«Закат России»

Я завел об этом разговор в тот же вечер после ужина. Мы с Витте беседовали о разных людях, когда я спросил его мнение о Гапоне, а затем поинтересовался, когда он в последний раз слышал о нем. "И где он сейчас?" — осведомился я. "Наверное, все еще за границей", — предположил он. Я заметил, что, насколько мне известно, он находится в российской столице. Сначала государственный деятель подумал, что я шучу. Убедившись, что я знаю, где искать священника, он попросил меня дать ему адрес Гапона. У меня его не было, да я бы и не отдал его без всяких условий, даже если бы он у меня был. Однако я подсказал ему, как можно связаться с ним, но лишь после того, как он пообещал мне не допускать его ареста. Впоследствии Витте сообщил мне, что на следующий день встретился со своим коллегой Дурново, министром внутренних дел, и что Дурново вскользь упомянул при нем имя Гапона. "Гапон здесь", — сказал Витте. "Вы уверены?" — "Совершенно уверен". — "Тогда я должен приказать арестовать этого негодяя". — "Нет-нет, вы должны пообещать не трогать его. Я дал слово. Я позабочусь о том, чтобы он покинул страну". Дурново с неохотой согласился дать Гапону отсрочку в двадцать четыре или сорок восемь часов, и Витте выслал ему из собственных средств необходимые деньги, чтобы тот мог покинуть Россию [10].

Я точно не знал, когда именно Гапон вошел в сношения с Рачковским — главой политической полиции всей России, который после увольнения за отправку правдивого отчета о сомнительном прошлом первого фаворита царя, французского вертящего столы медиума Филиппа, был восстановлен в должности как самый умный, находчивый и тонкий организатор антиреволюционных контрмер в царизме. И, судя по тому, чего он реально добился, он заслуживал этой репутации. Я, много лет бывший самым близким другом Витте, встречался с ним два-или три раза в доме государственного деятеля и с удивлением заметил, что он говорил по-русски с иностранным акцентом и выражался медленно, нерешительно, словно подыскивая слова. Министр, всегда откровенно характеризовавший при мне принимаемых им людей и заранее предупреждавший меня держаться подальше от некоторых, поскольку он подозревал их в шпионаже или шантаже, отзывался о Рачковском так: "С ним стоит познакомиться. У него необычайный, тонкий ум. То, как он обводит вокруг пальца анархистов, просто поразительно". Но я избегал Рачковского, а он — меня. Он, вероятно, помнил мое досье. Во всяком случае, у меня не осталось четкого впечатления ни о чем, кроме его внешности и светской болтовни, и то и другое показалось мне непривлекательным.

Позднее я узнал, что Гапон стал платным агентом Рачковского где-то в первой половине февраля 1906 года [11], что он написал министру внутренних дел Дурново письмо с раскаянием и обещанием исправления, а также обязался совратить и привлечь на сторону секретной службы своего друга, инженера Рутенберга; это его и погубило. Рачковский управлял Гапоном мастерски, льстя ему изо всех сил, пока священник не возомнил, будто он вот-вот станет одним из величайших людей России. Гапон же, со своей стороны, отрекся от всех своих прежних взглядов, клеймил позором свои действия в Кровавое воскресенье и заявлял о своем решении искупить все свои прошлые прегрешения. Именно этого и добивался директор полиции — извалять кумира толпы в грязи и повергнуть его в пучину глубочайшего падения. Именно с этой целью и, вероятно, с тайным умыслом отправить священника на смерть Рачковский поручил ему отвратить Рутенберга от революционного движения и обеспечить его услуги в качестве шпиона. Рачковский прекрасно знал от Азефа, что инженер не может поведать ничего нового, а также то, что он ополчится против своего искусителя. Во всяком случае, упорные попытки совершить этот невыполнимый и бесполезный подвиг погубили непостоянного священника. Есть что-то почти забавное в той наивности, с которой Гапон, пытаясь заманить своего друга и спасителя, рассказывает об оказанной ему услуге в беседах с главой политической полиции: "Сначала, знаешь ли, Рачковский тебе не доверял, но когда я заверил его, что ты честен и прям и что я за тебя ручаюсь, он успокоился!" Аттестация в честности и прямоте от предателя человеку, которого он надеется сделать изменником, отдает для западного человека анархистским душком.

Ничто так не характеризует степень порочности и коррупции, до которой дошли самодержавие — и не только оно — в начале столетия, как цинизм, с которым убийство, хладнокровное предательство, бесстыдное клятвопреступление и все мерзости прикладного макиавеллизма, доведенного до крайности, обсуждались и применялись как государством, так и его врагами. Все сдерживающие начала и преграды исчезли. Царское правительство нанимало беспринципных негодяев, которые, подобно Азефу, заманивали молодых людей в тайное общество, толкали их на подлые преступления, а затем выдавали на смертную казнь, каторгу или в ссылку, в то время как революционным партиям служили те же самые бандиты, которые приговаривали к смерти и убивали великих князей, министров, генералов. И императорское правительство, знавшее, что такие убийства, как убийство Плеве и дяди царя великого князя Сергея, были спланированы и организованы высокооплачиваемым государственным служащим Азефом, не только позволяло ему оставаться на службе, но и продолжало щедро ему платить. Все это позволяет оценить глубину моральной гангрены, поразившей организм перед его окончательным крушением. Царизм развивался до своих крайних последствий.

Что может быть наивнее или показательнее следующей записи, сделанной инженером Рутенбергом в своем дневнике? "Февраль 1906 года. Никого не нашел в Петербурге. Узнав, что Азеф находится в Северске, я отправился туда. Я прибыл первым утренним поездом, около 7 часов утра 11 или 12 февраля. Я все рассказал Азефу [12] (о предательстве Гапона). Я сказал ему, что как член партии не считаю себя вправе предпринимать какие-либо меры по собственной инициативе и потому жду указаний от Центрального комитета. Азеф был поражен и возмущен тем, что я ему рассказал. По его мнению, Гапона следует прикончить, как ядовитую гадюку. Чтобы осуществить это, я должен попросить его о встрече, выехать с ним вечером, взяв свои сани, в Крестовский сад [13], остаться там ужинать и засидеться допоздна — пока все не разойдутся, — затем доехать в том же экипаже до леса, вонзить нож в спину Гапону и выбросить его тело из саней. В то же утро... прибыл Субботин... В главном он разделял мнение Азефа о том, что Гапон должен быть убит"... На следующий день состоялся еще один совет четырех, и мнения разделились: один настаивал на убийстве только Азефа, а остальные выступали за встречу Рутенберга, Гапона и Рачковского, на которой инженер должен был убить и остальных двоих.

Рутенберг не решался убить Гапона, которого рабочие буквально боготворили, пока не получит их согласия. Для этого ему в собственных интересах следовало сначала доказать вину священника. С этой целью он вывез Гапона в санях, кучером на которых был переодетый фабричный рабочий, получивший предварительное указание держать ухо востро, слушать разговор и честно докладывать товарищам. Беседа состояла из различных возражений Рутенберга на предложение Гапона встретиться с Рачковским и предать свою партию, а также из подробных ответов Гапона и его убедительных доводов. Сначала священник назвал десять тысяч фунтов в качестве награды, на которую инженер мог рассчитывать за свое предательство, но впоследствии был вынужден признать, что глава политической полиции отказался платить больше четверти этой суммы.

Естественно, разговор велся предельно откровенно, имена людей произносились Рутенбергом четко, так что кучер услышал достаточно, чтобы рассеять свои сомнения. Обсудив все это впоследствии с товарищами, он решил при первой же возможности схватить Гапона, обезоружить, предать суду и казнить. Для этих целей верстах в десяти-двенадцати от столицы, по дороге к финской границе, был снят деревянный дом, в который его предстояло заманить. Он располагался в небольшой деревушке из деревянных домов, использовавшихся бедным средним классом столицы в качестве дач и пустувших зимой. Однако Гапон поначалу наотрез отказался покидать Петербург при любых обстоятельствах, но в конце концов принял приглашение Рутенберга и поехал, даже не взяв револьвер, с которым никогда раньше не расставался. После недолгой беседы с инженером они приблизились к хижине, где в засаде ждали несколько рабочих, которым предстояло исполнить роли судей и палачей.

"Кто-нибудь есть в доме?" — спросил Гапон, когда они приблизились к мрачному на вид хрупкому деревянному строению в опустевшей заснеженной деревне. "Никого", — ответил его друг. "Браво! — воскликнул священник. — Ты всегда умеешь найти место, где даже собака твоего следа не учует". Члены стихийного ареопага тем временем ожидали в небольшой задней комнате на верхнем этаже; чтобы не вызывать подозрений, дверь была закрыта, а снаружи висел навесной замок, создавая видимость того, что дом заперт с конца лета, когда все эти убогие "виллы" пустеют. План заключался в том, чтобы Рутенберг и Гапон вошли именно в эту комнату, где священника должны были обезоружить, связать и судить. Но Гапон, прибыв первым, прошел в комнату побольше, снял шубу, тяжело плюхнулся на диван и начал болтать еще более цинично, чем прежде, полагая, что его никто не слышит, кроме друга, тогда как каждое его слово было слышно людям в соседней комнате. "Почему ты все-таки не хочешь договориться? — начал он. — 25 тысяч рублей — приличная сумма". — "Да-да, но в Москве ты говорил мне, что Рачковский предлагал 100 тысяч". И инженер стал вытягивать все более компрометирующие ответы своими каверзными вопросами. Например, последний возражал, что если он предаст товарищей, их повесят, и потому он отступает перед этим шагом. Гапон убеждал, что как только власти выплатят деньги, они оба смогут предупредить товарищей, чтобы те бежали, и таким образом спасти овец и накормить волков. Его друг настаивал, что это неосуществимо, поскольку за ними будут "следить" детективы Рачковского и всех их повесят. "Ну что ж, мы как-нибудь организуем их побег", — заметил бывший священник. "Может, кто-то и спасется, — сказал Рутенберг, — но остальных они наверняка поймают и повесят". — "Было бы жаль", — заметил Гапон. И роковой диалог продолжался в том же духе.

Таким образом несчастного человека соблазняли и водили за нос около получаса, пока он не обнажил все свои преступления против людей, которые шли за ним и бросали вызов смерти под его руководством, и которые чуть больше года назад отреклись по его приказу от Бога и царя. Ближе к концу этого косвенного перекрестного допроса инженер сменил тактику, чтобы подвести итог. "Что с тобой будет, если рабочие, пусть даже только из твоего отдела, пронюхают о твоих связях с Рачковским?" — "Они ничего об этом не знают, а если что и услышат, я заставлю их поверить, что делал это ради их же блага". — "Да, но представь, что они узнают все то, что я знаю о тебе?.. что ты предал меня и даже обязался совратить меня и завербовать в провокаторы, и через меня предать боевую организацию, и что ты отправил покаянное письмо Дурново? Что тогда?" — "Никто этого не знает, никто и никогда не сможет этого узнать". — "А что, если я сам это опубликую?" — "Ну, конечно, ты никогда бы не сделал ничего подобного..." Поразмыслив немного, он добавил: "А если бы и сделал, я бы написал в газеты, что ты сошел с ума и что я ничего об этом не знаю. К тому же у тебя нет никаких документов, никаких свидетелей, которые могли бы это подтвердить. Нет ни малейшего сомнения, что поверят именно мне" [14].

После этого они вышли из комнаты. За дверью Гапон столкнулся с невольным свидетелем, пришел в ужас и захотел прикончить его на месте. Тогда Рутенберг подошел к двери маленькой комнаты, распахнул ее и, повернувшись к священнику, воскликнул: "Смотри! Вот мои свидетели!" Гапон, переведя взгляд на человека, с которым только что говорил как с самим собой, рухнул на колени и воскликнул: "Мартин! [15] Мартин!" — "Здесь для тебя нет никакого Мартина!" — раздался чей-то голос. Рабочие, с трудом сдерживавшие ярость во время невольного самообличения Гапона, яростно бросились на него и прижали к полу. Затем они втащили его в соседнюю комнату. Рутенберг закрыл лицо руками и вышел. Первым побуждением мужчин было застрелить предателя. Но он в приступе отчаяния вырвался из их лап и взмолился о пощаде. "Братцы, братцы!" — умолял он. "Мы тебе не братцы. Рачковский тебе брат". — "Братцы, клянусь вам, я сделал это ради идеи..." — "Да, мы только что слышали твои идеи. Теперь мы их знаем". — "Товарищи, во имя прошлого, прости меня... во имя прошлого". Но рабочие молча продолжали связывать ему руки и ноги. "Братцы! Пощадите. Помните узы, которые нас связывают". — "Именно поэтому ты заслуживаешь смерти", — воскликнул один из рабочих. "Ты продал нашу кровь охранке, и ты достоин смерти"... И по молчаливому согласию они накинули ему петлю на шею и затянули на железном крюке, вбитом в вешалку для одежды.

Гапон, уже задыхаясь и хрипя, прокаркал: "Братцы... родные... стойте!.. Дайте мне сказать последнее слово!" — "Вешайте его!" — скомандовал один из рабочих, шедших с Гапоном в процессии Кровавого воскресенья. Но другой товарищ вмешался, сказав: "Дайте ему сказать последнее слово, раз он просит. Может, узнаем что-то важное"... Веревку на его шее немного ослабили, и Гапон промолвил: "Братцы!.. Пощадите... Дорогие... Простите меня... Ради былых времен"... Но рабочие дернули за веревку, и Гапон безвольно повис. Через несколько минут он был мертв. Спускались вечерние сумерки.

Рабочие, мрачные и суровые, один за другим вышли из комнаты на террасу, где стоял Рутенберг. Его всего трясло от нервного припадка. "Все кончено?" — спросил он. Все молчали. "Теперь вам следует обыскать его", — сказал он. И все они снова вернулись в комнату, где висел труп Гапона. Они обыскали его и нашли в карманах различные бумаги... Рутенберг сказал: "Вы должны закрыть ему лицо. Перережьте веревку и накройте лицо". Он вытащил из собственного кармана и протянул мне складной нож, — пишет рабочий, — в котором находились маленькие складные ножницы. "Именно этими самыми ножницами, — заметил он, — я стриг ему волосы в тот день... 22 января... и теперь теми же самыми ножницами я..." — но он не закончил фразу и вышел из мрачной комнаты [16].

Таким драматическим образом восторжествовала поэтическая справедливость, и кумир толпы был покрыт позором.

Азеф, платный агент правительства и непревзойденный организатор революционных убийств, был соучастником этой казни. Одно его слово могло бы остановить ее или отсрочить. То, что он сообщил своему начальнику Рачковскому о задуманном, весьма вероятно. Ибо Гапон после встречи с Рутенбером в рочном поселке Озерки должен был вернуться и доложить Рачковскому о том, что произошло. И поскольку он не вернулся, вывод о том, что он был казнен, был практически неизбежен. И все же тело Гапона позволили неделями лежать в пустом доме, где оно было повержено, вероятно, потому, что Рачковский опасался, как бы преступление не раскрыли слишком рано. Директор полиции с самого начала знал, что Гапон не может сообщить ничего важного и совершенно бесполезен как шпион, поскольку революционеры давно перестали ему доверять. Поэтому он хотел сначала дискредитировать народного героя Кровавого воскресенья — что он уже сделал, — а затем добиться, чтобы революционеры сами подписали квитанцию за проделанную работу, предавши своего бывшего героя позорной казни. Замысел и исполнение были достойны величайшего организатора тайной полиции России. Они также были характерны для правительства, режима и эпохи.

Как только до меня дошли вести о смерти Гапона [17], я спросил Витте, правда ли это. Он выглядел крайне встревоженным и лишь произнес: "Я не могу в это поверить. Но я сейчас же все выясню и сообщу вам". На следующее утро, когда мы вместе шли завтракать, он сказал: "К сожалению, должен сообщить, что Гапон казнен. Ваша информация подтвердилась. Пожалуйста, никому об этом не говорите. Какой странный был человек!" Затем он рассказал мне всю историю Гапона, насколько ее знал, а я записал ее под его диктовку.

Таким образом, система правления в начале двадцатого века в своей основе была такой же, какой ее создал Иван Грозный в шестнадцатом — аппаратом, независимым от нации, с собственными интересами и целями, которые часто шли вразрез с интересами народа, организмом, имевшим сильнейшие стимулы для того, чтобы держать массу русских в интеллектуальной темноте, политическом подчинении и в отравленном язвами мраке моральной деградации. И теперь, когда несущие конструкции и балки государственного здания сгибались и трещали под ударами террористов, живших и умиравших ради абстракций, подпорки, поддерживавшие это сооружение, поставлялись Рачковским, Гапоном, Азефом, Тенненбаумом и подобными им существами, чье само дыхание источало яд и от гнусных деяний которых содрогнулись бы даже худшие преступники Запада. К году неудавшейся революции, предвещавшей падение самодержавия, душа правящего класса в царизме покрылась ядовитыми прокаженными язвами, а моральная атмосфера нации пропиталась едкими испарениями. Брат больше не мог доверять брату, а родители — сыновьям, до такой степени воздух пропитался подозрительностью и недоверием.

В качестве типичного примера возьмем дело печально известного Азефа. Крупный, неуклюжий, мускулистый малый с большой маратской головой, необычайно низким лбом, вылезшими из орбит глазами, толстыми губами, очень высокими скулами и грубым, чувственным выражением лица, он рано попал в поле зрения Департамента политической полиции и был введен во святая святых революционной партии, чтобы плести там леденящие кровь заговоры, вербовать бесстрашных, умных юношей — цвет русской молодежи, — распределять между ними роли в политических убийства и арестовывать их накануне их осуществления, отправляя на виселицу, в Сибирь или в ужасную тюрьму. Поскольку полиция в одиночку не справлялась с множеством патриотически настроенных юношей, которые, потрясенные зрелищем бедствий своей страны и вдохновленные видением ее будущего блаженства, восстали против проклятой системы, была создана роль провокатора. Рачковский возвел ее в ранг искусства. Число провокаторов было велико, но королем среди них был Еввно Азеф, известный также как "Толстый". История подвигов этого негодяя заняла бы целый том. Имен его жертв хватило бы на общенациональный мартиролог. Авторитет, которым он пользовался среди революционеров-боевиков, с одной стороны, и среди царских защитников-бюрократов — с другой, представляет собой психологическое чудо. Ибо, хотя этот человек не обладал ни обаянием личности, ни магией слова, какими владел Гапон, и к тому же был физически отталкивающим, он пользовался таким уважением и доверием с обеих сторон, что в течение многих лет центральный комитет революционеров отказывался принимать во внимание растущие подозрения некоторых своих коллег или обращать внимание на прямые доносы, исходившие из самого Департамента политической полиции, в то время как правительство царя, даже после того как было доказано, что Азеф — сугубый негодяй, организовавший успешный заговор против Плеве и великого князя Сергея, не только отказалось отдать его под суд или наказать иным образом, но продолжало щедро платить ему и держать на службе. Азеф был Янусом, и каждое из его двух лиц обладало способностью гипнотизировать наблюдателя.

Азеф занимал два влиятельных поста в революционном лагере: он был членом центрального комитета партии социалистов-революционеров, а также возглавлял боевую организацию, так что практически все задумывалось, организовывалось и контролировалось им. Семь или восемь лет подряд все нити революционного движения проходили через его обагренные кровью руки; он лично знал каждого ведущего конспиратора в провинции и формировал каждый крупный коллективный террористический акт. Само собой разумеется, что революционеры, в бдительности и проницательности которых не приходится сомневаться, не сохранили бы за ним этот доверенный пост, если бы не питалы абсолютной уверенности в его преданности делу и находчивости. Не менее очевидно и то, что он должен был оправдывать эту уверенность конкретными поступками. Эти два вывода подтверждаются прочно установленными фактами. Одним из самых громких и плодотворных свидетельств такой преданности Азефа была смерть Плеве, свидетелем которой я случайно оказался. Этот разносторонний негодяй тщательно спланировал убийство министра, на которого возлагались самые светлые надежды самодержавия и который платил ему за защиту от террористических заговоров. Стоит заметить мимоходом, что Плеве был одним из лучших представителей поборников царизма и государственным деятелем незаурядного порядка. Правда, материал, с которым он работал, и условия, которые он был вынужден принять, делали не только невозможным достижение им крупных ощутимых результатов, но и обязывали его либо отказаться от задачи, либо прибегнуть к самым гнусным приемам, когда-либо применявшимся цивилизованным правителем людей. И при этом с этической точки зрения Плеве был ничуть не хуже и не лучше среднего уровня своего класса. Интеллектуально же он стоял на голову выше их. Но система, которую он должен был поддерживать, уже настолько сгнила, что ее можно было удержать, лишь передав ее гнилость силам, готовившимся выступить против нее. Любой мощный толчок, казалось ему и многим его соратникам, опрокинул бы династию, режим и весь уклад политического сообщества. Созданный им маньчжурской кампанией отвлекающий маневр не помогал самодержавию, а вредил ему. Впервые вся Россия объединялась против царского государства, и в любой день громкое преступление террористов могло стать тем детонатором, который приведет к его свержению. Чтобы помешать этому, вернейшим способом Плеве казался путь заражения террористов той язвой, от которой страдало государство. Таким образом система ассимилировала своих слуг и клеймила их отпечатком собственного этического качества.

Плеве был разорван на куски в моем присутствии, и тут же Азеф стал полубогом в глазах товарищей и будущим спасителем в глазах правительства. Будучи не в силах одновременно угождать обоим господам, вскоре после этого он замышляет убийство дяди царя и также добивается того, что того разрывает на куски. Неудивительно поэтому, что когда во второй половине 1905 года его анонимно разоблачили перед одним из террористов как агента политической полиции, революционный комитет с высочайшим презрением отверг это обвинение. И все же донос пришел в виде письма, отправленного [18] неназванным чиновником Департамента тайной полиции [19] в Петербурге. Более того, он состоял не просто из голословного обвинения; в нем содержались два конкретных утверждения, представлявших интерес для террористов, которые при проверке оказались правдой и потому должны были разжечь любопытство к третьему. В нем утверждалось, что среди членов комитета находятся два агента-провокатора, один из которых — Т., недавно вернувшийся из Сибири, где он жил на поселении, а другой известен под одним из двух прозвищ: "Толстый" или "Иван Николаевич". В документе даже приводились некоторые доносы, которые каждый из этих двоих писал на своих товарищей, а также описывались определенные приметы, по которым их можно было опознать. В нем утверждалось, например, что "Толстый" недавно провел две недели в Москве под чужой фамилией Виленкин. Последнее утверждение было одновременно и правдивым, и тревожным.

Член комитета, получивший это письмо, немедленно показал его Азефу, который побледнел, взволновался и воскликнул: "Т. — это Татаров, а А. — это, конечно, я, Азеф". Он решил безотлагательно отправиться в Москву, где открылся другому члену партии, который утешил его, выразив безоговорочную веру в его преданность и усердие. Этот утешитель заявил, будто очевидно, что Рачковский и правительство жаждут лишить революционеров души их организации, человека, который убрал сначала Плеве, а затем великого князя Сергея и придал политическому процессу неотразимый импульс, который приблизит Россию к ее цели. Однако другой член партии размышлял над обвинением, и на него произвело глубокое впечатление то обстоятельство, что полиции известна вымышленная фамилия Азефа, — ведь это могло означать либо то, что кто-то донес на него (но тогда почему полиция его не арестовала?), либо то, что он сам донес на полицию, и тогда он — их агент. Другого объяснения быть не могло. И все же... Вторым обстоятельством, поразившим этого товарища, было то, что расследование по делу Татарова показало: анонимный автор сказал правду, ибо обвинение подтвердилось и предатель был поделом казнен организацией. Но если один из двух разоблаченных членов виновен, разве не напрашивалось предположение, что и другой повинен в том же? Однако комитет отмел эту мысль как оскорбление. Разве не Азеф спланировал убийства Плеве и великого князя? А если так, что тут еще говорить? Ни одно правительство не станет держать на службе действующего террориста вроде него.

Весной 1906 года в революционных кругах ходили упорные слухи о том, что в скором времени будет совершено покушение на жизнь адмирала Дубасова, с которым я тогда и впоследствии поддерживал дружеские отношения. За две недели до назначенной даты член революционной партии из Москвы женского пола разыскала недоверчивого члена организации [20] и поведала о странном происшествии. Она рассказала ему, что накануне заговорщики находились на своих постах, когда их внезапно окружили шпионы, так что им потребовалось все присутствие духа и вся энергия, чтобы благополучно скрыться. Следовательно, полиции было все известно о заговоре, и заговорщики находились в ее власти. Человек, которому сообщили этот факт, приписал расставление шпионской западни Азефу, собиравшемуся использовать покушение на жизнь Дубасова для уничтожения большой группы закаленных террористов. Поэтому он высказался за расследование. Но террористы предпочли выжидать. Азеф теперь чувствовал себя на кону, и восемь или десять дней спустя покушение на жизнь адмирала действительно состоялось: он был ранен и оглох, а его адъютант, граф Коновницын, был убит на месте. Азеф, находившийся поблизости во время бросания бомбы, был арестован полицией, но показал свой пасс-парту, и они немедленно отпустили его на свободу. Трудно осознать, что подобные гнусности допускались, более того, сознательно практиковались цивилизованными христианскими людьми в качестве методов воспитания их 180-миллионных подопечных.

Осенью 1906 года Азеф обиделся на какие-то замечания товарища и, сложив на время свои полномочия, уехал за границу. В его отсутствие террористы воспользовались моментом и за один месяц убили больше видных администраторов, чем за шесть месяцев его пребывания в должности. И эту разницу должным образом заметили два подозрительных товарища, сделавшие собственные выводы. Как только Азеф вернулся [21], он возобновил свои обязанности, реорганизовал центральное бюро, отправился в Финляндию и оставил распоряжение, чтобы каждый молодой член организации, приезжающий из провинции за советом или работой к нему, направлялся туда. Эти распоряжения, вызвавшие удивление, были выполнены. Там работников сердечно принимали, объясняли им, чего от них ждут, а по возвращении их арестовывала на финской границе русская полиция и передавала в руки тюремщика или палача. Множество молодых людей были пойманы таким образом и выведены из строя тюрьмой или смертью. Через некоторое время провинциальные руководители террористов отказались ездить в Финляндию, даже когда их вызывал сам Азеф. Некоторые из его подозрительных коллег теперь чувствовали себя гораздо увереннее.

Но лишь в феврале 1908 года у членов комитета стали открываться глаза на истинную природу деятельности Азефа. Это произошло следующим образом. Молодой человек в провинциальном городе узнал от близкого друга, служившего в секретной полиции, что в комитете есть агент-провокатор по фамилии Азеф. Юноша немедленно отправился в Финляндию и сообщил комитету о том, что услышал. Но его резко оборвали, велев возвращаться туда, откуда он пришел, и впредь заниматься своими делами. Спустя несколько дней правительство произвело массовые аресты, имевшие неосторожность объявить, что они получили подробную информацию, компрометирующую всех задержанных. Кто передал информацию? — этот вопрос естественным образом возник перед теми, кого это касалось ближе всего. "Должно быть, это Азеф", — сказал тот, кто знал его, но честно признался, что лишь догадывается. Остальные отказались верить в это. Тогда первый сказал: "Раз все наши молодые люди попадают в руки правительства, почему Азеф хотя бы не приостановит террор, пока минет опасность?" Ведь было известно, что Азеф против любого подобного приостановления. Он говорил: "Террор должен продолжаться. Этого требует честь России". И он продолжался.

Его недоверчивые товарищи, и в особенности Бурцев, размышляли над этим, решив выжидать удобного момента и высматривать свой шанс. В качестве агента-провокатора одной из обязанностей Азефа было время от времени замышлять грандиозные заговоры, требующие участия многочисленных конспираторов, распределять среди них роли, позволять приготовлениям завершиться и в целом дожидаться дня, на который была назначена акция. Это было непременным условием. Тогда, и не раньше, секретная полиция должна была налететь на заговорщиков, захватить главарей с поличным, проследить за остальными до домов их друзей и устроить огромный улов. Таким образом, в течение первых четырех лет после несостоявшейся революции 1905 года палач был постоянно обеспечен работой. Тысячи предприимчивых, бесстрашных и легко поддающихся влиянию молодых людей собирались в группы и бросались на растерзание палачу. Азеф объяснял эти провалы товарищам неуклюжестью того или иного заговорщика, их невыполнением его указаний, их опрометчивостью в делах или словах. Виноваты всегда были они, а его роль заключалась в том, чтобы до смерти убиваться из-за их глупости. Его суждения о жертвах неизменно были суровы. Виноваты всегда были они сами. Его поведение по отношению к остальным было столь же бессердечным и жестоким. В промежутках между этими частыми жатвами смерти ряду молодых террористов, жаждавших хоть какой-то деятельности, сообщали, что их услуги пока не требуются и что они должны сидеть тихо, пока не получат дальнейших инструкций. Однако эти инструкции либо вообще не поступали, либо задерживались надолго, в течение которого эти оставшиеся без работы молодые люди, не имевшие средств к существованию, буквально голодали. У многих из них не было ни профессии, ни ремесла, ни подготовки и очень часто не было паспортов, так что даже если бы им предложили работу, они не смогли бы ею воспользоваться. Средства революционной организации были огромными — насколько мне известно, одно пожертвование составило свыше миллиона рублей, и тогдашний кабинет министров собирался судить и казнить дарителя, когда узнал, что тот покончил жизнь самоубийством. Но в распоряжении Азефа находились все деньги, и именно он затягивал потуже кошелек, когда его просили внести вклад в поддержку голодающих исполнителей его кровавых приказов. Столь масштабными и острыми были лишения, которым подвергались эти несчастные люди, что в Финляндии открылись специальные бесплатные столовые, где они могли получить обед. Тем самым Азеф, этот революционный гений, блестяще подыгрывал правительству и сеял деморализацию везде, где бы ни появлялся. А система, лишь одной из функций которой он служил, ожесточала, огрубляла и морально развращала мыслящую общественность по всему царизму.

Ответственность за эту систему возлагали на императора. И в определенном смысле он принимал эту ответственность. Он знал о гнусном характере услуг, которые оказывал Азеф и за которые ему платили. Бурцев публично обвинял Рачковского и Герасимова, являвшихся начальниками Азефа, в пособничестве этим отвратительным преступлениям и в распространении социальных ядов без какой-либо стоящей цели. В Париже, Лондоне и Нью-Йорке он предал огласке эти обвинения. Дума поднимала этот вопрос и обсуждала его. Министры читали вопросы об Азефе и его жертвах и отвечали на них. Я сам говорил о нем со Столыпиным, Витте, Дурново, Шванебахом, Курловым и несколькими их коллегами. Следовательно, они должны были знать и знали точно, за какого рода услуги ему платят, а также каково его положение в обеих враждующих партиях. И все же они не протестовали. Правда заключалась в том, что атмосфера была пропитана удушливыми газами, к которым большинство людей уже привыкло. Ни Столыпин, ни какой-либо другой рядовой министр не могли изменить положение дел. Обстоятельства требовали либо решительного, яростного сопротивления, либо безоговорочной приверженности. И они выбрали последнее.

Дело в том, что вся система была по сути своей аморальной. Бюрократия представляла собой чуждый нации организм, паразитирующий на ее теле, заинтересованный в затмении ее взглядов, в помрачении ее суждений, в подрыве или даже уничтожении ее самостоятельности; словом, по своим фундаментальным чертам она напоминала опричнину Ивана Грозного. Главные структурные различия между Московией тех ранних времен и Россией последних двух Романовых [22] заключались в непреодолимом препятствии на пути к централизации, возникшем в результате отмены крепостного права в сочетании с отказом правительства передать часть управленческих функций земствам, в изменениях, вызванных попытками Витте провести индустриализацию, а также в росте численности "интеллектуалов", из среды которых рекрутировались бюрократия и революционная партия. Главным занятием одной из прослоек интеллигенции в Империи было распространение иностранных теорий, сеяние новых разрушительных идей, вербовка чиновников, солдат, матросов, подготовка заговоров и революции. Другим важным отличием была изменившаяся атмосфера в Европе, ставшая гораздо более благоприятной для распространения демократических идей. Но дух правящего класса не претерпел никаких изменений. Бюрократия — ныне полновластная и безответственная — пеклась о собственных интересах, которые выдавались за интересы всего общества, а поскольку сопротивление этим интересам было сильнее, чем когда-либо прежде, старые традиционные методы уже не помогали. Поэтому последние остатки моральных барьеров были разрушены, и агенты государства принялись за дело с поразительной тщательностью и абсолютной беспринципностью.

Самыми совершенными типами этих запоздалых защитников самодержавия были Плеве и его агенты Рачковский, Зубатов, Гапон, а среди последствий этой системы были сближение двух крайностей, стирание грани между реакцией и революцией, использование одних и тех же агентов для преступлений, задуманных как в поддержку самодержавия, так и для его свержения, отождествление гнусных деяний и похвальных подвигов, смешение зла и добра. Таким образом, государственные власти ни перед чем не останавливались. В провинциях, а иногда, как говорят, в Москве и Петербурге, для выбивания признаний методически прибегали к пыткам. Несколько случаев, происшедших в провинции, стали мне известны в свое время, причем один из них произвел на меня глубокое впечатление, поскольку центральные власти, до сведения которых я довел это дело, могли лишь заверить меня, что они не несут прямой ответственности за "поспешные действия провинциальных агентов, работающих в условиях постоянного страха перед смертью". Начальник Новоминского уезда был убит [23], и четверо мужчин были арестованы по подозрению в преступлении. Они отрицали какое-либо участие в нем. Тогда было решено подвергнуть их пыткам. Не выдержав, они сделали признания, которые были использованы против них, и были казнены. Впоследствии выяснилось, что они не были виновны в этом деянии. Настоящий убийца был обнаружен. Он сознался и был казнен. Министры, до сведения которых я довел эти факты, не могшие их опровергнуть, выразили сожаление, но сочли их объяснимыми и простительными при данных обстоятельствах.

В первые дни после Кровавого воскресенья правительство усилило репрессивные меры. В частности, категорически запрещалось собирать деньги для выживших жертв бойни. Безобидные литераторы, профессора и журналисты были брошены в тюрьмы, а в крепости было приготовлено 500 камер. Генерал Трепов был назначен своеобразным диктатором с резиденцией в Зимнем дворце, и все ждали царства террора. Гапону, получившему поддельный паспорт, удалось бежать. Но с истинно русской внезапностью Трепов дал задний ход и сделал ровно то, чего, как все думали, он никогда бы не придумал. В мгновение ока он стал либеральнее либералов: освободил литераторов, журналистов, профессоров и прочих заключенных в крепость и оставил 500 заново подготовленных камер пустыми. Более того, он уговорил самого царя открыть подписку в пользу вдов и сирот убитых с пожертвованием в пятьдесят тысяч рублей. Люди думали, что он сошел с ума. Им двигали лишь те скрытые пружины, которые играют столь большую роль в русской психологии, не знающей окончательности и не считающейся с последовательностью.

Народное недовольство царем и его советниками в это время достигло апогея. Харьковское земское собрание в своем адресе прямо заявило ему, что попрание элементарных прав нации развязывает бурю кровавой гражданской войны, которая сокрушит его трон. "Не доверяйте, государь, небрежным и лукавым слугам, но уповайте на избранных представителей народа". Со всех концов Империи шли петиции, адреса, резолюции аналогичного содержания. Тем временем тайный революционный комитет приговорил к смерти генерала Трепова и великого князя Сергея и опубликовал этот приговор в прокламациях, одну из которых получил и я.

Полиция, жандармы, сыщики и шпионы не смогли спасти великого князя, который, возможно, предчувствуя их бессилие, принял мудрую предосторожность ездить и ходить без супруги. Он знал, что обречен умереть от насильственной смерти, и встретил свою гибель как мужчина. Годами он был воплощением жизненного начала самодержавия. Поэтому он оказался первым в проскрипционном списке. Он правил Москвой железной рукой; он преследовал евреев с ненавистью, граничащей с манией. Ничто из того, что он говорил или делал, не казалось продиктованным этическими мотивы или соображениями справедливости. Он презирал мягкосердечие, не признавал угрызений совести и шел прямо к цели, не считаясь с последствиями.

Одним из его последних поступков было распространение утверждения о том, что японское золото подкупило русский народ с тем, чтобы тот прекратил работу, чинил препятствия правительству и сотрудничал с внешним врагом. Обвинение было сформулировано неудачно. Золото было лишь подспорьем, а не стимулом. Его адъютант Дюнковский отвез телеграмму, содержащую это страшное обвинение, в редакцию газеты в Москве, настойчиво добивался ее принятия и в конце концов заставил распространить ее в Санкт-Петербурге, где она, хотя и не была напечатана, использовалась для разжигания общественных настроений против него. То, что японцы распределяли деньги среди российских революционеров определенного толка и что значительные суммы были потрачены таким образом, я должен сказать, является достоверным фактом, точно так же как немецкие деньги циркулировали среди них с августа 1914 года. Мне известны имена некоторых из тех, кто их распределял.

Степень ответственности, которая лежит на самом царе, часто обсуждалась, и общее мнение — как в России, так и за рубежом — сводилось к тому, что его держали в неведении относительно того, что творилось его именем, и что он был не только слабовольным, но и слабым умом. Против этого взгляда были направлены мои статьи 1904–1907 годов. Ибо я лично знал многих людей, которые подробно излагали ему состояние страны и меняющиеся настроения народа на протяжении большинства кризисов, ознаменовавших его царствование. Я также читал и переписывал сотни пометок, которые он собственной рукой на полях набрасывал на государственных бумагах, подаваемых ему на ознакомление или подпись. Я видел и описал рукописный журнал, который усердно составлялся для него каждый день и содержал адекватные отчеты о различных политических и иных движениях того времени. И у меня было подтверждающее свидетельство ряда его министров. Из этих и других источников я сделал вывод, что Николай II, отнюдь не лишенный интеллекта, но лишь общественного сочувствия, был глубоко убежден в том, что он является наместником Бога на земле и духовным лидером не только русского народа, но и цивилизованных рас человечества, которым он указал свет и путь в Гааге. Придворные льстецы дома и за рубежом в сочетании с редкой способностью к самогипнозу укрепляли его в этой вере.

Большую часть времени он проводил в своем кабинете за тем, что называл работой, которая заключалась в подписании ответов на верноподданнические адреса, вызванные его же агентами, и написании комментариев к различным отчетам, представляемым министрами, губернаторами и другими должностными лицами. Придворные поощряли в нем веру в то, что все эти ответы и отрывочные замечания являются мудрыми речами, которые следует сохранить для будущих поколений, и у него были некоторые основания верить им, видя, что даже столь тривиальные замечания, как «Очень рад», «Дай Бог, чтобы это было так», по возможности публиковались в газетах крупным шрифтом, художественно выделялись в рукописи и бережно хранились в архивах, подобно мощам святого. Но самые интересные из них никогда не публиковались; и им не было конца. Вот одно из них. Во время Маньчжурской кампании граф Ламздорф представил ему отчет о переговорах относительно военного корабля «Маньчжур». Смысл его заключался в том, что китайские власти потребовали от «Маньчжура» покинуть нейтральную гавань Шанхая по неоднократным и настоятельным просьбам таможенного консула Японии. На полях этого отчета его величество набросал слова: «Японский консул — мерзавец».

Когда я находился с Витте в Портсмуте (США), этот государственный деятель направил министру иностранных дел графу Ламздорфу телеграмму с предложением серьезно рассмотреть претензию Японии на удержание половины острова Сахалин и получение определенной денежной компенсации за другую половину. Эта телеграмма была представлена императору, который, как я впоследствии узнал, написал на ней: «Ни пяди земли и ни рубля Япония не получит. От этой позиции меня ничто и никогда не заставит отступить».

Я обладаю большой коллекцией этих детских замечаний, а также копиями многих его писем министрам и другим лицам по государственным делам, и отчасти именно на их основании в сочетании с его публичными деяниями я составил свою оценку его характера. Некоторые из его комментариев по поводу отправления общественного правосудия, когда оно систематически уклонялось от правого пути из-за раболепия придворных подхалимов, подтверждают обвинение в аморальности и бесчувственности, которое я рискнул повторить в самом начале. Одно из этих толкований, взятое в связи с предшествовавшей ему перепиской, представляет собой акт покровительства преднамеренному убийству, совершенному с целью устранения реальных или мнимых противников самодержавия. Я боюсь, что снять с монарха это тяжелое обвинение невозможно. В это поразительное действие царя я вник тем более полно, поскольку, как уже говорилось, третье убийство — были успешно убиты два человека, один из которых был моим старым другом, а другой старым знакомым — привело бы в мир иной и меня, если бы оно было осуществлено.

Все, что здесь нужно сказать, заключается в том, что император письменно вмешался лично — я храню его точные слова среди своих документов, — чтобы отвести меч правосудия от главных преступников.

[1] В декабре 1904 года.

[2] Шествие состоялось 22 января 1905 года.

[3] В газете Daily Telegraph.

[4] Я описал события тех дней в телеграммах длиной в много колонок, которые появились в Daily Telegraph.

[5] «Новое время» также выдвигало этот тезис.

[6] См. «Былое» (на русс. яз.), № 11–12, стр. 35.

[7] Человеком, который дал деньги, был Соков. Были и другие богатые русские, которые, не принадлежа ни к какой революционной партии, пополняли фонды социал-демократов или социалистов-революционеров, и по меньшей мере один из них пожертвовал сто тысяч фунтов.

[8] См. «Былое», № 11–12, стр. 44.

[9] Я забыл дату, а мои дневники недоступны из-за войны.

[10] Это указывало бы на то, что связи Гапона с полицией еще не были упорядочены либо не были известны министру.

[11] Гапон и Рачковский встречались в январе раз или два, а также в начале февраля 1906 года. Был ли об этом осведомлен министр Дурново, я сказать не могу.

[12] Азеф был печально известным революционным организатором и в то же время великим полицейским шпионом — живым синтезом противоречий. Рутенберг рассказал Азефу о подозрительных признаниях, сделанных ему Гапоном, который уже начал работу по совращению.

[13] Заведение для развлечений на одном из островов, где офицеры и бонвиваны ужинали, слушали цыганские песни и проводили большую часть ночи.

[14] См. «Былое», № 11–12, стр. 89.

[15] Мартин был принятым Рутенбергом псевдонимом в революционном обществе. Историю последних минут Гапона я изложил точными словами самого Рутенберга и одного из рабочих, приведших священника в исполнение.

[16] См. «Былое», № 11–13, стр. 119.

[17] Поскольку мои дневники больше недоступны, я не могу определить точную дату.

[18] В августе 1905 года.

[19] Охрана.

[20] Я цитирую по его собственному рассказу, см. «Былое», № 9–10, стр. 191, а также по брошюре «Ответственность царя» Влад. Бурцева (на русс. яз.), 1910, стр. 11 и след.

[21] В начале 1907 года.

[22] Дом Романовых пресекся после смерти царицы Елизаветы I. Династия, царствовавшая после них, — это Гольштейн-Готторпы. Племянник Елизаветы, Пётр III, был первым монархом этой династии.

[23] В 1906 году. Достоверных свидетельств пыток в политических целях в Петербурге у меня не было.

ГЛАВА XI

ВИТТЕ ПРИГОВОРЕН К СМЕРТИ

Одна из наиболее отвратительных сторон реакции 1906–1907 годов и породившего ее самодержавного режима обнажилась в ходе расследований, проводившихся в последнем из названных годов в связи с различными покушениями на жизнь Витте. Между тем низость тайных пружин царизма вспышками прорвалась на свет и заставила поколебаться даже веру Витте в жизнеспособность режима. Эти расследования носили как официальный, так и частный характер, и протоколы их проходили через мои руки. Я знал имена и владел фотографиями несостоявшихся убийц и телеграфировал отчеты об их злодеяниях в Лондон в надежде на то, что раскаявшийся преступник будет отправлен в Россию для публичного суда и разоблачения преступлений его нанимателей — людей из высших сфер, — в соответствии с его собственным желанием. Друзья царя пришли к выводу, что самодержавие зачахнет и погибнет, если человек, заключивший мир с Японией и заставивший императора учредить Думу, не будет умертвлен.

Витте был единственным государственным деятелем, появившимся в России со времен Петра. Он проводил достаточно последовательную политику, справедливую по отношению к прошлому, сообразующуюся с настоящим и предвосхищающую будущее. Ее неизменным постулатом был мир в Европе и во всем мире. Напрасно он пытался проводить ее в жизнь вопреки непреодолимым трудностям, создаваемым царем и окружением царя, но даже перед лицом оных он предотвратил одну войну и закончил другую. Осознавая невозможность спасти царизм от анархии, а население от разорения при господствующем режиме, он упорно и не без успеха работал над его изменением, и именно ему всеобще приписывали заслугу или вину вымогательства октябрьской конституции у Николая II. Достижения, осуществленные им таким образом вопреки огромным препятствиям, вызывали восхищение всех, кто был способен их оценить.

Но для царского государства было целесообразно, чтобы Витте умер. И соответственно он был приговорен к убийству. Приговор был вынесен не революционерами — у тех не было на него обиды, — а ассоциацией реакционеров, субсидируемой двором и покровительствуемой императором. По мнению государственного деятеля, если бы среди этих реакционеров нашлись люди, которые, подобно террористам, были готовы умереть за свою идею, они могли бы покончить с ним быстро, но будучи по большей части салонными заговорщиками, они полагались на наемников, которым предстояло нанести смертельный удар и столкнуться с опасностью. Именно поэтому один из них, некий Казанцев, ввел в заблуждение двух-трех пустоголовых обормотов с антицаристскими наклонностями, уверив их, будто он представляет революционный исполнительный комитет, приговоривший к смерти определенных предателей. Затем он призвал их оказать ценную услугу делу, приведя приговор в исполнение. Тупоголовые олухи согласились и убили Б. Яллоса, моего старого друга, блестящего публициста и члена первой Думы, который только что пригласил меня в Москву. Он был застрелен среди бела дня. Другой его друг, также мой старый знакомый, Герценштейн, был точно так же лишен жизни по приказанию Казанцева.

Гибель Витте планировалась методично и обдуманно. Был составлен план его дома, и две адские машины, настроенные на взрыв в 9 часов утра, были спущены по дымоходу. Хотя они были наполнены мощной взрывчаткой, которая разнесла бы всю стену здания, машины из-за дефекта в механизме не взорвались [1].

Следующее покушение было спланировано лучше. Когда экс-премьер садился в автомобиль, в него должны были бросить бомбы. А поскольку я сопровождал его, то разделил бы его участь.

В одну из пятниц [2] все было тщательно спланировано для совершения преступления, которое должно было состояться на следующий день после обеда, примерно в полтора часа. И если бы план осуществился, премьер-министр и я были бы убиты. Прорицатель, как заметил Витте, мог бы в этот пятничный полдень предсказать мое будущее с абсолютной точностью примерно такими словами: «Ваша жизнь в опасности. Опасность неизбежна, и шансы на то, что вы избежите ее, чрезвычайно малы. Убийцы двое, их непосредственный наниматель — один, а за ним стоит величайшая сила в Империи, которая наблюдает, подмигивает, выгораживает. Они уже использовались для подобных дел. Ваш друг Ялрос был одной из их жертв. На этот раз они должны взорвать автомобиль, в котором будете сидеть вы, вы и выдающийся государственный деятель. Назначенное время — завтра. У него и у вас есть одна и только одна надежда на спасение. Она заключается не в неудачном взрыве — это исключено, ибо бомбы мощные. Она зависит от гораздо менее вероятной случайности. Для того чтобы вы вышли из этого живым и невредимым завтра, необходимо, чтобы наниматель, который в безопасности, здоров и уверен в успехе, был обезглавлен одним из его помощников или обоими. Ничто другое вам ничем не поможет. Перспективы мрачные».

Этот прогноз, будь он произнесен в пятницу, в точности совпал бы с фактами. Ибо заговор должен был быть приведен в исполнение на следующий день двумя убийцами, которые из трактира напротив дома Витте должны были выйти и бросить мощные взрывные бомбы в автомобиль по мере его въезда. Не было никого, кто мог бы им помешать. Но тем временем один из потенциальных убийц, Федоров, невежественный тупоголовый юнец, укрепился в убеждении, что его дурачит Казанцев, который, выдавая себя за большевика, говорил ему, будто именно революционная партия приговорила Витте к смерти за то, что тот предал ее, арестовав некоторых ее членов.

Правда заключалась в том, что Казанцев сам был платным агентом правительственного чиновника, и оба они принадлежали к группе реакционеров, известной под названием «Союз русского народа» и покровительствуемой царем.

Один из потенциальных метателей бомб, Федоров, некоторое время подозревал, что его обводят вокруг пальца. Убийв человека, описанного ему как реакционер, он узнал из газет, что его жертва — один из самых перспективных либеральных парламентариев и публицистов в империи, Б. Яллос, после чего потребовал объяснений от своего работодателя, Казанцева. Поскольку объяснения удовлетворили его лишь наполовину, он и его компаньон установили слежку за своим вербовщиком, который следом стал подбивать их убить некоего доктора Бельского, а затем графа Витте. Но однажды, открыв выдвижной ящик его стола во время его временного отсутствия, один из убийц нашел среди бумаг убедительное доказательство того, что Казанцев являлся членом реакционного общества, известного как «Союз русского народа». После этого он решил убить его. Сначала днем расправы была назначена суббота.

В тот день я обедал с Витте, и по моем прибытии он сказал: «Сегодня сразу после обеда я должен уйти из дома, ибо назначено заседание Государственного совета, на котором я хочу присутствовать. Мы с вами поедем туда вместе сразу после кофе». Но прежде чем мы успели выйти из его кабинета в столовую, зазвенел телефонный звонок. Витте послушал, встревожился и после нескольких односложных вопросов повесил трубку. Затем, повернувшись ко мне, он сказал: «Происходит что-то серьезное. Акимов [3] говорит, что заседания Совета сегодня не будет [4]. Похоже, в связи с заседанием замышляется какое-то преступление. Он не может мне сказать, что именно. Из того, что я только что услышал, у меня складывается впечатление, что террористы хотят взорвать верхнюю палату и всех ее членов». Я сказал: «Мы узнаем об этом позже. Раз вы заказали автомобиль, давайте воспользуемся им. Поехали со мной после обеда на Выставку автомобилей в Михайловский манеж». Витте согласился, и, когда трапеза закончилась, мы поехали. Замышлявшимся преступлением было убийство Витте.

Это покушение, однако, было отложено до дня следующего заседания Совета, но тем временем события приняли неожиданный оборот. Казанцев отправился вместе с Федоровым в пригород Петербурга, в лес, где накануне он спрятал взрывчатку для бомб. Сначала Федоров и он прошли вдоль рельсов, а затем свернули в лес. Найденное Казанцевым место, где он спрятал материалы, послужило началом для снаряжения бомб. Федоров сначала намеревался подождать, пока работа будет завершена, но, подумав вторично, взял кинжал и тотчас вонзил его в шею Казанцева. Так получилось, что это было оружие, которое он получил от своей жертвы днем или двумя ранее для иного человеческого жертвоприношения. Казанцев содрогнулся, упал на землю и остался лежать без движения в луже крови. Затем убийца принялся шарить по его карманам в поисках бумаг, но казавшийся мертвым человек зашевелился и странно взглянул на Федорова. Потеряв всякое самообладание, Федоров схватил кинжал и яростно вонзил его в щеки и шею Казанцева, забыв вынуть его из ножен, и в исступлении наконец нанес ему такой размахнувший удар, что голова отделилась от туловища. Затем он вернулся в Петербург, сдался революционной партии, признался в своих преступлениях и попросил их предать его смерти.

Как только я узнал подробности, я передал их в Лондон [5] в надежде на то, что европейское мнение, возможно, принудит российское правительство принять предложение Федорова сдаться при условии предания его публичному суду. Это я сделал совместно с Витте, который, однако, сказал мне: «Пожалуйста, запишите это мое предсказание, прежде чем отправить телеграмму: российское правительство не предаст суду ни Федорова, ни его компаньона, ибо в таком случае на скамье подсудимых окажется само окружение царя... именно они и будут теми, кого улики приговорят к ответственности. Поэтому они не могут принять ваш вызов». И я записал его предсказание. Оно сбылось. Тем не менее Витте приложил все усилия, чтобы пролить свет на заговоры против своей жизни, но все безрезультатно. Столыпин и министр юстиции [6] были полны решимости замять это дело, поэтому они позволили совершить лишь несколько формальностей, прежде чем закрыть расследование. Сам Столыпин годом ранее просил меня использовать мое влияние, чтобы удержать Витте вне пределов России, и, отвечая на мой прямой вопрос, добавил, что хотя он и готов защитить его, если тот вернется, обещать сделать это эффективно он не может.