Карл рискнул запросить прецеденты и заявил своим судьям, что «королевство Англии является наследственным, а не преемственным» (47). Спустя некоторое время чуждая династия сошла со сцены в тот великий день, когда английский народ в последний раз воспользовался своим древним правом низложения и избрания королей. Конвент, о котором мы столь часто говорили, то великое Собрание, неправильное в глазах юристов, но по сути тем более законное, что никакой королевский указ не созывал его, отбросил все фантазии и тонкости, провозгласив, что трон вакантен. Подлинное Собрание нации вновь проявило свою величайшую власть и избрало Вильгельма Оранского, точно так же как шестьсот лет назад другое Собрание нации избрало Гарольда, сына Годвина. Круг замкнулся, и английский народ вновь отвоевал права, которые их отцы принесли с собой из своего старого дома по ту сторону моря. И было вполне закономерно, что их выбор вернулся к тем родственным землям и что новый Вильгельм пересек море, чтобы спустя столько веков исправить несправедливости, от которых Англия пострадала из-за его тезки. И теперь, под правлением выборного короля, Англия наконец смогла позволить себе сделать свою корону строго и навсегда наследственной. Акт об урегулировании, как всем нам известно, передал корону по энтейлу курфюрстине Софии и ее наследникам (48). Поэтому никакие короли никогда не правили по лучмо праву, чем те, кто в силу этого акта был призван к правлению прямым действием закона. Они истинные короли — Cyningas в самом древнем смысле, — чья власть проистекает непосредственно из воли нации. В существующем состоянии наших институтов наследственный характер нашей современной королевской власти не является отступлением от древних принципов; он, по сути, позволяет нам более полно применить их в ином обличье. На ранней стадии развития ни одна форма правления не является столь естественной, как та, которую мы находим у наших предков. Чувство, которое не было сентиментальным всецело, требовало, чтобы король при всех обычных обстоятельствах был потомком прежних королей. Но осознание того, что правитель нуждается в некоторых личных качествах, требовало, чтобы выборщики обладали правом свободного выбора внутри королевского рода. В те дни, когда короли управляли в такой же мере, в какой царствовали, подобный выбор, сделанный с некоторым учетом личных качеств избранного короля, был лучшим средством обеспечения свободы и хорошего правления. При режиме конвенциональной конституции, когда короли царствуют, но не управляют, когда в Палате общин открыто заявляют, что именно к этой Палате перешли полномочия по управлению (49), цели, которые некогда лучше всего достигались превращением королевской власти в выборную, теперь лучше всего достигаются превращением королевской власти в наследственную. Как говорил спартанский царь: уменьшением полномочий короны ее обладание стало более прочным (50). Такая политическая система, как наша, была бы несовместима с выборной королевской властью. Выборному королю нельзя было бы доверить просто царствовать; он непременно стал бы править или пытаться править. Нам не нужно предполагать, что он станет пытаться совершать какие-либо нарушения писаного закона. Но те полномочия, которые писаный закон связывает с короной, он непременно попытался бы осуществлять в соответствии со своими личными взглядами на то, что правильно и целесообразно. И он, безусловно, был бы в этом прав. Ибо личный выбор определенного человека на роль короля по всякому разумному рассуждению должен был бы подразумевать, что он лично годен для дела управления. Он был бы пожизненным президентом или премьер-министром, сместить которого с должности не было бы никаких иных средств, кроме как посредством самого крайнего и самого необычного применения полномочий парламента. Существуют такие состояния общества, при которых выборная монархия является лучшим видом правления, чем республика или наследственная монархия. Но в нынешних обстоятельствах цивилизованных государств Европы и Америки выбор лежит между наследственной монархией и республикой. Обстоятельства нашей истории сделали нас наследственной монархией, точно так же как обстоятельства истории Швейцарии сделали эту страну федеративной республикой. И никакой здравомыслящий человек не станет пытаться нарушить институт, который, подобно другим английским институтам, вырос потому, в нем была нужда (51). Наша неписаная конституция, которая дает нам наследственного суверена, но требует, чтобы его правительство управлялось министрами, практически избираемыми Палатой общин, на деле достигает тех же целей, к которым стремились посредством выборной королевской власти наших предков. Наша система дает государству личного главу, личное воплощение национального бытия, которое привлекает к себе те чувства личного почтения и личного долга, которые значительной части человечества трудно признать должными по отношению к более абстрактным идеям закона и республики. И когда обязанности конституционной монархии выполняются так, как наш собственный опыт подсказывает нам, что они могут выполняться, пробуждаемое чувство есть нечто большее, чем просто сентиментальность; это рациональное чувство искреннего личного уважения. Но сколь бы сильно наследственная королевская власть наших новейших времен ни отличалась по внешнему виду от наследственной королевской власти наших древнейших времен, обе они имеют точки сходства, которые отсутствуют у королевской власти в той форме, которую она принимала в эпохи между ними. В нашей самой ранней и в нашей самой поздней системах король существует ради народа; в промежуточные времена порой казалось, что народ существовал ради короля. В нашей самой ранней и в нашей самой поздней системах король облечен должностью, обязанности которой должны выполняться во имя общего блага всех. В промежуточные времена порой казалось, будто король был сделан господином владения, которым надлежало наслаждаться ради его личного удовольствия и выгоды. В промежуточные времена мы постоянно слышим о правах и полномочиях короны как о чем-то отдельном от общих прав народа и почти враждебном им. В наши самые ранние и наши самые поздние времена права короны и права народа едины, ибо признается, что полномочия короны должны осуществляться на благо народа по совету и с согласия народа или его представителей. Не предаваясь никаким утопическим мечтам, не рисуя в своем воображении Англию тысячелетней давности в качестве земного рая, голос трезвой истории несомненно учит нас, что те далекие времена действительно имеют очень много общего с нашими, очень многое из того, в чем мы действительно ближе к ним, чем к эпохам, которые при простом подсчете лет гораздо менее удалены от нас. Так круг замкнулся, дни иноземного правления стерты, и Англия снова стала Англией. Наш нынешний суверен царствует по столь же вескому праву, как Альфред или Гарольд, ибо она царствует по тому же праву, по какому царствовали они, — по воле народа, воплощенной в Акте парламента, который сделал корону Альфреда и Гарольда наследственной в роду ее предков. И, царствуя по тому же праву, по какому царствовали они, она царствует также ради тех же целей — ради общего блага нации, главой которой ее сделал закон. И мы не можем пожелать ее королевству ничего лучшего, кроме как чтобы корону, которую она столь законно удерживает, которую она столь достойно носила среди двух поколений своего народа, она продолжала бы носить, подобно древнему Нестору, среди заслуженной любви третьего (52).

ПРИМЕЧАНИЯ.

ГЛАВА I.

(1) То, что я говорю об Ури и других демократических кантонах, не должно быть истолковано неверно, будто я полностью принимаю ныне развенчанные мечты о том, что вальдштедты, или Лесные кантоны, имели какое-то особое происхождение и особую независимость, отличные от остальной Германии. Исследования современных ученых показали не только то, что Лесные кантоны были членами империи подобно своим соседям, но и то, что различные мелкие господа, духовные и светские, обладали в них различными правами. Обретение ими полной независимости, даже их освобождение от других господ и возвышение до состояния Reichsunmittelbarkeit, или непосредственной зависимости от империи, было делом времени. Так, сам Ури или его часть были пожалованы в 853 году Людовиком Германиком женскому монастырю (Фраумюнстер) в Цюрихе, и лишь в 1231 году была формально признана его независимость от любого господина, кроме императора. Но всеобщее верховенство империи никоим образом не вмешивалось во внутреннее устройство какого-либо округа, города или княжества; такое вмешательство не подразумевалось с необходимостью даже при подчинении какому-нибудь промежуточному господину. Правление женского монастыря, в особенности, должно было быть весьма мягким. И с самых ранних времен мы находим как жителей Ури в целом, так и жителей отдельных частей округа (Gemeinden, общины или приходы), о которых говорится как о сообществах, способных действовать совместно и даже вести переговоры с теми, кто претендовал на роль их господ («Nos inhabitantes Uroniam» фигурируют в акте 955 года как способные заключать соглашение с должностным лицом цюрихского аббатства). Все это вовсе не является уникальным для Лесных кантонов; это не более чем то, что мы находим повсюду; уникальным является то, что в то время как повсюду старые местные общины постепенно вымирали, в Лесных кантонах они жили и процветали, приобретая новые права и полномочия, пока не выросли в абсолютно независимые республики. Поэтому я считаю себя вправе говорить о демократии Ури как об исконной. Она не является исконной в своем полностью развитом виде, но этот полностью развитый вид шаг за шагом вырос из более ранних форм, которые являются строго исконными и общими для всей тевтонской расы.

О ранней истории демократических кантонов — теме, которая не была понята более основательно ни одна другая, — я не могу указать ни одного заслуживающего доверия труда на английском языке. Среди трудов швейцарских ученых, скрытых по большей части от читателей из других стран в недоступных трудах местных обществ, существует обширная литература по этому предмету, владеть которой в полном объеме я вовсе не претендую. Но я могу сослаться на «Эссе о состоянии лиц и положении земель в стране Ури в XIII веке» барона Фредерика де Жанжина-ла-Сарраз в Archiv für schweizerische Geschichte, i. 17; на исследование д-ра И. Р. Буркхардта «Исследования о первом населении альпийского региона» в том же сборнике, iv. 3; на ранние главы великого труда Блюнчли «История швейцарского союзного права» (Цюрих, 1849) и работы Блюмера «Государственно-правовая история швейцарских демократий» (Санкт-Галлен, 1850); на труды д-ра Альфонса Хубера «Лесные кантоны» (Инсбрук, 1861) и д-ра Вильгельма Вишера «Сказание об освобождении Лесных кантонов» (Лейпциг, 1867). Д-р Г. фон Либенау в работе «Сказание о Теле к 1230 году» придерживается собственной линии. Результаты всего исследования можно найти в наиболее доступной форме в книге М. Альберта Рилье «Истоки Швейцарской Конфедерации» (Женева и Базель, 1868).

(2) Отдельных швейцарских наемников несомненно все еще можно встретить в иностранных армиях, во что Италия несколько лет назад обошлась дорогой ценой. Но Федеральная конституция 1848 года полностью уничтожила систему военных капитуляций, которые некогда публично заключались кантонами.

(3) См. Иоганнес фон Мюллер, «История швейцарской конфедерации», кн. v, гл. 1 (т. XVI, с. 25 его «Собрания сочинений», Штутгарт и Тюбинген, 1832, и примечание в т. XXII, с. 14; или французский перевод, т. VIII, с. 35: Париж и Женева, 1840). Описание в «Хронике» Петермана Эттерлина, с. 204 (Базель, 1752), стоит процитировать в оригинале. «Dann do der Hertzog von Burgunn gesach den züg den berg ab züchen, schein die sunn gerad in sy, und glitzet als wie ein spiegel, des gelichen lüyet das horn von Ury, auch die harschorne von Lutzern, und was ein sölich toffen, das des Hertzogen von Burgunn lüt ein grusen darab entpfiengent, und trattent hinder sich».

(4) Магистраты ехали верхом, когда я присутствовал на ландсгемайнде 1863 и 1864 годов. Я надеюсь, что столь добрый обычай не канул в лету.

(5) О характере и положении Фокиона см. Грот, xi. 382, xii. 481; а по общему вопросу о предполагаемом непостоянстве афинского народа см. iv. 496.

(6) Несколько лет назад я проанализировал все выборы в Бундесрат, или Исполнительный совет, в Швейцарии и обнаружил, что за восемь лет лишь дважды случалось, чтобы член Совета, добивавшийся переизбрания, не сумел его получить. Поэтому я считаю, что был прав, поздравляя члена Федерального совета, с которым имел удовольствие встретиться в прошлом году, с тем, что он является членом самого стабильного правительства в Европе.

(7) При так называемой Гельветической республике 1798 года кантоны перестали быть суверенными государствами и превратились в простые подразделения, подобные графствам или департаментам. Одно из первых положений этой конституции отменяет древние демократии Лесных кантонов. «Форма правления, даже если она должна быть изменена, во всяком случае должна быть представительной демократией». (См. текст у Блюнчли, ii. 305). «Представительная демократия», навязанная таким образом этим древним республикам лжедемократами Парижа, была призвана исключить чистую демократию Афин и Ури.

Федеративная система была в некотором роде восстановлена Актом о медиации (Vermittlungsakte) Наполеона Бонапарта, когда тот был Первым консулом в 1803 году. См. текст у Блюнчли, ii. 322.

(8) Аппенцелль, хотя его история долгое время была связана с историей конфедератов, фактически не был принят в качестве кантона до декабря 1513 года, являясь самым младшим из тринадцати кантонов, составлявших Конфедерацию вплоть до 1798 года. См. Цельвегер, «История аппенцелльского народа», ii. 366, и текст в его «Документах», ii, часть 2, с. 481, или в более старой «Аппенцелльской хронике» Вальзера (Санкт-Галлен, 1740), 410, и акт в его «Приложении», с. 18. Фронтиспис этого тома содержит живописное изображение ландсгемайнде. В 1597 году кантон был разделен на два полукантона — протестантский Аусер-Роден и католический Иннер-Роден. См. Цельвегер, iii, часть 2, с. 160; Вальзер, 553.

(9) Вооруженные собрания см. «Норманнское завоевание», ii. 331.

(10) Мне, пожалуй, едва ли нужно настаивать на этом пункте после отсылок, данных в моем первом примечании; но я считаю постоянно необходимым пояснять, что не существует никакой швейцарской нации в каком-либо ином, кроме политического, смысле. Кантоны были просто членами империи, которые постепенно завоевали большую независимость, нежели их собратья. И Лесные кантоны, и немецкоязычные швейцарцы в целом даже не образуют отдельной части немецкой нации; они просто три поселения алеманнов, точно так же как три подразделения Линкольншира — это три поселения англов.

(11) Самый ранний известный мне случай использования слова Englaland содержится в Договоре с Олафом и Юстином в 991 году. Его первое использование в английских «Хрониках» относится к 1014 году. См. «Норманнское завоевание», i. 78, 276, 605, 629. Самое древнее известное мне использование названия «Йоркшир» (Eoforwicscír) встречается в «Хрониках» под 1065 годом. См. «Норманнское завоевание», ii. 478. Дейра, разумеется, столь же стара, как каламбур Григория Великого.

(12) Реальная история английских приходов еще ждет своего написания. Я убежден, что обнаружится гораздо больше общего между ними и континентальными общинами (Gemeinden), чем может показаться на первый взгляд. Некоторые намеки можно найти в небольшой брошюре, которая попалась мне недавно на глаза, под названием «Приход в истории».

(13) Природа демократии изложена Периклом в «Надгробной речи», Фукидид, ii. 37: ὄνομα μὲν διὰ τὸ μὴ ἐς ὀλίγους ἀλλ' ἐς πλείονας οἰκεῖν δημοκρατία κέκληται· μέτεστι δὲ κατὰ μὲν τοὺς νόμους πρὸς τὰ ἴδια διάφορα πᾶσι τὸ ἴσον, κατὰ δὲ τὴν ἀξίωσιν ὡς ἕκαστος ἐν τῷ εὐδοκιμεῖ. Еще яснее она изложена Афинагором Сиракузским, vi. 39, где функции различных классов в демократии четко разграничены: ἐγὼ δέ φημι πρῶτα μὲν δῆμον ξύμπαν ὠνομάσθαι, ὀλιγαρχίαν δὲ μέρος, ἔπειτα φύλακας μὲν ἀρίστους εἶναι χρημάτων τοὺς πλουσίους, βουλεῦσαι δ' ἂν βέλτιστα τοὺς ξυνετοὺς, κρῖναι δ' ἂν ἀκούσαντας ἄριστα τοὺς πολλοὺς, καὶ ταῦτα ὁμοίως καὶ κατὰ μέρη καὶ ξύμπαντα ἐν δημοκρατίᾳ ἰσομοιρεῖν. Здесь четкая сфера отводится как богатству, так и особой проницательности. Почти такое же разделение проводится писателем, которого по сравнению с ними можно назвать аристократическим. Исократ (Ареопаг. 29) считает, что управление общественными делами должно находиться непосредственно в руках людей богатых и имеющих досуг, которые должны действовать как слуги народа, причем сам народ является их господином — или, как он не колеблется сказать, тираном — с полными полномочиями вознаграждения и наказания: ἐκεῖνοι διεγνωκότες ἦσαν ὅτι δεῖ τὸν μὲν δῆμον ὥσπερ τύραννον καθιστάναι τὰς ἀρχὰς καὶ κολάζειν τοὺς ἐξαμαρτάνοντας καὶ κρίνειν περὶ τῶν ἀμφισβητουμένων, τοὺς δὲ σχολὴν ἄγειν δυναμένους καὶ βίον ἱκανὸν κεκτημένους ἐπιμελεῖσθαι τῶν κοινῶν ὥσπερ οἰκέτας, καὶ δικαίους μὲν γενομένους ἐπαινεῖσθαι καὶ στέργειν ταύτῃ τῇ τιμῇ, κακῶς δὲ διοικήσαντας μηδεμιᾶς συγγνώμης τυγχάνειν, ἀλλὰ ταῖς μεγίσταις ζημίαις περιπίπτειν. Это он в другом месте (Панафин. 166) называет демократией с примесью аристократии, а не олигархией (τὴν δημοκρατίαν τὴν ἀριστοκρατίᾳ μεμιγμένην).

Неблагоприятный смысл, часто придаваемый слову «демократия», когда он не проистекает из простого невежества, вероятно, происходит от использования этого слова Аристотелем. Он выделяет (Политика, iii. 7) три законные формы правления: царскую власть (βασιλεία), аристократию (ἀριστοκρατία) и то, что он называет особо политейей, или республикой. Из них он выводит три искажения: тиранию, олигархию и демократию (τυραννίς, ὀλιγαρχία, δημοκρατία), определяя демократию как правление, осуществляемое в особых интересах бедных (πρὸς τὸ συμφέρον τὸ τῶν ἀπόρων). В этом сказывается некоторое презрение философа ко всякому народному правлению, и несомненно то, что манера речи Аристотеля не совпадает с той, что принята у греческих историков. Полибий, подобно Геродоту и Фукидиду, использует слово «демократия» в старом почтенном смысле и берет (ii. 38) в качестве своего особого типа демократии конституцию Ахейского союза, в которой определенно присутствовал сильный элемент практической аристократии (см. «История федеративного правления», гл. v): ἰσηγορίας καὶ παρృσίας καὶ καθόλου δημοκρατίας ἀληθινῆς σύστημα καὶ προαίρεσιν εἰλικρινεστέραν οὐκ ἂν εὕροι τις τῆς παρὰ τοῖς Ἀχαιοῖς ὑπαρχούσης. Короче говоря, то, что Аристотель называет политейей, Полибий называет демократией; то, что Аристотель называет демократией, Полибий называет охлократией.

(14) Отсюда следует, что когда коммуна Флоренции лишила избирательных прав все знатные семейства, она утратила право называться демократией. См. описание принятия Ордонанса правосудия у Сисмонди (Sismondi, Républiques Italiennes, iv. 65); Chroniche di Giovanni Villani, viii. 1.

(15) О рабстве в Англии см. «Норманнское завоевание» (Norman Conquest, i. 81, 333, 368, 432, iv. 385). Более подробные сведения см. в книге Кембла «Саксы в Англии» (Kemble’s Saxons in England, i. 185); Цёпфл (Zöpfl, Geschichte der deutschen Rechtsinstitute, 62). Три сословия — нобилей, свободных общинников и рабов — лучше всего охарактеризованы в «Житии святого Лебуина» (Pertz, ii. 361): «Sunt denique ibi, qui illorum lingua edlingi, sunt qui frilingi, sunt qui lassi dicuntur, quod in Latina sonat lingua, nobiles, ingenuiles, atque serviles».

(16) О войте-теоу (wite-þeow), рабе, обращенном в рабство за преступления, см.: Kemble, Saxons in England, i. 200. Он неоднократно упоминается в законах Ине (24, 48, 54), где, как это принято в законах Уэссекса, проводится различие между английским и валлийским войте-теоу. Второй источник содержит положение на случай, если новообращенный в рабство теоу будет обвинен в преступлении, совершенном до его осуждения в рабство.

(17) Я хотел бы оставить детали восточных дел востоковедам. Однако в Ветхом Завете есть несколько мест, где мы видим нечто очень похожее на народное собрание, сочетающееся с различиями в ранге среди его членов и с верховенством единого вождя над всеми.

(18) Илиада, xx. 4.

Ζεὺς δὲ Θέμιστα κέλευσε θεοὺς ἀγορήνδε καλέσσαι

Κρατὸς ἄπ' Οὐλύμπω πολυπτύχου· ἡ δ’ ἄρα πάντη

Φοιτήσασα κέλευσε Διὸς πρὸς δῶμα νέεσθαι.

Οὔτε τις οὖν Ποταμῶν ἀπέην, νόσφ' Ὠκεανοῖο,

Οὔτ' ἄρα Νυμφάων ταί τ' ἄλσεα καλὰ νέμονται,

Καὶ πηγὰς ποταμῶν, καὶ πίσεα ποιήεντα.

(19) Помимо присутствия нимф в божественном Микель-гемоте (Mycel Gemót), можно было бы сказать и о важном положении Геры, Афины и других женских членов внутреннего совета.

(20) Собрание смертных подробно описано во второй книге «Илиады» и, по сути, подразумевается уже в самом начале первой книги.

(21) Мы слышим одобрение собрания в i. 23 и ii. 333, а также в собрании троянцев в xviii. 313.

(22) Относительно всей природы гомеровской агоры (ἀγορή) см.: Gladstone’s Homer and the Homeric Age, iii. 14. По моему мнению, мистер Гладстон понял дух старого греческого устройства гораздо лучше, чем мистер Грот.

(23) Нет никакой необходимости вдаваться в спекуляции относительно ранней римской конституции, происхождения различия между отцами (patres) и плебсом (plebs) или любых других вопросов, по которым среди ученых бушевали споры. Эти три элемента выделяются в любой версии, как легендарной, так и исторической. У Ливия (i. 8) Ромул сначала собирает свое народное собрание, а затем выбирает сенат. А в гл. 26 мы видим недвусмысленное обращение царя — точнее, магистратов, действующих по его полномочиям, — к собранию, которое, какова бы ни была его структура, является более народным, чем сенат.

(24) Едва ли нужно показывать, как римские консулы просто заняли место царей. Возможно, как полагают некоторые, эта революция передала в руки патрициев больше власти, чем прежде, но во всяком случае сенат и собрание продолжают функционировать точно так же, как и раньше.

(25) Тацит, «О происхождении германцев и местоположении Германии» (de Moribus Germaniæ, гл. 7–13):

(26) «Царей они выбирают по знатности, вождей — за доблесть. Но и цари обладают не безграничной или неограниченной властью, а вожди предводительствуют скорее примером, нежели повелением: если они решительны, если заметны, если действуют впереди боевого строя, они пользуются общим уважением... По меньшим делам советуются вожди, по большим — все; однако так, что дела, решение которых принадлежит простому народу, предварительно обсуждаются вождями... По знаку толпы они рассаживаются в полном вооружении. Жрецы, которым тогда дано право и принуждать к порядку, приказывают соблюдать тишину. Затем слово предоставляется царю или вождю — в зависимости от возраста каждого, знатности, боевой славы и красноречия, — и они убеждают скорее авторитетом, нежели властью приказывать. Если мнение не нравится, толпа выражает недовольство ропотом; если же нравится, то стучат копьями. Самый почетный вид одобрения — хвала оружием. На народном собрании дозволено также предъявлять обвинения и требовать смертной казни... На тех же собраниях выбирают и вождей, которые вершит суд по пагам и деревням. Каждому из них даются в помощь сто спутников из простого народа как совет и авторитет. Впрочем, ничего ни публичного, ни частного они не делают без оружия».

(27) В качестве комментария см.: Zöpfl, Geschichte der deutschen Rechtsinstitute, p. 94. См. также: Allen, Royal Prerogative, 12, 162.

(28) См. «Норманнское завоевание», i. 95. Первобытная конституция дольше всего продержалась на другом конце империи — в Фризии. См.: Eichhorn, Deutsche Staats-und Rechtsgeschichte, ii. 265, iii. 158; Zöpfl, Geschichte der deutschen Rechtsquellen, p. 154.

(29) Тὰ ἀρχαῖα ἤθη κρατείτω — это церковная максима; если понимать ее правильно, она столь же справедлива и в политике.

(30) См. мои статьи «О происхождении английской нации» («the Origin of the English Nation») и «О предполагаемом сохранении римской цивилизации в Англии» («the Alleged Permanence of Roman Civilization in England») в «Macmillan’s Magazine», 1870.

(31) См. у Шмида (Schmid, Gesetze der Angel-Sachsen) значение слов «wealh» и «wylne». Ерл (Earle, Philology of the English Tongue, 318). О том, что английские переселенцы привезли с собой своих женщин, см.: Historical Essays, p. 36.

(32) Об эрлах (Eorlas) и керлах (Ceorlas) я писал в «Истории норманнского завоевания», i. 80. См. оба слова у Шмида и приведенные там ссылки.

(33) О баронах Аттингхаузена см.: Blumer, Staats- und Rechtsgeschichte der schweizerischen Demokratien, i. 122, 214, 272.

(34) Я не могу сейчас с ходу назвать источник этого любопытного и, вероятно, мифического обычая, но в любом случае он одинаково хорош в качестве иллюстрации.

(35) Этот обычай описан Диодором (i. 70). Жрец сначала перечислял добрые дела царя и приписывал ему всевозможные добродетели; затем он призывал проклятие за все совершенное неправедно, освобождая царя от всякой вины и моля о том, чтобы месть пала на его министров, которые подсказали дурное (τὸ τελευταῖον ὑπὲρ τῶν ἀγνοουμένων ἀρὰν ἐποιεῖτο, τὸν μὲν βασιλέα τῶν ἐγκλημάτων ἐξαιρούμενος, εἰς δὲ τοὺς ὑπηρετοῦντας καὶ διδάξαντας τὰ φαῦλα καὶ τὴν βλαβὴν καὶ τὴν τιμωρίαν ἀξιῶν ἀποσκῆψαι). Он завершал речь моральным и религиозным наставлением.

(36) Тацит (Germ. 25) отличает «те племена, которые управляются царями» («eæ gentes quæ regnantur») от остальных. А в главе 43 он говорит об «уважении к царям» («erga Reges obsequium») как о характеристике некоторых конкретных племен: см. «Норманнское завоевание», i. 579.

(37) Об употреблении слов «элдорман» (Ealdorman) и «геретога» (Heretoga) см.: «Норманнское завоевание», i. 581, и приведенные там ссылки.

(38) См.: «Норманнское завоевание», i. 583, и упомянутые там отрывки из Кембла и Аллена.

(39) См.: Kemble’s Saxons in England, i. 152, и Massmann’s Ulfilas, 744.

(40) См. слова «driht», «drihten» в англо-саксонском словаре Босворта.

(41) Не говоря уже о других возражениях против такого происхождения, автор этой версии, должно быть, воображал, что окончанием древнеанглийского причастия было ing, а не end. Эта ошибка восходит еще к сэру Тому Смиту. См. его труд «Commonwealth of England», p. 12.

(42) См.: «Норманнское завоевание», i. 583, и цитируемые там отрывки. Я опасаюсь вторгаться в санскрит, но мне кажется, что взгляды Аллена и Кембла не противоречат связи со санскритским словом Ganaka. В числе курьезов этимологии стоит отметить, что мистер Веджвуд считает это слово «вероятно, идентичным с татарским словом „хан“».

(43) В Хрониках под 449 годом мы читаем о том, как при первой высадке ютов в Кенте «heora heretogan wæron twegen gebroðra Hengest and Horsa» («их геретогами были два брата, Хенгест и Хорса»). Лишь в 455 году, после смерти Хорсы, «æfter Þam Hengest feng to rice and Æsc his sunu» («после этого Хенгест вступил во владение королевством, а также Эск, его сын»); а в 488 году, судя по всему после смерти Хенгеста, «Æsc feng to rice and was xxiiii wintra Cantwara cyning» («Эск вступил во владение королевством и был в течение двадцати четырех зим кентским конунгом»). Так же и среди западных саксов в 495 году: «coman twegen ealdormen on Brytene, Cerdic and Cynric his sunu» («прибыли в Британию два элдормана, Сердик и Кинрик, его сын»). И лишь в 519 году мы читаем: «her Cerdic and Cynric West-Sexena rice onfengun» («в этот год Сердик и Кинрик приняли королевство Уэссекс»).

(44) Различие между королями и ярлами очень ярко выступает в рассказе о битве при Ашдауне (Æscesdune) в Хрониках под 871 годом. Датчане «wæron on twam gefylcum, on oþrum wæs Bagsecg and Healfdene, þa hæðenan cingas and on oðrum wæron þa eorlas» («были в двух боевых порядках: в одном были Багсек и Хальвдан, языческие конунги, а в другом — ярлы»). Можно отметить, что в английском войске королю Этельреду противостоят датские короли, а его брату, этелингу Альфреду, — ярлы. Так же и в «Песни о Брунанбурге» мы читаем о пяти королях и семи ярлах, павших в бою.

“Fife lagonsweordum aswefede, on ðæm campstedeswilce seofone eac ciningas geonge,eorlas Anlafes.”

(45) Можно отметить, что короли были молоды, словно их выбрали «ex nobilitate» (по знатности); о возрасте ярлов, которые несомненно были выбраны «ex virtute» (за доблесть), ничего не говорится.

(46) Отрывок из Беды о сатрапах я процитировал в «Норманнском завоевании», i. 579. В отрывке из «Жития святого Лебуина», приведенном в примечании 15, также говорится о «principes» (предводителях), председательствующих в отдельных пагах (pagi) или гау (gauen), но он не упоминает ни о каком короле или ином общем вожде всей страны. И это тем более примечательно, что существовал «generale concilium» (общий совет) всего старосаксонского народа, состоявший, как нам сообщают, из двенадцати избранных мужей от каждого гау. Это выглядит как ранний пример представительства, однако следует помнить, что мы имеем дело с конституцией сугубо федеративного характера.

(47) Точно так же правители вестготов во время их переправы через Дунай именуются Judices (судьями). См.: Аммиан, xxvii. 5, а также примечания Линденброга и Валeзия. См. также: Гиббон, гл. xxv (iv. 305, изд. Милмана). Иордан (26) говорит об их «primates eorum, et duces, qui regum vice illis præerant» («знати и вождей, которые заменяли им царей»). Вскоре он называет Фритигерна «готтским царьком» (Gothorum regulus), подобно подкоролям (subreguli или under-cyningas) нашей собственной истории. Вскоре в главе 28 Атанарих, преемник Фритигерна, прямо именуется Rex (царем).

(48) Обо всем этом см.: Allen, Royal Prerogative, 163.

(49) См.: «Норманнское завоевание», i. 75, 580.

(50) Лучший пример в английской истории того процесса, посредством которого королевство превращалось в провинцию, пройдя промежуточную стадию полунезависимого элдорманства, можно найти в истории юго-западной Мерсии при ее элдорманстве Этельреде и госпоже Этельфлед в царствования Альфреда и Эдуарда Старшего. См.: «Норманнское завоевание», i. 563.

(51) См.: «Норманнское завоевание», i. 39, 78.

(52) Илиада, ix. 160:

καὶ μοὶ ὑποστήτω, ὅσσον βασιλεύτερός εἰμι.

(53) Случаев, когда великое королевство распадалось на ряд мелких государств, практически независимых, но признающих номинальное верховенство преемника первоначального суверена, немало. Что касается империи, я нашел возможность сказать об этом в своих «Исторических эссе» (Historical Essays, 151), а в отношении халифата — в книге «История и завоевания сарацин» (History and Conquest of the Saracens, 137). То, как тот же процесс происходил с империей Великих Моголов в Индии, изложено лордом Маколеем в его эссе о лорде Клайве и Уоррене Гастингсе. Однако ему не следовало бы сравнивать Великого Могола с его номинальным суверенитетом с «самым беспомощным слюнтяем из числа поздних Каролингов» — категорией лиц, которую сэр Фрэнсис Пелгрейв спас от незаслуженного презрения. Тем не менее распад Западного королевства служит примером того же закона. Самым примечательным является способ — точнее, три различных способа, — которым разрозненные части вновь соединились в Германии, Италии и Франции.

(54) Этот процесс расчленения, при котором первоначальный суверен сохраняет номинальное верховенство, следует отличать от возвращения к герцогам или элдорманам после периода царского правления. В последнем случае, судя по всему, центральный суверенитет не продолжал существование.

(55) В наши дни, полагаю, едва ли необходимо доказывать выборный характер староанглийской королевской власти. Я изложил все, что могу сказать по этому поводу, в «Норманнском завоевании» (i. 106, 596). Однако я могу процитировать один весьма примечательный отрывок из доклада, представленного в 787 году папе Адриану I Георгом и Теофилактом, его легатами в Англии (Haddan and Stubbs, Councils and Ecclesiastical Documents, iii. 453): «Sanximus ut in ordinatione Regum nullus permittat pravorum prævalere assensum: sed legitime Reges a sacerdotibus et senioribus populi eligantur» («Мы постановили, чтобы при поставлении царей никто не позволял восторжествовать согласию дурных людей, но чтобы цари законно избирались священниками и старейшинами народа»). Хотелось бы знать, кем были эти осуждаемые здесь «pravi» (дурные люди). Этот отрывок очень похож на сужение избирательного права или какое-то иное вмешательство в свободу выборов, но в любом случае он свидетельствует о выборном характере нашей древней королевской власти и о всеобщем народном характере конституции.