«Английская конституция»

Король также обладает властью, предназначенной согласно теории для крайнего использования в критический момент, но которую он по закону вправе применить в любой момент. Он может распустить [парламент]; он может сказать своему министру — на деле, если не на словах: «Этот парламент привел вас сюда, но я посмотрю, не удастся ли мне добиться того, чтобы другой парламент привел сюда кого-нибудь еще». Георг III прекрасно понимал, что лучше всего занимать твердую позицию в те моменты и по тем вопросам, когда нация, возможно, поддержит его, или во всяком случае вероятность такой поддержки была высока. Он всегда заставлял нелюбимого им министра трепетать перед тенью возможного преемника. В подобных делах он обладал лукавством, сродни лукавству умопомешательства. Он вступал в схватки с самыми способными людьми своего времени, и его почти никогда не удавалось одолеть. Он понимал, как подкрепить слабый довод негласной угрозой и как лучше обратить его к привычному почтению.

Пожалуй, именно такую власть мудрый человек более всего стремился бы осуществлять и менее всего боялся бы иметь. Желание быть деспотом, «алкать тирании», как выражались греки, свидетельствует в наши дни об неразвитом уме. Человек, питающий подобные желания, очевидно, не взвесил того, что Батлер называет «сомнительностью, в которую погружены вещи». Быть уверенным в своей правоте до такой степени, чтобы навязывать свою волю — или желать навязывать ее насилием — другим; видеть собственные идеи живо и неизменно, испытывая мучения, пока не сможешь претворить их в жизнь и практику; не любить выслушивать мнения других, быть не в состоянии сесть и взвесить содержащуюся в них истину — всё это лишь сырые состояния интеллекта в нашей нынешней цивилизации. Мы знаем по меньшей мере, что факты многочисленны; что прогресс сложен; что пылкие идеи (какие бывают у молодых людей) преимущественно ложны и всегда неполны. Представление о дальновидном и деспотичном государственном деятеле, способном выстраивать планы на века вперед, — это фантазия, порожденная гордыней человеческого интеллекта, которую факты ничем не подкрепляют. Планы Карла Великого умерли вместе с ним; планы Ришельё оказались ошибочными; планы Наполеона — гигантоманскими и безумными. Но мудрый и великий конституционный монарх не покушается на столь суетные вещи. Его карьера не витает в облаках; он трудится в мире суровой реальности; он имеет дело с проектами, которые осуществимы — проектами желанными — проектами, стоящими затраченных средств. Он говорит присылаемому ему народом министерству, говорит министерству за министерством: «Я считаю так-то; посмотрите, есть ли в этом что-нибудь. Я изложил свои соображения в определенном меморандуме, который вам передам. Вероятно, он не исчерпывает предмет полностью, но послужит материалом для ваших размышлений». Годами обсуждений с министерством за министерством наилучшие планы мудрейшего короля непременно претворялись бы в жизнь, а худшие планы, невыполнимые планы — искоренялись и отвергались. Он не мог бы бесполезно опережать свое время, ибо был бы вынужден убедить представителей, характерных людей своей эпохи. У него имелись бы наилучшие средства доказать свою правоту во всех новых и странных вопросах, ибо после долгих лет обсуждений он привлек бы на свою сторону избранных агентов обывательского мира — людей, находившихся там, где они находились, потому что они угодили людям существующей эпохи, которые никогда не будут склонны к новым концепциям или глубоким мыслям. Проницательный и оригинальный конституционный монарх мог бы сойти в могилу с миром в душе, если вообще кто-то на это способен. Он знал бы, что его лучшие законы находятся в гармонии с его эпохой; что они подходят людям, которым суждено их претворять, людям, которым суждено извлечь из них пользу. И он прожил бы счастливую жизнь. Он прожил бы жизнь, в которой его аргументы всегда были услышаны, в которой он всегда заставлял тех, кто несет ответственность за действия, задумываться над ними прежде, чем действовать, — в которой он знал бы, что запущенные им в мир схемы не являются случайными порождениями индивидуальной идиосинкразии, обычно глубоко ошибочными, а представляют собой нечто наиболее близкое к истине: идеи одного весьма интеллектуального человека, в конце концов принятые и воплощенные в жизнь обыкновенным мыслящим большинством.

Но можем ли мы ожидать такого короля или — поскольку в этом и заключается суть дела — можем ли мы ожидать целого ряда таких королей по прямой линии? Каждому знаком ответ императора Александра мадам де Сталь, излившей перед ним панегирик благодетельному деспотизму: «Да, мадам, но это лишь счастливая случайность». Он прекрасно знал, что великие способности и добрые намерения, необходимые для появления эффективного и хорошего деспота, никогда не соединялись непрерывно ни в одной династии правителей. Он знал, что они абсолютно недосягаемы для наследственной человеческой природы. Можно ли утверждать, что характерные качества конституционного монарха более досягаемы для нее? Боюсь, что нет. Мы только что выяснили, что характерная польза наследственного конституционного монарха в самом начале отправления полномочий администрации значительно превосходит обычную компетентность наследственных способностей. Боюсь, что беспристрастное исследование приведет к тому же выводу относительно его полезности в период деятельности администрации.

Если мы обратимся к истории, то обнаружим, что лишь в период нынешнего правления обязанности конституционного суверена в Англии исполнялись хорошо. Первые два Георга были невежественны в английских делах и совершенно неспособны руководить ими — будь то хорошо или плохо; долгие годы в их время премьер-министру помимо забот по управлению парламентом приходилось управлять женщиной — то королевой, то фавориткой, — которая управляла государем; Георг III вмешивался беспрестанно, но беспрестанно вредил; Георг IV и Уильям IV не давали устойчивого, непрерывного руководства и были неспособны его дать. На континенте, в первоклассных странах, конституционная монархия никогда не продерживалась дольше одного поколения. Луи-Филипп, Виктор Эммануил и Леопольд — основатели своих династий; мы не должны рассчитывать в конституционной монархии, точно так же как и в деспотической, на сохранение в потомках того особого гения, который заложил основы рода. Насколько позволяет судить опыт, нет никаких оснований ожидать появления наследственной череды полезных ограниченных монархов.

Если мы обратимся к теории, то оснований ожидать этого окажется еще меньше. Монарх полезен тогда, когда он дает своим министрам действенное и благотворное руководство. Но эти министры неизбежно оказываются в числе способнейших людей своего времени. Им приходилось вести дела парламента так, чтобы удовлетворить его; им приходилось выступать так, чтобы удовлетворить его. То и другое одновременно невозможно осуществить иначе как человеку весьма выдающихся и разносторонних способностей. Проявление этих двух даров неминуемо многому учит человека в жизни; а если бы и нет, парламентскому лидеру предстоит пройти через великолепную школу подготовки, прежде чем стать лидером. Ему нужно добиться места в парламенте; завоевать внимание парламента; заслужить доверие парламента; заслужить доверие своих коллег. Никто не может добиться этого — и что еще важнее, никто не может одновременно добиться этого и удержать это — без исключительных способностей, искусно отточенных в разнообразных деталях жизни. Какой шанс есть у наследственного монарха, каким его создает природа и каким показывает история, против людей, столь воспитанных и столь рожденных? По определению он может быть лишь средним человеком; порой он окажется умен, но порой и глуп; в конечном счете он не будет ни умным, ни глупым; он станет простым, заурядным человеком, который влачит скучную рутину жизни от колыбели до могилы. Его воспитание будет воспитанием человека, которому никогда не приходилось бороться; который всегда чувствовал, что ему нечего завоевывать; которому первенство в достоинстве дано от рождения; который никогда не видел обычную жизнь такой, какова она на самом деле. Пустое дело — ожидать от заурядного человека, рожденного в багрянице, больших талантов, чем от незаурядного человека, рожденного вне ее; ожидать от человека, чье положение всегда было неизменным, лучших суждений, чем от того, кто жил своим умом; ожидать от человека, чья карьера сложится одинаково независимо от его благоразумия или легкомыслия, тонкой рассудительности того, кто поднялся благодаря своей мудрости и кто падет, если перестанет быть мудрым.

Характерным преимуществом конституционного короля является неизменность его поста. Это дает ему возможность приобретать последовательные знания о сложных процессах, но дает лишь возможность. Король должен ею воспользоваться. В политических делах нет царской дороги: их детали обширны, неприятны, запутаны и разнообразны. Чтобы быть равным своим министрам в дискуссии, король должен работать так же, как работают они; он должен быть деловым человеком, каковыми являются они. И тем не менее конституционный принц — это человек, который больше всего искушаем удовольствиями и меньше всего принуждаем к труду. Деспот должен чувствовать, что он — ось государства. На нем лежит тяжесть его королевства. Каков он сам, таковы и его дела. Он может прельститься удовольствиями; он может пренебречь всем остальным, но риск очевиден. Он навредит самому себе; он может вызвать революцию. Если он станет неспособен править, кто-то другой, пригодный для этого, может составить против него заговор. Но конституционному королю нечего бояться. Он может пренебрегать своими обязанностями, но он не пострадает. Его место останется столь же неизменным, его доход столь же постоянным, а возможности эгоистических наслаждений столь же полными, как и прежде. Зачем ему трудиться? Правда, он лишится тихого и тайного влияния, которое с годами принесло бы ему трудолюбие, но алчущего молодого человека, на которого мир расточает свои роскошества и искушения, мало привлечет отдаленная перспектива умеренного влияния на скучные материи. У него могут быть благие намерения; он может говорить: «В будущем году я ОБЯЗАТЕЛЬНО прочитаю эти бумаги; я постараюсь задавать больше вопросов; я не позволю этим женщинам так разговаривать со мной». Но они будут с ним разговаривать. Самая безнадежная праздность — та, что умащена превосходными планами. «Лорд-казначей, — говорит Свифт, — пообещал, что уладит это сегодня вечером, и так он будет обещать сто вечеров». Мы можем быть уверены, что министерство, чья власть уменьшится из-за внимания со стороны принца, не станет слишком сильно добиваться того, чтобы он обращал на дела внимание.

Так обстоит дело, если принц восходит на трон в молодые годы; но ситуация еще хуже, когда он вступает на него в пожилом или среднем возрасте. Тогда он уже неспособен к труду. Он проведет всю юность и первую часть зрелости в праздности, и неестественно ожидать от него усердного труда. Праздно проводящий время в поисках удовольствий человек зрелых лет не станет приниматься за работу так, как работал Георг III или принц Альберт. Единственный пригодный материал для конституционного короля — это принц, который начинает править рано, который в юности выше удовольствий, который в юности готов трудиться, который от природы наделен гением рассудительности. Такие короли принадлежат к величайшим дарам Бога, но они также входят и в число Его редчайших даров.

Обычный праздный король на конституционном троне не оставит следа в своем времени: он сделает мало пользы и столь же мало вреда; королевская форма кабинетного правления при нем будет действовать почти так же, как и не королевская. Прибавление нуля не имеет значения, даже если он стоит перед значащими цифрами. Но corruptio optimi pessima [худшее — это порча лучшего]. Худший случай проявления королевской формы неизмеримо хуже худшего случая не королевской. Легко вообразить на конституционном троне деятельного и сующего нос куда не следует глупца, который вечно действует тогда, когда действовать не нужно, который никогда не действует тогда, когда это необходимо, который предостерегает своих министров от их здравых мер и поощряет их в неразумных мероприятиях. Легко вообразить, что такой король окажется орудием в руках других; что фавориты станут направлять его; что фаворитки развратят его; что атмосфера дурного Двора послужит унижению свободного правления.

Мы имели ужасающий пример опасностей конституционной монархии. Мы имели случай вмешивающегося маньяка. На протяжении значительной части своей жизни рассудок Георга III наполовину омрачался при каждом кризисе. Всю жизнь в нем жило упрямство, сродни безумию. Он был упрямым и зловещим влиянием; его невозможно было отвратить от нецелесообразного; с помощью своего положения он отвращал более честных, но более слабых людей от целесообразного. Он подал прекрасный моральный пример своим современникам, но он являет собой пример тех, чье благо умирает вместе с ними, тогда как зло их живет после них. Он затянул американскую войну, быть может, он породил американскую войну, так что мы унаследовали рудименты американской ненависти; он запретил мудрые планы мистера Пита, так что мы унаследовали ирландскую проблему. Он не позволил нам поступить правильно вовремя, так что теперь наши попытки поступить правильно запоздали и бесплодны. Конституционная монархия при деятельном и наполовину безумном короле — одно из худших правительств. В ней кроется тайная сила, которая вечно алчна, которая в общем и целом упряма, которая часто ошибается, которая правит министрами в большей степени, чем они сами это осознают, которая подавляет их гораздо сильнее, чем полагает публика, которая безответственна, ибо неизъяснима, которую невозможно предотвратить, поскольку ее невозможно увидеть. Достоинства хорошего монарха почти бесценны, но беды от дурного монарха почти неисправимы.

Мы увидим подтверждение этих выводов, если исследуем полномочия и обязанности английского монарха при распаде администрации. Однако право роспуска и прерогатива создания пэров — кардинальные полномочия этого момента — слишком важны и затрагивают слишком много сложных вопросов, чтобы их можно было в достаточной мере осветить в самом конце столь длинной статьи.

№ IV.

ПАЛАТА ЛОРДОВ.

В своем последнем эссе я показал, что для конституционного монарха возможно при подходящем случае оказать первоклассную пользу как в начале, так и в ходе деятельности администрации; однако на деле было маловероятно, что он окажется полезным. Необходимые идеи, привычки и способности далеко превосходят обычную компетенцию заурядного человека, воспитанного привычным для суверенов образом. Те же аргументы в полной мере применимы и к моменту завершения деятельности администрации. Но в этот критический момент вступают в действие две самые своеобразные прерогативы английского короля — право создания новых пэров и право роспуска Палаты общин; и мы не можем должным образом критиковать использование или злоупотребление этими полномочиями, пока не узнаем, что представляют собой пэры и что такое Палата общин.

Польза Палаты лордов — или, вернее, лордов — в ее авторитетном качестве весьма велика. Она вызывает не столь сильное благоговение, как Королева, но все же очень сильное. Назначение сословия знати состоит в том, чтобы воздействовать на простой народ — не обязательно внушая ему то, что неверно, и тем более не то, что вредоносно, но все же внедряя в его пассивное воображение то, чего в противном случае там бы не оказалось. Фантазия массы людей невероятно слаба; она ничего не способна увидеть без видимого символа, да и с символом многое едва ли может уразуметь. Знатность — это символ ума. В ней есть те признаки, по которым масса людей всегда привыкла судить об уме и часто судит до сих пор. Обычный умный человек, приезжающий в провинцию, не встретит особого почтения; но «старый сквайр» его дождется. Даже после того как он станет несостоятельным должником, когда всем известно, что его крах — лишь вопрос времени, он будет пользоваться у простых крестьян в пять раз большим уважением, чем разбогатевший выскочка, сидящий рядом с ним. Простые крестьяне будут слушать его бессмыслицу куда более покорно, чем здравый смысл нового человека. Старый лорд будет пользоваться бесконечным уважением. Само его существование полезно уже тем, что пробуждает ощущение повиновения некоему подобию ума в грубой, тупой, ограниченной массе, которая не смогла бы ни оценить, ни разглядеть никакой иной ум.

Сословие знати приносит большую пользу также не только тем, что оно создает, но и тем, чему оно препятствует. Оно предотвращает власть богатства — культ золота. Это очевидный и естественный идол англосакса. Он вечно пытается заработать деньги; он все исчисляет в монетах; он преклоняется перед большой кучей и усмехается, проходя мимо маленькой. У него есть «естественное инстинктивное восхищение богатством ради него самого». И в разумных пределах это чувство вполне справедливо. Пока мы энергично и страстно играем в игру под названием «промышленность» (и я надеюсь, что мы еще долго будем в нее играть, ибо мы должны стать совсем не такими, какие мы есть, если сделаем что-то лучшее), мы неизбежно будем уважать и восхищаться теми, кто играет успешно, и немного презирать тех, кто играет неудачно. Правильно это чувство или нет, обсуждать бесполезно; до определенной степени оно непроизвольно; не смертным решать, должно оно у нас быть или нет; природа решает за нас, что в умеренных пределах оно у нас быть должно. Но восхищение богатством во многих странах заходит далеко за эти пределы; оно перестает хоть в какой-то мере замечать искусство приобретения; оно уважает богатство в руках наследника точно так же, как и в руках создателя; это простое завистливое влечение к куче золота как к куче золота. От этого наша аристократия нас и оберегает. Нет такой страны, где «бедный дьявол-миллионер» чувствовал бы себя так скверно, как в Англии. Этот эксперимент ставится ежедневно, и каждый день доказывается, что одни лишь деньги — money pur et simple — не могут купить «лондонское общество». Деньги сдерживаются и, так сказать, запугиваются преобладающим авторитетом иной власти.

Но могут сказать, что в этом нет никакого выигрыша; что культ есть культ, и поклонение деньгам так же хорошо, как и поклонение рангу. Даже если допустить, что это так, для общества огромный плюс иметь двух идолов: в соревновании идолопоклонств истинный культ получает шанс. Но неверно, будто почтение к рангу — по крайней мере, к наследственному рангу — столь же низменно, как и почтение к деньгам. С ходом истории манеры в определенных кастах стали отчасти наследственными, а манеры — это одно из изящных искусств. Это СТИЛЬ общества; в повседневно произносимом общении людей это то же самое, что искусство литературного выражения в их эпизодическом письменном общении. Поклоняясь богатству, мы почитаем не человека, а приложение к человеку; почитая унаследованную знать, мы почитаем вероятное обладание великой способностью — способностью раскрыть то, что заложено в человеке. Бессознательное изящество жизни МОЖЕТ присутствовать в средних классах: люди с прекрасными манерами рождаются повсюду; но оно ДОЛЖНО быть присуще аристократии, и у человека должна быть врожденная патология нервной системы, если в нем нет хотя бы части этого изящества. Это физиологическое достояние рода, хотя порой оно и отсутствует у отдельного индивида.

Существует и третье идолопоклонство, от которого нас оберегает культ ранга, и, пожалуй, оно худшее из всех — культ должностей. Самое низменное божество — это низший служащий, и все же в настоящее время в цивилизованных государствах оно является самым распространенным. Во Франции и во всей лучшей части Континента оно правит подобно суеверию. Бесполезно доказывать, что жалование мелких чиновников меньше купеческого заработка; что их труд более монотонен, чем торговый труд; что их умственные запросы менее полезны, а жизнь преснее. Их все равно считают более великими и лучшими. У них есть ордена — у них есть немного красного сукна на левой стороне груди сюртука, и никакой аргумент этого не опровергнет. В Англии же, в силу причудливого развития нашего общества, материализовалось именно то, чего желал бы теоретик. Великие должности, будь то постоянные или парламентские, требующие ума, ныне приносят социальный престиж, и почти только они одни. Парламентский заместитель министра с жалованьем в 2000 фунтов стерлингов — куда более влиятельный человек, чем директор финансовой компании с 5000 фунтов, и страна экономит на разнице. Но за исключением нескольких ведомств вроде Казначейства, которые некогда заполнялись аристократами и источают отблеск знатности, второстепенный пост не имеет никакой социальной пользы. Крупный бакалейщик презирает сборщика налогов; и то, что во многих странах сочли бы невозможным, сборщик налогов завидует бакалейщику. Реальное богатство имеет вес там, где мелким государственным функциям не придается искусственного достоинства. Клерк на государственной службе — это «никто»; и вы не смогли бы растолковать простому англичанину, почему он должен быть кем-то. Но следует признать, что это превращение общества в политический инструмент наполовину испортило его. Значительная часть «лучших» англичан держит свой ум в состоянии благопристойной тупости. Они поддерживают свое достоинство, они добиваются повиновения, они добры и милосердны к своим подчиненным. Но у них нет и понятия об ИГРЕ ума — никакого представления о том, что от нее зависит очарование общества. Они считают умничанье кривлянием и испытывают постоянный, хотя и излишний страх прослыть обладателями оного. Настолько это жесткое достоинство задает тон, что те немногие англичане, которые способны на социальный блеск, по большей части скрывают его. Они берегут его для людей, которым доверяют и которых считают способными оценить его нюансы. И все же хорошее правительство вполне стоит изрядной доли социальной тупости. Достоинственное оцепенение английского общества неизбежно, если мы отдаем предпочтение не самым умным классам, а старейшим классам, и мы уже видели, сколь это полезно.

Социальный престиж аристократии, как всем известно, бесконечно меньше, чем сто или даже пятьдесят лет назад. Два великих движения — два величайших движения современного общества — оказались для нее неблагоприятными. Подъем промышленного богатства в бесчисленных формах породил конкурента, который, как правило, обладает большим умом и который воцарился бы безраздельно, если бы не неловкость и интеллектуальная скованность. С каждым днем наши компании, наши железные дороги, наши долговые обязательства и наши акции все сильнее стремятся приумножить эти АТРИБУТЫ аристократии, и со временем они затмят ее. И в то время как этот низовой пласт поднимался вверх, аристократия шла вниз. У нее стало меньше средств держаться на прежней высоте, чем бывало раньше. Ее сила — в ее театральном представлении, в ее пышности. Но общество с каждым днем становится все менее пышным. Как заметил наш великий сатирик, «последний герцог Сент-Дэвидс бывало покрывал северную дорогу своими каретами; хозяйки гостиниц и лакеи преклонялись перед ним. Нынешний герцог шмыгает со станции в кэбе, покуривая сигару». Аристократия не может вести прежнюю жизнь, даже если бы и захотела; ею правит более мощная сила. Она страдает от тенденции всего современного общества поднимать средний уровень и понижать — сравнительно, а возможно, и абсолютно понижать — вершину. По мере того как живописность и характерность общества уменьшаются, аристократия теряет единственный инструмент своей особой власти.

Если мы вспомним то великое почтение, которое некогда воздавалось знати как таковой, нас удивит, что Палата лордов как собрание всегда была вторична; что она всегда была, как и сейчас, не первой, а второй из наших палат. Я, конечно, не говорю сейчас о средних эпохах: я не касаюсь зародышевой или младенческой формы нашей Конституции; я говорю исключительно о ее зрелой форме. Возьмем времена сэра Роберта Уолпола. Он был премьер-министром потому, что управлял Палатой общин; он был отправлен в отставку, потому что потерпел поражение по петиции о выборах в этой палате; он правил Англией, потому что правил этой палатой. И тем не менее знать была тогда правящей силой в Англии. Во многих округах слово какого-нибудь лорда было законом. «Дьявольский лорд Лоутер», как его называли, оставил по себе страшную память в Уэстморленде нафпамять еще живых людей. Значительная часть депутатов от боро и значительная часть депутатов от графств были их ставленниками; им оказывали покорное, беспрекословное уважение. Как отдельные лица пэры были величайшими людьми; как палата собранные вместе пэры представляли собой лишь вторую палату.

Несколько причин способствовали созданию этой аномалии, но главная причина была естественной. Палата пэров никогда не была палатой, где самые важные пэры играли бы самую важную роль. Иначе и быть не могло. Качества, делающие человека выдающейся фигурой в совещательном собрании, не передаются по наследству и не сочетаются с огромными земельными владениями. В масштабах нации, в провинциях, в своей собственной провинции герцог Девонширский или герцог Бедфордский был куда более великим человеком, чем лорд Тёрлоу. У них были огромные поместья, множество боро, бесчисленные свиты, дворы, подобные королевским. У лорда Тёрлоу не было ни боро, ни свиты; он жил на свое жалование. До тех пор пока Палата лордов не собиралась вместе, герцоги были не просто величайшими, но неизмеримо величайшими. Но как только палата заседала, лорд Тёрлоу становился величайшим. Он умел говорить, а остальные говорить не умели. Он мог уладить дело за полчаса, на что они не смогли бы потратить и дня или вовсе не смогли бы уладить. Когда какой-нибудь глупый пэр, не любивший его доминирования, насмешливо отзывался о его происхождении, у него находились слова для ответа: он заявлял, что любому лучше обязаться своим местом собственным усилиям, чем происхождением, тем, что он является «случайностью случайности». Но столь своеобразная палата не могла быть приятна великим вельможам. Им не могло нравиться быть вторыми в собственном собрании (и тем не менее таково было их положение из века в век) по отношению к какому-то юристу вчерашнего дня, которого каждый помнил без судебных поручений, который говорил за «плату», который «жаждал шести шиллингов и восьми пенсов». Великие пэры не стяжали славы в палате; напротив, они теряли славу, находясь в ней. Они изобрели две уловки, чтобы выйти из этого затруднения: они придумали институт доверенностей (proxies), позволявший им голосовать без личного присутствия, не оскорбляясь энергией и инвективами, не терзаясь насмешками, не покидая сельское поместье или городской дворец, где они чувствовали себя полубогами. И что было еще эффективнее, они использовали свое влияние в Палате общин вместо Палаты лордов. Косвенным образом сельский магнат, который наполовину определял выбор двух депутатов от графств и полностью определял выбор двух депутатов от боро, который, возможно, предоставлял места членам правительства и, вероятно, проводил лидера оппозиции, становился куда более значительным человеком, нежели заседая на собственной скамье в собственной палате и слушая речи канцлера. Палата лордов была силой второго сорта, даже когда сами пэры были силой первого сорта, поскольку величайшие пэры, те, кто обладал наибольшим социальным весом, не дорожили собственной палатой и не любили ее, но завоевывали львиную долю своего политического влияния благодаря скрытому, но мощному воздействию на конкурирующую палату.

Когда мы перестаем рассматривать Палату лордов в ее авторитетном аспекте и переходим к оценке ее в исключительно полезном аспекте, мы обнаруживаем, что литературная теория английской конституции, как водится, совершенно неверна. Эта теория утверждает, что Палата лордов является равноправным сословием королевства, равным по рангу Палате общин; что она представляет собой аристократическую ветвь, точно так же как Палата общин является народной ветвью; и что по принципу нашей конституции аристократическая ветвь обладает равной властью с народной ветвью. Настолько ложно это доктрина, что замечательной особенностью и главным достоинством британской конституции является наличие в ней некоего Верхнего дома, который не обладает равной властью с Нижним домом, но все же имеет некоторую власть. Зло существования двух равноправных палат различной природы очевидно. Каждая палата может остановить любое законодательство, и в то же время некоторое законодательство может быть необходимым. В данный момент мы имеем наилучший пример этого, какой только можно вообразить. Верхняя палата нашей викторианской конституции, представляющая богатых овцеводов, разошлась во мнениях с Нижней палатой, и большая часть дел парализована. Если бы не хитроумнейшая уловка, правительственная машина остановилась бы. Большинство конституций совершили эту ошибку. Две самые примечательные республиканские институции в мире совершают ее. Как в американской, так и в швейцарской конституциях Верхняя палата обладает столь же широкими полномочиями, сколь и вторая: она может породить максимум препятствий — тупик (dead-lock), если пожелает; если же она этого не делает, то благодаря не совершенству юридического устройства, а рассудительности членов палаты. В обеих этих конституциях данное опасное разделение защищается особой доктриной, к которой я сейчас не имею отношения. Говорят, что в федеративном государстве должно существовать некое учреждение, некий авторитет, некий орган, обладающий вето, в котором отдельные государства, составляющие конфедерацию, абсолютно равны. Признаюсь, эта доктрина не кажется мне самоочевидной, она принята на веру, но не доказана. Штат Делавэр НЕ равен по своей силе или влиянию штату Нью-Йорк, и вы не можете сделать его таковым, наделив равным вето в Верхней палате. История такого института поистине естественна. Маленькому штату приятно — и не может не быть приятно — видеть какой-то знак, какое-то мемориальное свидетельство его былой независимости, сохраненное в конституции, которой эта независимость упраздняется. Но одно дело — естественность института, и совсем другое — его целесообразность. Если действительно оказывается, что федеративное устройство вынуждает учреждать Верхнюю палату с решающими и равными полномочиями, то это лишь еще один изъян в дополнение к множеству других присущих такому государственному устройству дефектов. Возможно, мириться с этим изъяном необходимо, но от этого он не перестает быть изъяном.

В любой конституции где-то должна существовать реальная власть. До суверенной власти должно быть возможно добраться. И англичане сделали это возможным. Палата лордов при принятии Акта о реформе 1832 года была столь же не склонна идти на уступки Палате общин, сколь и Верхняя палата в Виктории — соглашаться с Нижней палатой. Но она уступила. Корона обладает полномочиями создавать новых пэров, и тогдашний король пообещал тогдашнему кабинету министров создать их. Палате лордов не понравился этот прецедент, и она приняла законопроект. Полномочие не было использовано, но само его существование оказалось столь же полезным, сколь и его применение. Точно так же, как знание того, что его рабочие МОГУТ бастовать, заставляет хозяина уступить, дабы они не бастовали, знание того, что их палата может быть наводнена новыми членами по воле короля — по воле народа, — заставило лордов уступить народу.

Начиная с Акта о реформе функция Палаты лордов в английской истории изменилась. До этого акта она была, если не направляющей палатой, то по крайней мере палатой директоров. Ведущие вельможи, обладавшие наибольшим влиянием в Палате общин и направлявшие ее, заседали там. Аристократическое влияние в Палате общин было столь мощным, что никогда не возникало никаких серьезных трещин в ее единстве. Когда палаты ссорились, это происходило, как в великом деле Эйлсбери, из-за их взаимных привилегий, а не из-за национальной политики. Влияние знати было тогда настолько сильным, что его не было нужды пускать в ход. Английская конституция, хотя и сильно отличавшаяся тогда в этом пункте от нынешней, даже в те времена не содержала изъяна викторианской или швейцарской конституции. В ней не было двух палат различного происхождения; в ней было две палаты общего происхождения — две палаты, в которых преобладающий элемент был одним и тем же. Опасность разлада предотвращалась скрытым единством.

После Акта о реформе Палата лордов превратилась в пересматривающую и приостанавливающую палату. Она может вносить поправки в законопроекты; она может отклонять законопроекты, в отношении которых Палата общин еще не выказала полной решимости — относительно которых нация еще не определилась. Их вето — это своего рода гипотетическое вето. Они говорят: мы отклоняем ваш законопроект в первый раз, или во второй, или даже в третий; но если вы будете продолжать вносить его снова и снова, в конце концов мы перестанем его отклонять. Палата перестала быть органом скрытых директоров и превратилась в орган временного отклонения и ощутимого внесения поправок.

Единственная претензия герцога Веллингтона на звание государственного деятеля заключается в том, что он председательствовал при этом изменении. Он желал направить лордов к их истинному положению, и он направил их. В 1846 году, в разгар борьбы вокруг хлебных законов, когда решался вопрос о том, следует ли Палате лордов сопротивляться или уступить, он написал весьма любопытное письмо покойному лорду Дерби:

«В течение многих лет, поистине с 1830 года, когда я оставил свой пост, я стремился руководить Палатой лордов на основе принципа, на котором, как я полагаю, этот институт существует в конституции страны, а именно на основе консерватизма. Я неизменно выступал против всех насильственных и крайних мер, что не совсем является способом приобретения влияния в политической партии в Англии, особенно в той, что находится в оппозиции к правительству. Я неизменно поддерживал правительство в парламенте в важных случаях и всегда пускал в ход свое личное влияние, чтобы предотвратить пагубность каких-либо разногласий или раскола между двумя палатами, — чему есть несколько примечательных примеров, о которых я упомяну здесь, поскольку они помогут показать вам характер моего руководства и, возможно, в какой-то степени объяснят ту экстраординарную власть, которую я столь многие годы осуществлял без каких-либо видимых претензий на нее». Обнаружив те затруднения, в которых оказался покойный король Вильгельм из-за обещания создать пэров, число коих, полагаю, было неопределенным, я решил сам и убедил других (числом весьма значительных) воздержаться от присутствия в палате при обсуждении последних стадий законопроекта о реформе после того, как переговоры о формировании новой администрации потерпели неудачу. Этот шаг вызвал в то время сильное недовольство партии; несмотря на это, я верю, что он спас в тот момент существование Палаты лордов и конституцию страны.

«Впоследствии, на протяжении периода с 1835 по 1841 год, я убеждал Палату лордов отказаться от многих принципов и систем, которые они, как и я, некогда приняли и за которые голосовали по вопросу об ирландской десятине, ирландских корпорациях и других мерах, к великому огорчению и досаде многих. Но я помню одну конкретную меру — объединение провинций Верхней и Нижней Канады, на ранних стадиях которого я выступал против этой меры и протестовал против нее; а на ее последних стадиях я убедил палату согласиться с ней и принять ее, дабы избежать ущерба общественным интересам от спора между палатами по вопросу столь большой важности. Затем я поддержал меры правительства и защитил правительственного служащего капитана Эллиота в Китае. Все это вело к ослаблению моего влияния на некоторых членов партии; другие, возможно большинство, одобряли курс, которого я придерживался. В то же время было хорошо известно, что, по меньшей мере с начала правления кабинета лорда Мельбурна, я находился в постоянном контакте с ним по всем военным вопросам, происходившим как внутри страны, так и за рубежом, — во всяком случае, по многим из них, но также и по ряду других».

«Все это, разумеется, вело к уменьшению моего влияния в консервативной партии, в то время как существенным образом способствовало спокойствию и удовлетворению суверена и поддержанию надлежащего порядка. Наконец наступила отставка правительства сэра Роберта Пила в декабре месяце прошлого года, причем Королева пожелала, чтобы лорд Джон Рассел сформировал администрацию. 12 декабря Королева написала мне письмо, копию которого я прилагаю, равно как и копию моего ответа от того же числа; из чего следует, что вы никогда не видели этих копий, хотя я немедленно переслал их сэру Роберту Пилу. Я не мог поступить иначе, чем указано в моем письме к Королеве. Я слуга Короны и народа. Мне платили и меня вознаграждали, и я считаю себя связанным обязательством; и что я не могу поступать иначе, как служить так, как требуется, когда я могу делать это без бесчестия, то есть до тех пор, пока у меня есть здоровье и силы, позволяющие мне служить. Но очевидно, что существует и должна существовать точка пресечения всякой связи и совещательности между партией и мной. Я мог бы последовательно, иные же могут посчитать, что я должен был отказаться от вхождения в кабинет сэра Роберта Пила в ночь на 20 декабря. Но мое мнение таково, что если бы я это сделал, правительство сэра Роберта Пила не было бы сформировано; что на следующее утро у власти оказались бы —— и ——.

«Но, во всяком случае, совершенно очевидно, что когда настанет та развязка, которая рано или поздно должна настать, придет конец всякому моему влиянию на консервативную партию, если я буду столь неблагоразумен, что попытаюсь хоть как-то его проявить. Вы увидите поэтому, что сцена совершенно свободна для вас, и вам не следует опасаться последствий расхождения во мнениях со мной, когда вы ступите на нее; ибо поистине своим письмом к Королеве от 12 декабря я положил конец связи между партией и мной с того момента, как партия окажется в оппозиции к правительству ее Величества».

«Мое мнение заключается в том, что величайшая цель каждого состоит в том, чтобы вы заняли то положение и осуществляли то влияние, которое я столь долго осуществлял в Палате лордов. Вопрос в том, как эта цель должна быть достигнута? Путем руководства их мнением и решениями или же следования им? Вы увидите, что я стремился руководить их мнением и преуспел в этом в некоторых наиболее замечательных случаях. Но это потребовало изрядной доли управления».

«По случаю важного события и в связи с вопросом, стоящим ныне перед палатой, я намерен попытаться убедить ее избежать вовлечения страны в дополнительные трудности, связанные с расхождением во мнениях и, возможно, спором между палатами по вопросу, в решении которого, как неоднократно утверждалось, их светскости имели личный интерес; каковое утверждение, сколь бы ложным оно ни было в применении к каждому из них в отдельности, не могло быть опровергнуто в отношении землевладельцев в целом. Я осознаю трудность, но не отчаиваюсь провести законопроект. Вы должны лучше всех знать, какого курса вам следует придерживаться и какой курс с наибольшей вероятностью заслуживает доверия Палаты лордов. По моему мнению, вам следует посоветовать палате проголосовать за то, что в наибольшей степени послужит общественному порядку и окажется наиболее благотворным для насущных интересов страны».

Таков был путь, которым Палата лордов стала тем, чем она является теперь — палатой, обладающей (в большинстве случаев) отлагательным вето, (в большинстве случаев) правом пересмотра, но не имеющей никаких иных прав или полномочий. Вопрос, на который мы должны ответить: «Будучи таковой, какую пользу приносит Палата лордов?»

Общепринятое представление о том, будто она является оплотом против неминуемой революции, явно несостоятельно. Как показывает каждая строка письма герцога, мудрейшие члены, руководящие члены палаты знают, что палата должна уступить народу, если народ полон решимости. Два случая — Акт о реформе и хлебные законы — были решающими прецедентами. Подавляющее большинство лордов считало реформу революцией, фритредерство — конфискацией, а то и другое вместе — гибелью. Если бы им когда-либо довелось решиться на сопротивление народу, они бы оказали его тогда. Но поистине праздны надежды на то, что вторая палата — палата нотаблей — когда-либо станет противиться народной палате, палате нации, когда эта палата полна страсти и нация также полна страсти. В ней нет для этого сил. Каждая палата отдельных классов, каждая палата меньшинства чувствует себя слабой и беспомощной, когда нация взволнована. Во времена революции существуют лишь две силы: меч и народ. Исполнительная власть повелевает мечом; великий урок, который Первый Наполеон преподал парижскому люду — его вклад в теорию революций 18 брюмера, — ныне хорошо известен. Любой сильный военный во главе армии может использовать армию. Но вторая палата не может ее использовать. Это мирное собрание, состоящее из робких пэров, престарелых юристов или же, как за рубежом, искусных литераторов. У такого органа нет сил усмирить нацию, и если нация требует от него каких-то действий, он обязан их совершить.

Сама природа лордов в английской конституции, как уже было замечено, показывает, что она не может остановить революцию. Конституция содержит исключительное положение для предотвращения подобных попыток. Исполнительная власть, ставленник народной палаты и нации, может создавать новых пэров и тем самым формировать большинство среди лордов; она может сказать лордам: «Пользуйтесь полномочиями вашей палаты так, как нравится нам, иначе вы не будете пользоваться ими вовсе. Мы найдем других, кто станет ими пользоваться; ваше достоинство испарится, если оно не используется нам по нраву и не придерживается тогда, когда нам угодно». Собрание перед лицом подобной угрозы не способно пресечь решительную и настаивающую исполнительную власть и никогда не задумывалось для этого.

По сути, Палата лордов как палата — это не оплот, который удержит революцию, а индикатор того, что революция маловероятна. Покоившись на старом почтении и укоренившемся уважении, она свидетельствует о том, что спазмы новых сил, вспышки новых течений, которые мы называем революцией, в данный момент просто невозможны. До тех пор пока на ноябрьских деревьях держится много старой листвы, вы знаете, что было мало морозов и не было ветра; точно так же, пока Палата лордов сохраняет значительную власть, вы можете быть уверены, что в стране нет отчаянного недовольства, нет безумной стихии, способной вызвать грандиозный демонтаж.

Существовало странное представление о том, что две палаты — палата пересмотра и палата предложений — необходимы для свободного правления. Первым человеком, бросившим тяжелый камень — по-настоящему попавший в цель камень — в эту теорию, был тот, кто меньше всего был склонен благоволить демократическому влиянию или закрывать глаза на пользу аристократии: нынешний лорд Грей. Ему пришлось взглянуть на дело с практической точки зрения. Он был первым великим министром колоний Англии, который решился внедрить представительные институты во ВСЕ колонии, способные их воспринять, и перед ним во весь рост встала трудность: в тех колониях едва ли набиралось достаточно хороших людей для одного собрания и уж точно не было и близко достаточного их числа для двух собраний. Случилось так — и это было совершенно естественно, — что вторая палата оказалась пагубной. Вторая палата либо назначалась Короной (которая в таких местах естественным образом объединялась с более просвещенными умами), либо избиралась лицами с более высоким имущественным цензом — неким особо здравомыслящим кругом людей. Оба эти выборщика отбирали лучших людей в колонии и помещали их во вторую палату. Но тем самым народное собрание оставалось без этих лучших людей. Народное собрание лишалось тех наставников и тех лидеров, которые могли бы вести его за собой наилучшим образом. Эти выдающиеся люди были отодвинуты в сторону, чтобы беседовать друг с другом и, возможно, спорить друг с другом; они представляли собой концентрированный случай высоких, но нейтрализованных сил. Они хотели творить добро, но ничего не могли поделать. Нижняя палата, из которой вытравили всех лучших людей колонии, делала все, что ей вздумается. Демократия скорее укреплялась, чем ослаблялась изоляцией ее лучших оппонентов на слабой позиции. Как только опыт показал это — или, казалось бы, показал, — теория о том, что две палаты жизненно необходимы для хорошего и свободного правления, растворилась без следа.

При наличии идеальной Нижней палаты Верхняя палата почти наверняка не представляла бы никакой ценности. Если бы у нас была идеальная Палата общин, прекрасно представляющая нацию, всегда умеренная, никогда не впадающая в страсти, изобилующая людьми досуга, никогда не пренебрегающая медленными и размеренными процедурами, необходимыми для зрелого обсуждения, — несомненно, нам не потребовалась бы более высокая палата. Работа выполнялась бы столь безупречно, что нам не понадобился бы никто для ее проверки и пересмотра. А все, что излишне в управлении — пагубно. Человеческая жизнь порождает столько неизбежных сложностей, что искусственная надстройка непременно причинит вред: нельзя предугадать, где именно лишний винтик машины зацепит и заблокирует сотню необходимых колесиков; но вероятность того, что он где-нибудь создаст помехи, абсолютна, настолько эти механизмы тонки и чувствительны. И хотя рядом с идеальной Палатой общин лорды были бы излишни, а следовательно, и пагубны, рядом с реальной палатой пересматривающий и располагающий досугом законодательный орган чрезвычайно полезен, если не вполне необходим.

В настоящее время случайные большинства по второстепенным вопросам в Палате общин не подвержены какому-либо эффективному контролю. Нация никогда не обращает внимания ни на что, кроме главных вопросов политики и государства. По ним она формирует то грубое, первоначальное, властное суждение, которое мы называем общественным мнением; однако по другим вопросам она не размышляет вовсе, да и думать о них было бы бесполезно. У нее нет материалов для формирования суждения: детали законопроектов, инструментальная часть политики, скрытая сторона законодательства совершенно чужды ей. Она ничего не знает о них и не смогла бы найти ни времени, ни труда для тщательного расследования, посредством которого их только и можно постичь. Случайное большинство Палаты общин обладает поэтому доминирующей властью: оно может проводить законы так, как пожелает. И хотя вся Палата общин по крупным вопросам весьма справедливо представляет общественное мнение, и хотя ее суждение по второстепенным вопросам в силу некоторых сокрытых достоинств ее состава удивительно здраво и хорошо; тем не менее, подобно всем подобным собраниям, она подвержена внезапным порывам эгоистичных комбинаций. Говорят, что в нынешнем парламенте насчитывается 200 «депутатов от железных дорог». Если эти 200 человек решат объединиться по вопросу, который не волнует общественность, но волнует их самих, поскольку затрагивает их кошелек, они становятся абсолютными хозяевами положения. Грозный зловещий интерес всегда может получить полный контроль над доминирующим собранием в силу некоторой случайности и на мгновение, а потому крайне полезно иметь вторую палату противоположного толка, иначе скомпонованную, в которой этот интерес по всей вероятности не будет верховодить.

Самый опасный из всех зловещих интересов — это интерес исполнительной власти, поскольку он является самым мощным. Вполне возможно — это уже случалось и случится вновь, — что кабинет, будучи весьма сильным в общинах, может навязать нации второстепенные меры, которые нация не одобряла, но которые не понимала достаточно хорошо, чтобы запретить. Следовательно, если удастся найти трибунал пересмотра, в котором исполнительная власть, хотя и сильна, но менее сильна, правительство станет лучше; сдерживающая палата будет препятствовать частным проявлениям парламентской тирании, хотя она и не предотвратит революцию и не станет сильно ей препятствовать.

Всякое крупное собрание является, к тому же, колеблющимся органом; это не единый дом, так сказать, а совокупность домов; это один состав людей сегодня вечером и другой завтра вечером. Определенное единство, несомненно, сохраняется благодаря обязанности, которую исполнительная власть предположительно берет на себя и действительно берет — поддерживать кворум; тем самым обеспечивается постоянный элемент, вокруг которого накапливаются и уходят прочь всевозможные переменные величины. Но даже после должной скидки на всю тяжесть этого защитного механизма наша Палата общин, как и все подобные палаты, подвержена внезапным переменам и всплескам чувств, поскольку составляющие ее члены время от времени меняются. Пагубный результат этого перманентен в нашем законодательстве: многие акты парламента представляют собой сборную солянку из разных мотивов, поскольку большинство, принявшее один набор его статей, отличается от того, что приняло другой набор.

Но величайший изъян Палаты общин заключается в том, что у нее нет досуга. Жизнь палаты — это худшая из всех жизней: жизнь изнурительной рутины. На ее рассмотрение обрушивается такой объем дел, какого никогда не знало ни одно подобное собрание. Британская империя — это пестрая совокупность, и каждый кусочек этой совокупности приносит свою крупицу дел в Палату общин. Один день это Индия, на следующий — Ямайка; затем снова Китай, а следом Шлезвиг-Гольштейн. Наше законодательство затрагивает все темы, потому что наша страна содержит все ингредиенты. Одни лишь вопросы, задаваемые министрам, охватывают половину человеческих дел; частные законопроекты, чисто привилегированные акты нашего правительства — сколь бы подчиненными они ни были — вероятно, доставляют Палате общин больше чисто физической работы, чем все дела, как национальные, так и частные, любого другого собрания, когда-либо заседавшего на свете. Вся эта сценическая площадка настолько загромождена меняющимися делами, что в ней трудно сохранить ясную голову.

Кроме того, каково бы ни было положение дел в будущем, когда будет выработана лучшая система, в настоящее время палата выполняет всю законодательную работу, прорабатывает все детали и формулирует все статьи самостоятельно. Одно из самых беспомощных проявлений беспомощной изощренности и растраченного впустую ума — это комитет всей палаты по законопроекту со множеством статей, которые ревностные враги пытаются испортить, а различные друзья — исправить. Акт парламента как минимум столь же сложен, как брачный контракт; и он составляется примерно так же, как составлялся бы контракт, если бы его оставили на голосование и решали большинством голосов заинтересованных лиц, включая нерожденных детей. Там есть защитник для каждого интереса, и каждый интерес шумно требует любых преимуществ. Исполнительная власть посредством своих дисциплинированных сил и тех немногих бесценных членов, которые заседают и размышляют, поддерживает некое подобие единства. Но результат весьма несовершенен. Лучшая проверка машины — это продукт, который она выдает. Пусть любой, кто знает, какими должны быть юридические документы, прочитает сначала завещание, которое он только что составил, а затем акт парламента; он несомненно скажет: «Я бы уволил своего стряпчего, если бы он вел мои дела так, как законодательный орган ведет дела нации». Пока Палата общин остается таковой, какая она есть, хорошая палата пересмотра, регулирования и сдерживания была бы благом величайшего масштаба.

Но является ли Палата лордов такой палатой? Выполняет ли она эту работу? Этот вопрос практически не обсуждался. Палата лордов по меньшей мере на протяжении тридцати лет была общепринятым предметом в публичных дискуссиях. Народные страсти не пересекали ее путь, и никакое яркое воображение не было взбудоражено, чтобы прояснить этот вопрос.

Палата лордов обладает величайшим достоинством, какое только может иметь подобная палата: она ВОЗМОЖНА. Получить пересматривающее собрание невероятно трудно, потому что трудно найти класс уважаемых ревизоров. Федеральный сенат, вторая палата, представляющая единство штатов, имеет то преимущество, что воплощает чувство, лежащее в основе общества — чувство, которое древнее сложной политики, которое в тысячу раз сильнее обычных политических чувств: местное чувство. «Моя рубашка, — говорил швейцарский патриот, отстаивающий права кантонов, — мне дороже моего пальто». Каждый штат в американском союзе чувствовал бы, что неуважение к Сенату — это неуважение к нему самому. Соответственно, Сенат пользуется уважением; каковы бы ни были достоинства или недостатки его действий, он может действовать; он реален, независим и эффективен. Но в обычных государствах фатально трудно сделать НЕпопулярную сущность могущественной в популярном правительстве.

Сказать, что Палата лордов независима — значит сказать практически то же самое. Она не была бы могущественной, она не была бы возможной, если бы не признавалась независимой. Лорды в ряде отношении более независимы, чем общины; их суждение может быть не столь хорошим суждением, но это решительно их собственное суждение. Палата лордов как орган невосприимчива ни к какому социальному подкупу. И в наши дни это не мелочь. Многие члены Палаты общин, не поддающиеся никакой иной коррупции, сильно подвержены влиянию именно этого, наиболее искушенного ее вида. Глашатаи прессы и ее авторы еще хуже — по крайней мере, те из влиятельных, кто приближается к искушению: ради так называемого «положения», ради определенной близости к аристократии некоторые из них готовы сделать почти всё и сказать почти что угодно. Но лорды — это те, кто раздает социальные взятки, а не те, кто их берет. Они выше коррупции, потому что сами являются коррупционерами. У них нет избирательного округа, перед которым нужно трепетать или заискивать; у них есть лучшие возможности для формирования беспристрастного и хладнокровного суждения, чем у любого класса в стране. У них также есть досуг для его формирования. У них нет отвлекающих занятий, заслуживающих этого названия. Полевой спорт — лишь забава, хотя некоторые лорды подходят к нему с серьезностью англичанина. Немногие англичане способны погрузиться в науку или литературу; а у аристократии этот импульс развит, пожалуй, еще слабее, чем у средних классов. Общество слишком благопристойно и скучно, чтобы быть занятием, каким оно бывало в другие времена и эпохи. Аристократия живет в страхе перед средним классом — перед бакалейщиком и торговцем. Она не смеет выстроить общество наслаждений так, как его некогда выстроила французская аристократия. Политика — единственное занятие пэра, стоящее этого названия. Он может предаваться ей безраздельно. Палата лордов помимо независимости для судебного пересмотра и положения для результативного пересмотра обладает досугом для интеллектуального пересмотра.

Таковы великие достоинства: и, учитывая, сколь трудно заполучить хорошую вторую палату и насколько сильно мы нуждаемся во второй палате при нашем нынешнем первом доме, мы вполне можем быть благодарны за них. Но мы не должны позволять им ослеплять нас. Рядом с этими достоинствами лордов кроются изъяны, которые во многом делают их бесполезными. Обладая своим богатством, своим положением и своим досугом, Палата лордов, судя по самым поверхностным признакам, управляла бы нами куда сильнее, чем сейчас, если бы у нее не было тайных пороков, которые сковывают и ослабляют ее.

Первый из этих пороков едва ли можно назвать тайным, хотя, с другой стороны, он и не слишком хорошо известен. Строгий, хотя и не недоброжелательный критик наших институтов говорил, что «лучшее средство полюбить Палату лордов — пойти и взглянуть на нее» — взглянуть на нее не в великий партийный день триумфа или парада, а в ходе обычного ведения дел. В палате заседает, пожалуй, десяток пэров, возможно, всего шестеро; кворум для ведения дел составляет три человека. Еще несколько человек могут бесцельно заглянуть туда или не заглядывать вовсе: это главные ораторы, юристы (несколько лет назад, когда Линдхерст, Брум и Кэмпбелл были в расцвете сил, они были преобладающими ораторами) и несколько государственных деятелей, которых знает каждый. Но масса палаты — ничто. Вот почему ораторы, обученные в общинах, ненавидят выступать у лордов. Лорд Чатем имел обыкновение называть ее «Гобеленом». Палата общин — это зрелище жизни, если таковое вообще существует. Каждый член этой толпы, каждый атом этого скопления имеет свои собственные цели (хорошие или дурные), свои собственные намерения (великие или мелкие); свои собственные представления, какими бы они ни были, о том, что есть; свои собственные представления, какими бы они ни были, о том, что должно быть. Это пестрое слияние энергичных элементов, но результат един и хорош. Здесь присутствует «чувство палаты», «понимание» палаты, и никто, кто хоть что-то о ней знает, не может пренебрегать этим. Один весьма проницательный человек мира дошел до того, что заявил: «Палата общин обладает большим умом, чем любой из находящихся в ней людей». Но в Палате лордов нет такого «понимания», поскольку там нет жизни. Нижняя палата — это палата страстных политиков; Верхняя (мягко говоря) — не страстных.