«Английская конституция»

Именно это происходит в обычных случаях; а в необычных — в девяноста девяти случаях из ста, — когда оппозиция надеялась сместить правительство из-за предполагаемой скверности заключенного им договора, критика неизменно носит крайне нежелательный характер и высказывает то, что наиболее оскорбительно для иностранных держав. Вся изощренная проницательность антиправительственных писателей и ораторов обязательно направляется на то, чтобы доказать, что Англию провели — что, как было сказано в одном случае, «моральные и интеллектуальные качества разделились; наши переговоры обладали моральными, а переговоры другой стороны — интеллектуальными», и так далее. Весь накал партийной злобы выплескивается наружу, поскольку оппозиционную партию ничто не сдерживает. Договор уже заключен, и хотя он может быть подвергнут порицанию, а создавшая его партия — смещена, тем не менее проблема, которую он должен был разрешить, разрешена, и оппозиционная партия, придя к власти, не столкнется с необходимостью справляться с этой проблемой.

В абстрактной теории эти изъяны нашей нынешней практики казались бы чрезвычайно большими, но на практике дело обстоит иначе. Английские государственные деятели и английские партии действительно обладают великим патриотизмом; их редко удается убедить даже их собственным страстям или интересам сделать что-то противоречащее истинным интересам Англии или что-то такое, что унизило бы Англию в глазах иностранных держав. И они нанесли бы себе серьезный ущерб, если бы поступили так. Но тем не менее таковы реальные тенденции нашей нынешней практики, и они предотвращаются лишь теми качествами нации и качествами наших государственных деятелей, которые точно так же продолжат существовать, даже если мы изменим нашу практику.

Было бы во многих отношениях полезно изменить ее. Если мы потребуем, чтобы в той или иной форме давалось согласие Парламента на подобные договоры, у нас появится реальное обсуждение до заключения таких договоров. У нас будут четко изложены как аргументы в пользу договора, так и возражения против него. В настоящее время, как мы видели, обсуждение нереально. Дело сделано и не может быть изменено; и то, что говорится, часто не следовало бы говорить, поскольку это придирчиво, а то, что не говорится, столь же часто следовало бы сказать, так как это существенно. У нас был бы более мужественный и прямой подход к внешней политике, если бы министры были обязаны четко объяснять свои внешнеполитические договоренности до того, как они вступят в силу, точно так же, как они обязаны объяснять свои внутренние предложения, прежде чем те смогут стать законами. Возражений против этого, насколько мне известно, три, и только три.

Во-первых, что министрам не всегда было бы желательно четко излагать мотивы, побудившие их согласиться на внешнеполитические соглашения. «Договоры, — говорят нам, — в одном важнейшем отношении отличаются от законов: они касаются не только связывающего правительства и связанную им нацию, но и третьей стороны — иностранного государства, и чувства этой стороны следует принимать во внимание наряду с нашими собственными. И это иностранное государство, вероятно, при нынешнем положении дел в мире окажется деспотичным, где обсуждение не практикуется, где оно не понимается, где выражения разных ораторов не взвешиваются с точностью, где легко может быть нанесено незаслуженное оскорбление». Это возражение можно было бы легко обойти, потребовав, чтобы обсуждение договоров в Парламенте, подобно обсуждению в американском Сенате, проходило «на закрытом заседании» и чтобы по нему не публиковалось никаких отчетов. Но я бы, со своей стороны, скорее рискнул провести публичные дебаты. Деспотичные нации ныне не способны понять Англию; она представляет для них аномалию, «дарованную Провидением»; они извечно были озадачены ее институтами, раздосадованы ее государственными деятелями и озлоблены ее газетами. Чуть большая доля такого недоумения и такого раздражения не кажется мне большим злом. И если имеется в виду, как это часто бывает, что всю правду о договорах высказать нельзя, я отвечаю, что всю правду о законах высказать тоже невозможно. Все важные законы затрагивают крупные «сложившиеся интересы»; они касаются важнейших источников политической силы; и эти крупные интересы требуют столь же деликатного обращения и столь же точного подбора формулировок, как и чувства любого иностранного государства. Парламентский министр — это человек, приученный долгой практикой не сбалтывать сырые вещи, а английский парламент — это собрание, которое особенно не любит ничего неуклюжего или неосмотрительного. Это не понравилось бы им еще больше, если бы это ущемляло их самих и страну наряду с оратором.

Я также склонен полностью отрицать существование какого бы то ни было договора, в обоснование которого английскому народу не могли бы быть приведены достаточные резоны, которые английский народ должен был бы принять. Я думаю, история показывает, что значительную часть дипломатической сдержанности гораздо лучше было бы высказать открыто. Худшие семьи — это те, члены которых никогда по-настоящему не высказывают друг другу свои мысли; они поддерживают атмосферу нереальности, и каждый всегда живет в атмосфере подавленного недоброжелательства. То же самое происходит и с нациями. Заинтересованным сторонам почти всегда пошло бы на пользу услышать веские резоны, побудившие переговорщиков заключить договор, а переговорщики выполнили бы свою работу гораздо лучше, ибо половина двусмысленностей в договорах порождается тем, что переговорщикам не нравится сам факт или они не утруждают себя четким формулированием собственного смысла для самих себя. И они были бы вынуждены прояснить его, если бы им пришлось защищать его и аргументировать перед лицом великого собрания.

Во-вторых, против предложенного изменения могут возразить, что Парламент заседает не постоянно, и если бы договоры требовали его согласия, его иногда пришлось бы созывать внеурочно либо договоры неизбежно затягивались бы. И это возражение, насколько оно справедливо, верно, однако я не думаю, что оно имеет далеко идущие последствия. Подавляющее большинство договоров может немного подождать без всякого вреда, а в тех редчайших случаях, когда необходима срочная спешка, осенняя сессия Парламента вполне может быть оправданна, поскольку повод должен иметь серьезнейшую и критическую важность.

В-третьих, можно сказать, что если бы мы потребовали согласия обеих палат Парламента на международные договоры до их вступления в силу, мы значительно усилили бы власть Палаты лордов. И это тоже, как мне кажется, справедливое возражение в той мере, в какой оно справедливо. Поскольку Палата лордов не может отправить в отставку министерство за заключение договоров, она ни в коем случае не имеет решающего веса во внешней политике, хотя ее дебаты по этому поводу зачастую превосходны; и в настоящее время существует реальная опасность наделить ее таким весом. Они находятся не под тем же руководством, что Палата общин. В Палате общин министерство по необходимости располагает большинством, и это большинство согласится с договорами, заключенными лидерами, если сможет сделать это без труда. Они не будут стремиться не соглашаться с ними. Но большинство Палаты лордов вполне может быть — и в последнее время обычно является — оппозиционным большинством, и поэтому договор может быть представлен критикам, точно приверженным противоположным взглядам. Это могло бы уподобиться передаче проекта архитектора, известного приверженностью «средневековым принципам», комитету, преданному «классическим принципам».

И все же, в целом, я считаю, что усилением власти пэров можно рискнуть без реальных опасений причинить серьезный вред. Наша нынешняя практика, как уже объяснялось, работает лишь благодаря здравому смыслу тех, кто ею управляет, а новая практика должна была бы опираться на аналогичный здравый смысл и практичность. Палата лордов должна относиться к согласию на договоры точно так же, как к согласию на законы; они должны подчиняться голосу страны и авторитету общин даже в тех случаях, когда их собственное суждение могло бы подсказать им иное. В отношении крайне жизненно важных договоров они, вероятно, будучи англичанами, придерживались бы тех же взглядов, что и остальные англичане. Если бы в таких случаях они выказывали нежелание действовать так, как желает народ, им преподали бы тот же урок, что и по жизненно важным и волнующим вопросам внутреннего законодательства, причем такой случай вряд ли представится, поскольку по этим внутренним и органическим вопросам интересы и настроения пэров зачастую предположительно противоположны интересам других классов — они могут стремиться не поступаться именно той властью, которую другие классы жаждут заполучить; однако во внешней политике нет аналогичного антагонизма интересов — пэр и не-пэр в этом вопросе предположительно имеют одни и те же интересы и те же пожелания.

Вероятно, если бы сочли желательным предоставить Парламенту более прямой контроль над вопросами внешней политики, чем он имеет сейчас, лучшим способом было бы не требовать формального голосования по договору пункт за пунктом. Это повлекло бы за собой слишком много времени и привело бы к ненужным изменениям в мелких деталях. Достаточно было бы позволить положить договор на столы обеих палат, скажем, на четырнадцать дней, и считать его приобретшим силу, если та или иная палата не выразит возражений до истечения этого срока.

II

Это все, что, как мне кажется, нужно сказать о тех внутренних событиях, которые изменили английскую конституцию или навели на мысль о ее изменениях с момента написания этой книги. Но есть также некоторые зарубежные события, которые проиллюстрировали ее, и о них мне хотелось бы сказать несколько слов.

Естественно, наиболее яркие из этих иллюстративных изменений приходят из Франции. С 1789 года Франция непрерывно ставит политические эксперименты, из которых другие могут извлечь большую пользу, хотя сама она пока извлекла из них мало. Сейчас она ставит опыт, исключительно наглядно иллюстрирующий английскую конституцию. Когда было опубликовано первое издание этой книги, у меня возникали большие трудности с тем, чтобы убедить многих в возможности для немонархического государства того, чтобы реальный глава практической исполнительной власти — премьер, как мы бы его назвали, — назначался Национальным собранием и смещался его голосованием. Соединенные Штаты и их подобия были единственными существующими и знакомыми республиками, и в них эта система была прямо противоположной. Исполнительная власть там назначалась народом, равно как и законодательная. Никаких заметных примеров республик иного рода тогда не существовало. Но теперь Франция явила пример: м. Тьер представляет собой (за одним исключением) как раз того шефа исполнительной власти (chef du pouvoir executif), которого я неоднократно пытался описать в этой книге. Он назначается Собранием и может быть им смещен. Он приходит туда и выступает точно так же, как наш премьер; он несет ответственность за управление им точно так же, как наш премьер. Никто больше не может сомневаться в возможности республики, в которой исполнительная и законодательная власти объединены и зафиксированы; никто не может утверждать такое объединение неотчуждаемым атрибутом конституционной монархии. Но, к сожалению, из этого эксперимента мы пока можем лишь заключить, что подобная конституция возможна; мы пока не можем сказать, будет ли она дурной или хорошей. Обстоятельства весьма своеобразны, причем в трех отношениях. Во-первых, испытание сугубо парламентской республики — республики, где парламент назначает министра, — проводится в нации, которая, мягко говоря, не обладает особой склонностью к парламентскому правлению; возможно, обладает к нему особой несклонностью. В предпоследнем из этих эссе я попытался описать одно из ментальных условий парламентского правления, которое я называю «рациональностью» — под чем я разумею не способность к рассуждениям, а скорее способность выслушивать резоны других, спокойно сопоставлять их со своими собственными резонами и затем руководствоваться результатом. Но с французским Собранием непросто вести разумный диалог. Любое собрание делится на партии и партийные фракции, и во Франции каждая партия, едва ли не каждая партийная фракция начинает не просто шуметь, а визжать, и визжать так, как умеют только французы, едва услышав что-то, что им особенно претит. При Собрании в таком настроении подлинное обсуждение невозможно, и парламентское правление также невозможно, поскольку парламент не способен выбирать ни людей, ни меры. Французские собрания времен Реставрации монархии, по-видимому, были спокойнее, вероятно, потому, что, будучи избираемы от ограниченного круга избирателей, они не содержали стольких оттенков мнений; в них было меньше раздражителей и меньше видов раздражимости. Но собрания республики 1848 года были до крайности беспорядочными. Последнее из них я видел сам и могу засвидетельствовать, что устойчивое обсуждение ключевого вопроса в нем было невозможно. Там не было аудитории, готовой слушать. Заседающее ныне в Версале Собрание, вне всякого сомнения, также порой бывает крайне буйным, и парламентское правление в условиях, когда оно правит, должно сталкиваться со специфической трудностью, поскольку как суверен оно нестабильно, капризно и необузданно.

Эта трудность усугубляется тем, что со стороны французской нации нет никакого — или почти никакого — сдерживания Собрания. Французы как нация не дорожат парламентским правлением и не ценят его. Я постарался объяснить, как трудно неискушенному человечеству приноровиться к такому правлению; насколько более естественной, то есть насколько более легкой для необразованных людей является преданность монарху. Нация, не ожидающая добра от Парламента, не может сдерживать или наказывать Парламент. Франция, боюсь, ожидает от своих парламентов слишком малого, чтобы когда-либо получить то, что ей должно принадлежать. Теперь, когда избирательное право является всеобщим, средний интеллект и средняя культура избирательных корпусов чрезвычайно низки; да и те ум и культура, что имеются, уже давно порабощены авторитетом; французскому крестьянину куда важнее быть в хороших отношениях со своим нынешним префектом, чем со всем остальным на свете; он слишком невежествен, чтобы контролировать и надзирать за своим Парламентом, и слишком робк, чтобы помышлять о том или другом, если ближайшая к нему исполнительная власть этого не одобряет. Эксперимент со строго парламентской республикой — с республикой, где парламент назначает исполнительную власть, — ставится во Франции в крайне невыгодных условиях, поскольку во Франции парламент необычайно склонен оказаться скверным и столь же необычайно склонен быть достаточно свободным, чтобы обнаружить свою скверность. Во-вторых, нынешний политический строй Франции — это копия не всей эффективной части британской конституции, а лишь ее части. По нашей конституции номинально Королева, но реально премьер-министр обладает правом роспуска Собрания. Однако у м. Тьера нет такого права; и поэтому при обычных обстоятельствах, полагаю, политика вскоре стала бы неуправляемой. Результатом стало бы, как я пытался объяснить, то, что Собрание постоянно меняло бы свое министерство; не имея причин опасаться наказания, которое эта смена столь часто влечет за собой в Англии, они были бы готовы совершать ее хоть раз в месяц. Каприз — это характерный порок разнородных собраний, и без определенного сдерживания их выбор был бы непрерывно изменчивым. Эта специфическая опасность нынешней конституции Франции, однако, была предотвращена ее особыми обстоятельствами. Собрание было не склонно смещать м. Тьера, поскольку в своем плачевном нынешнем положении они не смогли бы заменить м. Тьера. Он обладает монополией на необходимую репутацию. Это империя — империя, которой он всегда противился, — оказала ему эту услугу. На протяжении двадцати лет во Франции не могло возникнуть никакой крупной политической репутации. Император правил, и ни один член [палаты] не мог проявить способности к управлению. М. Руэр, несмотря на поистине огромные способности, в представлении народа был лишь агентом императора; и даже если бы дело обстояло иначе, м. Руэр, этот единственный великий человек империализма, не мог быть выбран главой правительства в момент величайшей реакции против империи. Из лидеров, живших до двадцатилетнего молчания, из выдающихся людей, известных своей способностью управлять парламентами и справляться с ними, м. Тьер был единственным, кто все еще был физически способен начать делать это заново. Чудо в том, что в свои семьдесят четыре года даже он все еще на это способен. Поскольку другого великого лидера парламентского режима не существовало, м. Тьер — не просто лучший выбор, но единственный выбор. Если его убрать, сделать какой-либо иной выбор будет крайне сложно, и эта трудность удерживает его на своем месте. При каждом кризисе Собрание чувствует, что после м. Тьера — «хоть потоп», и он живет этим чувством. Смена президента, хотя юридически простая, на практике почти невозможна; ибо все знают, что такая смена может стать сменой не только президента, но и многого другого: весьма вероятно, что она станет сменой государственного строя — что она может привести к монархии или империи.

Наконец, в силу естественного следствия такого положения, м. Тьер правит вовсе не так, как правит парламентский премьер. Он не является — он кичится тем, что не является — главой партии. Напротив, являясь единственным лицом, незаменимым для всех партий, он набирает министров из всех партий, он конструирует Кабинет, в котором ни один министр ни в чем не соглашается ни с каким другим и со всеми членами которого он сам часто не согласен. Подбор полностью находится в его руках. Обычно парламентский премьер не может выбирать; он приводится к власти партией; он удерживается в должности партией; и эта партия требует, чтобы по мере того, как они помогают ему, он помогал им; чтобы поскольку они дают ему самое лучшее место в государстве, он давал им следующие по значимости места. Но м. Тьер не связан подобными ограничениями. Он может выбирать как ему угодно и действительно выбирает. Ни при подборе своего Кабинета, ни при управлении палатой м. Тьер не руководствуется тем, чем должен был бы руководствоваться аналогичный человек при обычных обстоятельствах. Он — исключение момента; он не пример для длящегося состояния.

По этим причинам, хотя мы можем использовать нынешнюю конституцию Франции как полезное подспорье для нашего воображения при осмыслении чисто парламентской республики — монархии за вычетом монарха, — мы не должны рассматривать ее как нечто значительно большее. Она слишком уникальна по своей природе и слишком специфична по своим случайностям, чтобы служить ориентиром для чего-либо, кроме самой себя.

В этом эссе я сделал немало замечаний об американской конституции в сравнении с английской; и что касается американской конституции, с тех пор как я писал впервые, мы накопили целый мир опыта. Моей главной целью было противопоставить пост президента как исполнительного должностного органа посту премьер-министра и сопоставить их; и я уделил много места демонстрации того, что в одном главнейшем отношении английская система куда лучше. Английский премьер, будучи назначаем по выбору преобладающего законодательного собрания и будучи сменяем по его усмотрению, непременно может полагаться на это Собрание. Если ему требуется законодательство для поддержки своей политики, он может получить это законодательство; он может проводить эту политику. Но у американского президента нет аналогичной гарантии. Он избирается одним способом в одно время, а Конгресс (неважно, какая палата) избирается другим способом в другое время. Их ничто не связывает воедино, и по сути они постоянно расходятся во мнениях.

Это было написано во времена мистера Линкольна, когда Конгресс, Президент и весь Север были объединены как один человек в войне против Юга. Тогда не было очевидного примера простого раскола. Но в промежутке между временем, когда эти эссе впервые появились во «Фортнайтли», и их последующим объединением в книгу, мистер Линкольн был убит, а вице-президент мистер Джонсон стал президентом и оставался им почти четыре года. В такое время характерные изъяны президентской системы проявились наиболее отчетливо. Президент и Собрание, вместо того чтобы (как это необходимо для хорошего управления) находиться в условиях тесного единения, не находились даже в условиях элементарной вежливости. Вместо того чтобы быть способными к непрерывному и согласованному сотрудничеству, они все это время пытались чинить препятствия друг другу. У него был один план умиротворения Юга, а у них — другой; они не хотели ничего слышать о его планах, а он налагал вето на их планы, пока это позволяла конституция, а когда те вопреки ему принимались, он, насколько мог (а это было очень сильно), чинил им препятствия на практике. В большинстве стран конфликт вышел бы за рамки закона и дошел бы даже до драки; но даже в Америке, самой законопослушной из стран, он зашел так далеко, как это было возможно в рамках закона. Мистер Джонсон охарактеризовал самую популярную ветвь законодательной власти — Палату представителей — как орган, «висящий на краю правительства»; и эта Палата объявила ему уголовный импичмент в надежде избавиться от него административным путем. Ничто не может быть столь же убийственным для американской конституции как конституции, как этот инцидент. Враждебный законодательный орган и враждебный исполнительный орган были связаны столь прочно, что законодательный орган пытался — и безуспешно — избавиться от исполнительной власти, обвинив ее в незаконных действиях. Законодательный орган до такой степени опасался законной власти президента, что несправедливо обвинил его в действиях вне закона. И то порицание, которое таким образом пало на американскую конституцию, является столь же заслуженной похвалой в адрес американского политического характера.

Немногие нации, пожалуй, едва ли какая-либо нация смогла бы перенести столь тяжкое испытание столь легко и столь безупречно. Это был самый яркий пример раскола между президентом и Конгрессом из всех, что когда-либо происходили до сих пор и которые, вероятно, когда-либо произойдут. Вероятно, еще долгие годы Соединенные Штаты будут иметь веские и болезненные причины помнить о том, что в тот момент во всей их истории, когда им было важнее всего собрать и сосредоточить всю силу и мудрость своей политики на умиротворении Юга, эта политика раскалывалась распрей в высшей степени непристойной и унизительной. Но компетентному историку еще предстоит проследить это точно и детально; время еще слишком свежо, и я не могу претендовать на то, что знаю достаточно для этого. Я не решаюсь сам извлечь все уроки из этих событий; я могу лишь предсказать, что когда они будут извлечены, эти уроки окажутся важнейшими и интереснейшими. Существует, однако, одна череда событий, произошедших в Америке с начала Гражданской войны и с момента первой публикации этих эссе, о которой я хотел бы высказаться подробно, — я имею в виду финансовые события. Они лежат в сфере моих особых штудий, и судить о них сравнительно легко, поскольку, как бы ни обстояло дело с утонченными статистическими рассуждениями, великие результаты денежных дел говорят сами за себя и интересуют все человечество. И каждый инцидент в этой части американской финансовой истории иллюстрирует контраст между парламентским и президентским правлением.

Отличительным свойством парламентского правления является то, что на каждом этапе общественного процесса идет дискуссия; что общественность присутствует при этой дискуссии; что она может через Парламент сместить администрацию, которая поступает не так, как ей хочется, и привести администрацию, которая будет поступать так, как ей хочется. Но характеристикой президентского правления во множестве случаев является то, что такой дискуссии нет; что когда дискуссия происходит, судьба правительства от нее не зависит, а потому народ не обращает на нее внимания; что в целом сама администрация делает практически то, что ей хочется, и пренебрегает тем, чем ей хочется, всегда подчиняясь тому сдерживающему фактору, что она не должна чересчур оскорблять массы нации. Нация обычно не обращает внимания, но если в результате гигантских просчетов вы заставите ее обратить внимание, она запомнит это и прогонит вас, когда придет ее срок; она покажет вам, что ваша власть недолговечна, и тем самым сиюминутно ослабит эту власть; она сделает вашу нынешнюю жизнь в должности невыносимой и неудобной посредством сотен способов, которыми свободный народ может непрерывно воздействовать на правителей, которых он избрал вчера и которых ему придется отвергнуть или переизбрать завтра. В финансах наиболее поразительный эффект в Америке на первый взгляд определенно был хорошим. Это позволило правительству получать и удерживать громадный профицит доходов над расходами. Даже перед Гражданской войной оно делало это — с 1837 по 1857 год. Мистер Уэллс говорит нам, что, как ни странно, «не было ни единого года, в который неизрасходованный остаток в Национальном казначействе, полученный из различных источников, на конец года не превышал бы общие расходы предшествующего года; тогда как в немало лет неизрасходованный остаток был абсолютно больше суммы всех расходов предшествующих двенадцати месяцев». Но эта история до войны — ничто по сравнению с тем, что произошло после. Ниже приведены профициты доходов над расходами после окончания Гражданской войны:

Год, оканчивающийся 30 июня. Профицит. (фунты стерлингов) 1866 . . . . . . . . . 5,593,000 1867 . . . . . . . . . 21,586,000 1868 . . . . . . . . . 4,242,000 1869 . . . . . . . . . 7,418,000 1870 . . . . . . . . . 18,627,000 1871 . . . . . . . . . 16,712,000

Ни один человек, знающий хоть что-то о принципах работы парламентского правления, ни на секунду не вообразит, что какой-либо парламент позволил бы какому бы то ни было исполнительному органу удерживать профицит подобного масштаба. В Англии после французской войны правительство того времени, которое привело ее к счастливому концу, которое обладало славой Ватерлоо, которое вследствие этого было чрезвычайно сильным, которое обладало к тому же элементами силы от карманных округов и влияния Казначейства, какими наверняка не обладало ни одно правительство с тех пор и какими, пожалуй, не обладало ни одно правительство до того, — это правительство предложило сохранить умеренный профицит и направить его на сокращение долга, но даже этого английский парламент стерпеть не пожелал. Администрация со всей своей властью, проистекающей как из хорошего, так и из дурного, была вынуждена уступить; подоходный налог был отменен, вместе с ним исчез профицит, а вместе с профицитом — всякий шанс на какое-либо значительное сокращение долга на тот момент. По правде говоря, налогообложение столь болезненно, что в чувствительном обществе, располагающем мощными органами выражения мнений и действия, поддержание крупного профицита чрезвычайно затруднительно. Оппозиция всегда будет утверждать, что он излишен, не востребован, неразумен; этот крик будет отзываться в каждом избирательном округе; в крупных городах пройдет череда масштабных митингов; даже в меньших округах по большей части пройдут митинги поменьше; на каждого члена парламента будут давить те, кто его избрал; в этом пункте не будет никаких различий между городом и деревней, причем и сельский джентльмен, и фермер не любят высокие налоги точно так же, как и кто бы то ни было в городах. Поддерживать крупный профицит за счет тяжелых налогов ради выплаты долга в этой стране никогда еще не удавалось, а поддерживать профицит американского масштаба было бы явно невозможно.

Некоторая доля различий между Англией и Америкой проистекает, несомненно, не из политических причин, а из экономических. Америка не является страной, чувствительной к налогам; ни одна великая страна, пожалуй, никогда не была столь нечувствительна в этом отношении; во всяком случае, она куда менее чувствительна, чем Англия. Реальность такова, что Америка слишком богата; повседневный труд там слишком распространен, слишком искусен и слишком продуктивен, чтобы она сильно заботилась о фискальных бременях. Она применяет все ресурсы науки, мастерства и квалифицированного труда, которые на протяжении долгого времени с большими трудностями приобретались в старых странах, для того чтобы с огромной скоростью развивать богатейшую почву и богатейшие рудники новых стран; и результат этого — неисчислимое богатство. Даже при парламентском правлении такое сообщество могло бы переносить и переносило бы налогообложение гораздо легче, чем англичане смогли бы когда-либо.

Но разница в физическом характере в этом отношении имеет мало значения по сравнению с различием политического строя. Если бы Америка находилась при парламентском правлении, она бы вскоре убедилась, что, поддерживая этот огромный профицит и выплачивая столь высокие налоги, она причиняет себе огромный вред. Она не выполняет великий долг, а вершит великую несправедливость. Она наносит ущерб потомству, калеча и вытесняя промышленность, в куда большей степени, чем помогает ему, сокращая налоги, которые тому придется платить. Во-первых, сохранение нынешнего высокого налогообложения вынуждает сохранять множество налогов, противоречащих максимумам свободной торговли. Необходимы огромные таможенные пошлины, и было бы почти невозможно ввести равные акцизные сборы, даже если бы американцы этого пожелали. В результате, помимо того, что американцы платят правительству, они платят немалую сумму некоторым из собственных граждан, и таким образом взращивают ряд отраслей промышленности, которые никогда не должны были существовать, которые в настоящее время являются дурными спекуляциями, поскольку другие отрасли оплачивались бы лучше, и которые впоследствии могут причинить огромные убытки из кармана, когда долг будет выплачен и покровительственный налог отменен. Тогда промышленность, вероятно, вернется в свое естественное русло, искусственная торговля будет сначала угнетена, а затем прекращена, и основной капитал, задействованный в торговле, окажется обесцененным, причем значительная его часть станет бесполезной. Во-вторых, все налоги на торговлю и производство пагубны для них в различных отношениях. Нельзя вводить целую череду подобных пошлин, не стесняя торговлю сотней способов и не уменьшая их производительность чрезвычайно. Америка сейчас работает в тяжелых кандалах, и для нее, вероятно, было бы лучше облегчить эти кандалы, даже если бы поколению или двум пришлось платить несколько более высокие налоги. Эти поколения выиграли бы по-настоящему, поскольку они оказались бы настолько богаче, что слегка возросшие издержки управления никогда бы не ощущались. Во всяком случае, при парламентском правлении эта доктрина внушалась бы непрестанно; целая партия сделала бы своим делом ее проповедь, вносила бы по этому поводу непрекращающиеся мелкие предложения в Парламент, что и является способом популяризации их взглядов. И в конце концов я не сомневаюсь, что они одержали бы верх. Им пришлось бы преподать урок одновременно приятный и истинный, а такие уроки усваиваются быстро. В целом же результатом этого сравнения является то, что президентское правление делает поддержание крупного профицита доходов над расходами гораздо более легким, чем парламентское, но оно не предоставляет тех же возможностей для изучения того, хорошо или нехорошо поддерживать профицит, а потому оно действует вслепую, поддерживая профициты тогда, когда они приносят крайний вред, точно так же, как и тогда, когда они весьма благотворны.

В этом пункте контраст между президентским и парламентским правлением носит смешанный характер; одним из изъянов парламентского правления является, вероятно, трудность поддержания при нем профицита доходов для погашения долга, и этого изъяна президентское правление избегает, хотя и ценой вероятности сохранения такого профицита в нецелесообразных случаях наряду с целесообразными. Но во всех остальных отношениях парламентское правление имеет в финансах ничем не омраченное преимущество перед президентским в виде непрекращающейся дискуссии. Хотя в одном единственном случае она порождает как зло, так и благо, в большинстве случаев она порождает исключительно благо. И три из таких случаев иллюстрируются недавним американским опытом. Во-первых, как справедливо заметил несколько лет назад мистер Голдвин Смит — отнюдь не предвзятый судья всего американского, — капитальной ошибкой, совершенной правительством Соединенных Штатов, стал так называемый «Закон о законном платежном средстве» (Legal Tender Act), которым оно сделало неконвертируемые бумажные банкноты, выпущенные Казначейством, единственным платежным средством страны. Соблазн сделать это был очень велик, поскольку это давало сразу огромный военный фонд тогда, когда он был необходим, и без каких-либо тягот для кого бы то ни было. Если банкноты правительства вытесняют металлическое денежное обращение страны в объеме 80 000 000 долларов, это эквивалентно недавнему займу правительству в размере 80 000 000 долларов на любые цели внутри страны. Всякий раз, когда драгоценные металлы не требуются — а для внутренних целей в таком случае они не требуются, — банкноты купят то, что нужно правительству, и оно может покупать в пределах своего выпуска. Но, как и все простые средства выхода из великой трудности, оно сопровождается величайшими бедами; если бы это было не так, оно стало бы регулярным приемом в подобных случаях, и трудность не была бы трудностью вовсе; нашелся бы известный простой путь выхода из нее. Как хорошо известно, неконвертируемая бумага, выпущенная правительством, обязательно выпускается в огромных количествах, как вскоре и случилось с американской валютой; она неминуемо обесценивается по отношению к монете; она неизбежно расстраивает стоимости и дезорганизует рынки; она наверняка обманывает кредитора; она наверняка дает заемщику больше, чем он должен получить. В случае с Америки существовало и дополнительное зло. Будучи новой страной, она должна была во времена финансовых нужд занимать у старых стран; но старые страны были испуганы вероятным выпуском неограниченной неконвертируемой бумаги и не пожелали ссудить ни шиллинга. Гораздо большее, чем просто коммерческий кредит Америки, было таким образом потеряно. Крупные коммерческие дома в Англии являются самыми естественными и наиболее эффективными передатчиками сведений из других стран в Европу. Если бы они были финансово заинтересованы в предоставлении здравого отчета о ходе войны, мы получили бы здравый отчет. Но поскольку северные штаты не привлекали займов на Ломбард-стрит (и не могли привлечь из-за своих порочных бумажных денег), Ломбард-стрит не интересовалась ими, и Англия была весьма несовершенно осведомлена о ходе гражданской борьбы, и по всему этому вопросу, который тогда был новым и очень сложным, Англии приходилось судить, не имея своих обычных материалов для суждения (поскольку руководство «Сити» по политическим вопросам дается очень тихо и незаметно) и не ведая, что этих материалов у нее нет. Разумеется, эта ошибка могла быть совершена, и, возможно, была бы совершена при парламентском правлении. Но если бы это случилось, ее последствия вскоре были бы досконально исследованы и эффективно пресечены. Вся мощь величайшей исследовательской машины и величайшей дискуссионной машины, которую когда-либо знал мир, была бы направлена на этот предмет. За год или два американская общественность столкнулась бы с этим в каждой форме, пока они не были бы вынуждены осознать это. Но при президентской форме правления и вследствие меньшей способности порождать дискуссию информация, предоставленная американскому народу, была до крайности несовершенной. И в результате, после почти десяти лет болезненного опыта, они и поныне не понимают, насколько сильно пострадали от своей неконвертируемой валюты.

Но то, как президентское правление Америки управляло своим налогообложением во время Гражданской войны, является еще более ярким примером его изъянов. Мистер Уэллс сообщает нам:

«В самом начале всякое прямое или внутреннее налогообложение было отведено в сторону, поскольку у Конгресса, судя по всему, было опасение, что, поскольку народ никогда к нему не привыкал и весь аппарат для исчисления и сбора налохов полностью отсутствовал, его принятие породило бы недовольство и тем самым помешало бы энергичному ведению боевых действий. Поэтому Конгресс сначала ограничился принятием мер, направленных на увеличение доходов за счет роста косвенных налогов на импорт; и лишь спустя четыре месяца после реального начала военных действий прямой налог в размере 20 000 000 долларов в год был распределен между штатами, а также был предусмотрен подоходный налог в размере 3 процентов на превышение всех доходов над 800 долларами; причем первый фактически начал действовать через восемь, а второй — через десять месяцев после даты принятия. Подобные законы, разумеется, вступили в силу и стали немедленно действовать только в лояльных штатах, принося сравнительно небольшой доход; и хотя сфера налогообложения вскоре расширилась, общие поступления от всех источников в пользу правительства за второй год войны от акцизов, подоходного налога, гербового сбора и всех прочих внутренних налогов составили менее 42 000 000 долларов; и это при том, что расходы превышали 60 000 000 долларов в месяц, или исчислялись на уровне свыше 700 000 000 долларов в год. И в подтверждение того, сколь новой была вся эта тема прямого и внутреннего налогообложения для народа и насколько полностью у правительственных чиновников отсутствовал всякий опыт в отношении нее, можно отметить следующий инцидент. Министр финансов в своем отчете за 1863 год заявлял, что с целью определения своих ресурсов он нанял весьма компетентного человека, который с помощью практиков оценил предполагаемый объем доходов, ожидаемый от каждого департамента внутреннего налогообложения за предыдущий год. Полученная в результате оценка составила 85 000 000 долларов, однако фактические поступления равнялись лишь 37 000 000 долларов».

Конечно, нечто подобное могло произойти и при режиме кабинетного правления. Но тогда множество членов парламента, вся парламентская оппозиция активно стремились бы распутать это дело. Все принципы финансовой науки были бы задействованы и сформулированы. Свет исходил бы сверху, а не снизу — он шел бы от парламента к нации, а не от нации к парламенту. Однако в Америке все произошло с точностью до наоборот. Мистер Уэллс продолжает:

"Однако народ лояльных Штатов был настроен гораздо более решительно и серьезно в отношении налогообложения, чем их правители; и вскоре народное недовольство существующим положением дел проявилось открыто. Повсюду высказывалось мнение, что налогообложение во всех возможных формах должно быть немедленно и в максимальной степени сделано эффективным и обязательным; и Конгресс, подстегиваемый общественным настроением и справедливо полагаясь на него в деле поддержки своих действий, наконец решительно и всерьез взялся за этот вопрос, разработав и внедрив систему внутреннего и прямого налогообложения, которая по своей универсальности и особенностям не имеет, пожалуй, аналогов во всей предшествующей гражданской истории и вряд ли будет иметь в будущем. Единственной необходимостью в сложившейся ситуации были доходы, и единственным принципом, признанным для их быстрого и масштабного получения посредством налогообложения — если это вообще можно назвать принципом, — было нечто вроде совета, данного легендарному ирландцу во время его посещения ярмарки в Доннибруке: 'Где увидишь голову — бей по ней'. Найдете ли вы какой-либо товар, продукт, промысел, профессию или источник дохода — облагайте налогом все! И был издан соответствующий указ, которому народ с готовностью подчинился. Доходы до 5000 долларов облагались налогом по ставке 5 процентов с вычетом 600 долларов и фактически уплаченной квартплаты; эти вычеты допускались на том основании, что они представляли сумму, достаточную в то время для обеспечения небольшой семьи самыми необходимыми средствами к существованию, и таким образом выводили из-под действия закона всех тех, кто зависел от ежедневного заработка для удовлетворения ежедневных потребностей. Доходы, превышающие 5000 долларов и не превышающие 10000 долларов, облагались дополнительно 2 1/2 процентами; а доходы свыше 10000 долларов — дополнительно 5 процентами, без каких-либо отсрочек или исключений вообще".

Но все это противоречит тому, что произошло бы при кабинетном правлении, и даже хуже этого. При таком правлении не произошло бы задержки с введением налогов; при нем никогда не понадобилось бы народное движение за введение налогообложения. Соответственно, введение чрезмерных налогов при нем не было бы допущено. Последний момент, полагаю, мне не нужно разбирать подробно. Недостатки плохого налога неизменно и неустанно доводятся до сведения парламента; те немногие лица, которым приходится его платить, непременно заставят услышать свой голос. Подобный налоговый эксперимент, опробованный в Америке — обложение налогами всего подряд в расчете на то, что принесет каждый отдельный объект, — не мог бы состояться при правительстве, чутко и быстро реагирующем на общественное мнение.

Я не извиняюсь за то, что подробно остановился на этих пунктах, ибо предмет этот имеет превосходящее всякое значение. Практический выбор первоклассных наций лежит между президентской формой правления и кабинетной; ни одно государство не может быть первоклассным, если у него нет правления путем дискуссий, а это единственные два существующих вида такого правления. Именно между ними нация, которой предстоит выбрать свое правительство, должна сделать выбор. И поэтому нет ничего важнее, чем сравнить их и на основании свидетельств опыта и фактов решить, какое из них лучше.

УИМБЛДОН, ПОПЛАРС:\n20 июня 1872 г.

ГЛ. II.

КАБИНЕТ.

"Обо всех великих предметах, — говорит мистер Милль, — многое еще предстоит сказать", и ни к чему это не относится с большей справедливостью, чем к английской Конституции. Накопленная по ней литература огромна. Но наблюдатель, взирающий на живую реальность, будет поражен контрастом с ее описанием на бумаге. В самой жизни он увидит многое, чего нет в книгах; и он не обнаружит в грубой практике множества тонкостей литературной теории.

Было естественно — и, пожалуй, неизбежно, — чтобы вокруг британской Конституции наросла такая поросль посторонних идей. Язык — это традиция наций; каждое поколение описывает то, что видит, но использует слова, переданные из прошлого. Когда такое великое образование, как британская Конституция, на протяжении многих веков сохраняет внешнее единство при скрытых внутренних изменениях, каждое поколение наследует череду неадекватных слов — максим, некогда верных, но истинность которых утрачивается или уже утрачена. Подобно тому как домашние какого-либо человека продолжают повторять в пору его зрелости некорректные фразы, почерпнутые из точных наблюдений за его ранней юностью, так и в разгар бурной деятельности исторической конституции ее подданные повторяют фразы, бывшие истинными во времена их отцов и внушенные этими отцами, но теперь уже не верные. Или, если можно так выразиться, древняя и вечно меняющаяся конституция похожа на старика, который с неизменной привязанностью до сих пор носит одежды по моде своей юности: то, что вы видите в нем, остается прежним; то, чего вы не видите, изменилось коренным образом.

Существует два описания английской Конституции, которые оказали огромное влияние, но являются ошибочными. Во-первых, в качестве принципа английского государственного строя утверждается, что в нем законодательная, исполнительная и судебная власти совершенно разделены — что каждая доверена отдельному лицу или группе лиц, — что ни одна из них никоим образом не может вмешиваться в работу другой. Было потрачено немало красноречия на объяснение того, как суровый гений английского народа, даже в средние века, когда он отличался особой грубостью, воплотил в жизни и на практике то детальное разделение функций, которое философы обрисовывали на бумаге, но на воплощение которого едва ли надеялись где-либо, кроме бумажных трактатов.

Во-вторых, утверждается, что особое совершенство британской Конституции заключается в сбалансированном союзе трех властей. Говорят, что монархический, аристократический и демократический элементы имеют каждый свою долю в верховном суверенитете и что согласие всех трех необходимо для осуществления этого суверенитета. Согласно этой теории, короли, лорды и общины являются не только внешней формой, но и внутренней движущей сущностью, жизнеспособностью Конституции. Великая теория, именуемая теорией "сдержек и противовесов", пронизывает огромную часть политической литературы, причем значительная ее часть почерпнута из английского опыта или подкреплена им. Монархия, как утверждается, имеет свои изъяны, свои дурные склонности, аристократия — другие, демократия же — третьи; однако Англия показала, что можно построить такое правительство, в котором эти пагубные склонности точно сдерживают, уравновешивают и уничтожают друг друга, — правительство, в котором благое целое создается не просто вопреки противодействующим дефектам составляющих его частей, а посредством них.

Соответственно, бытует мнение, что главные характеристики английской Конституции неприменимы в странах, где отсутствуют предпосылки для монархии или аристократии. Эта Конституция считается наилучшим мыслимым использованием политических элементов, которые подавляющее большинство государств современной Европы унаследовало от средневекового периода. Считается, что из этих материалов невозможно создать ничего лучше английской Конституции; но также считается, что существенные элементы английской Конституции не могут быть созданы из каких-либо иных материалов. Между тем эти элементы суть случайности определенного периода и региона; они принадлежат лишь одному-двум столетиям человеческой истории и лишь немногим странам. Соединенные Штаты не могли стать монархией, даже если бы Конституционный конвент постановил это, даже если бы составляющие их штаты ратифицировали это. Мистическое благоговение, религиозная преданность, которые составляют суть истинной монархии, являются чувствами имажинативными, которые ни один законодательный орган не способен искусственно привить какому-либо народу. Эти полусыновние чувства в государственном управлении наследуются точно так же, как подлинные сыновние чувства в обыденной жизни. Вы можете с тем же успехом усыновить отца, сколь и учредить монархию: особое чувство, присущее первому, столь же неспособно к добровольному созданию, сколь и специфическая привязанность, относящаяся ко второму. Если бы практическая часть английской Конституции могла быть создана лишь из причудливого нагромождения средневековых материалов, ее интерес носил бы наполовину исторический характер, а возможности подражания ей были бы весьма ограниченными.

Никто не сможет приблизиться к пониманию английских институтов или других подобных им, которые, будучи плодом многих веков, осуществляют широкое влияние на смешанное население, если не разделит их на два класса. В таких конституциях имеются две части (впрочем, неотделимые с микроскопической точностью, ибо гений великих дел презирает тонкости разделения): во-первых, те, которые вызывают и поддерживают благоговение населения — ДОСТОИНСТВЕННЫЕ части, если я могу так выразиться; и во-вторых, ЭФФЕКТИВНЫЕ части — те, посредством которых правительство фактически работает и управляет. Существуют две великие задачи, которые должна решить любая успешная конституция, которые всякая старая и знаменитая конституция должна была удивительным образом осуществить: каждая конституция должна сначала ЗАВОЕВАТЬ авторитет, а затем ИСПОЛЬЗОВАТЬ авторитет; она должна сначала снискать преданность и доверие людей, а затем пустить это почтение в ход для государственного управления.

Существуют, правда, прагматики, которые отвергают достойнешие части правительства. Они говорят: нам нужно лишь добиваться результатов, делать дело; конституция — это совокупность политических средств для политических целей, и если вы признаете, что какая-то часть конституции не делает ничего полезного или что более простой механизм делал бы то же самое не хуже, вы признаете, что эта часть конституции, сколь бы достопочтенной или внушительной она ни была, на самом деле бесполезна. И другие мыслители, не доверяющие этой сухой философии, выдвинули тонкие аргументы, доказывающие, что эти достойные части старых правительств являются кардинальными компонентами необходимого аппарата, великими опорными точками существенной пользы; и таким образом они сотворили софизмы, которые более прямолинейная школа успешно разоблачила. Но обе школы заблуждаются. Достойные части правительства — это те, которые приносят ему силу, которые привлекают его движущую энергию. Эффективные части лишь используют эту энергию. Благопристойные части правительства НЕОБХОДИМЫ, ибо именно от них зависит его жизненная сила. Они могут не делать ничего определенного, чего более простой строй не делал бы лучше; но они являются прелюдиями, необходимыми предварительными условиями ВСЕЙ работы. Они поднимают армию, хотя и не выигрывают битву.

Несомненно, если бы все подданные одного правительства думали только о том, что для них полезно, и если бы они все считали полезным одно и то же, и все полагали бы, что это самое можно достичь одинаковым путем, эффективных элементов конституции было бы достаточно, и никакие впечатляющие придатки не потребовались бы. Но мир, в котором мы живем, устроен совершенно иначе.

Самым странным фактом, хотя и самым несомненным в природе, является неравномерное развитие человеческого рода. Если мы оглянемся назад на ранние века человечества, какими они видятся нам в туманной дали — если мы вызовем в памяти образ тех мрачных племен в свайных поселениях или на убогих берегах, едва справляющихся с самыми простыми материальными нуждами, медленно и мучительно рубящих деревья каменными орудиями, с трудом отражающих нападения огромных свирепых животных, — без культуры, без досуга, без поэзии, почти без мысли, лишенных нравственности, с подобием религии лишь в виде магии, и если сравним ту воображаемую жизнь с нынешней реальной жизнью Европы, мы будем потрясены широтой контраста и едва ли сможем постичь, что принадлежим к той же расе, что и обитатели далекого прошлого. Существовало представление — не столько широко заявляемое, сколько глубоко укорененное, скорее скрыто латентное, нежели общепринятое в политической философии, — будто через короткое время, лет эдак через десять, всех людей можно без чрезвычайных усилий привести к одному уровню. Но теперь, когда мы видим по мучительной истории человечества, с какой точки мы начали, благодаря какому медленному труду, каким благоприятным обстоятельствам, каким накопленным достижениям цивилизованный человек стал хоть в какой-то мере достоин называться таковым, — когда мы осознаем утомительность истории и тяжеловесность результатов, — наше восприятие относительных ступеней нашего долгого и постепенного прогресса обостряется. В таком крупном сообществе, как Англия, у нас есть толпы людей, едва ли более цивилизованных, чем большинство живших две тысячи лет назад; у нас есть другие, еще более многочисленные, подобные лучшим людям тысячелетней давности. Низшие классы, средние классы до сих пор, если судить по стандарту образованных "десяти тысяч", узколобы, неинтеллигентны, лишены любознательности. Бесполезно громоздить абстрактные слова. Те, кто сомневается, пусть отправятся на свои кухни. Пусть образованный человек испробует то, что кажется ему наиболее очевидным, наиболее достоверным, наиболее осязаемым в интеллектуальных вопросах, на горничной и лакее, и он обнаружит, что его слова кажутся им непонятными, сбивчивыми и ошибочными, — что его аудитория сочтет его безумным и диким, когда он говорит то, что в его собственной сфере мысли является скучнейшим банальным трюизмом осторожного трезвого рассудка. Великие сообщества подобны великим горам: в них наличествуют первичный, вторичный и третичный пласты человеческого прогресса; характеристики низших регионов напоминают жизнь старых времен больше, чем нынешнюю жизнь высших регионов. И философия, которая не помнит неустанно, которая не выставляет напоказ непрерывно осязаемые различия различных частей, окажется теорией в корне ложной, поскольку она упустила важнейшую реальность, — теорией по сути своей вводящей в заблуждение, ибо она заставит людей ожидать того, чего нет, и не предвидеть того, с чем они столкнутся.

Каждому известны эти простые факты, но отнюдь не каждый проследил их политическое значение. Когда государство устроено подобным образом, вовсе неверно, будто низшие классы будут полностью поглощены полезным; напротив, им не нравится ничего столь убогого. Ни один оратор не производил впечатления, апеллируя к людям как к существам с простейшими физическими потребностями, если только он не мог заявить, что эти потребности вызваны чьей-то тиранией. Но тысячи людей производили величайшее впечатление, взывая к какой-нибудь смутной мечте о славе, империи или национальности. Более грубый сорт людей — то есть люди на ОПРЕДЕЛЕННОЙ ступени грубости — пожертвуют всем, на что надеются, всем, что у них есть, САМИМИ СОБОЙ ради того, что именуется идеей, — ради какого-то увлечения, которое кажется выходящим за рамки реальности, которое стремится возвысить людей посредством интереса более высокого, глубокого и широкого, чем интересы обычной жизни. Но этот разряд людей равнодушен к простым, осязаемым целям правительства; они не ценят их; они ничуть не понимают, как их следует достигать. Совершенно естественно поэтому, что наиболее полезные части структуры управления отнюдь не те, которые вызывают наибольшее благоговение. Элементы, вызывающие наиболее легкое благоговение, будут ТЕАТРАЛЬНЫМИ элементами — теми, которые апеллируют к чувствам, претендуют на роль воплощения величайших человеческих идей и в некоторых случаях хвастаются своим далеко не человеческим происхождением. То, что мистично в своих притязаниях; то, что сокрыто в своем способе действия; то, что ярко для глаза; то, что живо видно на мгновение, а затем исчезает; то, что скрыто и открыто; то, что кажется благовидным и при этом интересным, осязаемым по виду и в то же время претендующим на нечто большее, чем осязаемость в своих результатах, — вот каков род вещей, единственный их род, который до сих пор находит отклик у масс. Достойные части конституции не только не являются непременно самыми полезными, но, согласно внешним предположениям, скорее окажутся наименее таковыми; ибо они, судя по всему, приспособлены к низшим классам — тем, которые меньше всего заботятся о полезном и хуже всего судят о нем.

Есть и другая причина, которая в такой старой конституции, как английская, едва ли менее важна. Наиболее интеллектуальные люди движимы обстоятельствами, к которым они привыкли, в такой же мере, как и собственной волей. Активная добровольная часть человека весьма мала, и если бы она не экономилась с помощью сонливого рода привычки, ее результаты были бы равны нулю. Мы не могли бы каждый день совершать силой собственного ума всё то, что должны делать. Мы ничего бы не добились, ибо вся наша энергия распылялась бы на мелкие попытки улучшений в малом. К тому же один человек отклонялся бы от проторенной дорожки в одну сторону, а другой — в другую; так что, когда наступил бы кризис, требующий массового единения, никакие два человека не оказались бы достаточно близко, чтобы действовать сообща. Именно тупая традиционная привычка человечества направляет действия большинства людей и служит устойчивой рамкой, в которую каждый новый художник должен поместить картину, которую он пишет. И вся эта традиционная часть человеческой природы ex vi termini наиболее легко поддается впечатлению и воздействию со стороны того, что передается по наследству. При прочих равных условиях вчерашние институты подходят для сегодняшнего дня лучше всего; они наиболее готовы к употреблению, наиболее влиятельны, легче всего добиваются повиновения, с наибольшей вероятностью сохраняют благоговение, которое они одни наследуют и которое любое другое учреждение должно завоевывать. Самые внушительные институты человечества суть древнейшие; и тем не менее мир настолько меняется, его потребности так непостоянны, а его лучшие инструменты — хотя и сохраняющие внешнюю прочность — настолько склонны утрачивать внутреннюю силу, что нам не следует ожидать, будто древнейшие институты в настоящее время являются самыми эффективными. Мы должны ожидать, что почтенные институты приобретут влияние благодаря своему присущему достоинству; но мы не должны ожидать, что они будут использовать это влияние столь же успешно, сколь новые творения, приспособленные к современному миру, проникнутые его духом и тесно соприкасающиеся с его жизнью.