«Закат России»

Николай II, отвергший побуждения разума, теперь стал восприниматься своим народом как главная причина их страданий, олицетворение системы, которую необходимо любой ценой свергнуть. Победоносцев, формально не удаляясь в отставку, сделал свое дело, и истории оставалось лишь дать ему определение. Витте, томясь и негодуя против своего вынужденного бездействия, дал волю своей критике, демонстративно связал свою политику, оказавшуюся столь заблокированной, с широко действующими экономическими законами и начал отождествляться с настойчивым стремлением умеренных либералов спасти страну вопреки ее увенчанному короной главе. Вдовствующая императрица изредка виделась с ним и предпринимала заслуживающие похвалы попытки свести своего сына и его вместе, но в конце концов обнаружила, что они подобны огню и воде. В одной из бесед с государственным деятелем она откровенно признала, что отвращение императора к его самому выдающемуся подданному было непреодолимым. Тем временем его услуги не были полностью отвергнуты. Всякий раз, когда предстояло предпринять очень трудное или опасное дело, имя Витте неизменно произносилось, и ради его царя и страны его убеждали взяться за него. Именно так его выбрали для ведения переговоров с правительством кайзера, завершившихся ненавистным русско-германским торговым договором, для составления отчета о нуждах крестьян и рекомендации серии реформ, а также для поездки в Портсмут с целью заключения мира с японцами. Таким образом время от времени эти два человека работали вместе. Ибо Витте, движимый безграничным честолюбием, был обычно готов ухватиться за любой шанс сыграть видную и полезную роль в истории своей страны. Когда я указывал ему — как я иногда делал — на трудность совмещения этих его поступков с его собственными словами, он отвечал на это так: «Вы, кажется, забываете, что мы живем в России при самодержавии, и что я, столько пробывший министром, не могу отказаться ни от одной просьбы царя о моих услугах, если у меня есть основания полагать, что они окажутся полезными ему или стране. Неписаный закон, традиции, в которых я был воспитан, и моя совесть обязывают меня откликнуться на этот призыв».

Но советы Витте по политическим вопросам, хотя и подкреплялись событиями, почти неизменно отвергались. У царя были другие советники, черпавшие свою политическую мудрость из мира духов, и им он покорно внимал. Две княгини, которых я знал по школьным годам, французский шарлатан Филипп и некие теневые фигуры, мелькавшие в поле зрения, большинство из которых сразу же после этого погружались в забвение, были посредниками между Верховным Существом и его наместником на земле. Для мрачных реалий вокруг него у него не было глаз. Он игнорировал даже тайный совет, состоявшийся в Париже за несколько месяцев до того[9], на котором было решено объединить ряд влиятельных русских организаций и заставить их оказать совместное давление на него самого[10], а также извлечь максимум пользы из негодования, вызванного в стране ходом Маньчжурской кампании и жестокостями, совершенными властями при расправе с революционерами. В соответствии с этим тайным планом повсюду проводились профессиональные съезды: съезд врачей, съезд юристов, съезд инженеров, съезд учителей, съезд крестьян, съезд почтовиков и, самое главное, съезд железнодорожников. Эти организации представляли, по моему мнению, те силы, которые в конечном итоге трансформируют политический и экономический уклад царизма. И я публично выразил это убеждение. События подтвердили эту точку зрения. Именно эти лиги и центральная лига лиг вызвали всеобщую забастовку, которая прижала царя к стене. Трепов разглядел силу и будущую роль этих лиг и запретил их.

[1] См. National Review, май 1905 г.

[2] Меня впервые познакомила с ним княгиня (Лизон) Трубецкая, подруга Гамбетты. Он предложил мне высокий российский орден за услуги, которые я якобы оказал православию в лице митрополита. Это было во времена Александра III.

[3] Эта история подробно изложена в моей статье «Конец самодержавия» (National Review, май 1905 г.).

[4] См. National Review, май 1905 г., стр. 440 и след.

[5] В National Review за май 1905 г., стр. 420, я писал: «В этом попустительстве беззаконному насилию кроется опасность, коварство которой осознают немногие. Лично я опасаюсь, что если её продвижение не будет быстро остановлено, это может привести к моральному параличу нации». Эти слова были написаны тринадцать лет назад.

[6] Великий князь добавил: «и английским золотом». В этом он заблуждался.

[7] См. Times от 23 марта 1905 г.

[8] «Слово».

[9] В октябре 1904 г.

[10] Финские, польские социалисты и социал-революционеры вошли в эту лигу. Социал-демократы осудили ее как нелепость.

ГЛАВА IX

НАЧАЛО РЕВОЛЮЦИОННОГО ДВИЖЕНИЯ 1905 ГОДА

Люди, которые первыми выполнили черновую работу и расчистили почву для великого потрясения, были гуманными, умеренными деятелями, в основном из провинции, чьи стремления были свободны от всякого налета преступности и чьи идеалы не простирались дальше конституционной монархии. Поначалу они просили даже меньшего, чем просто парламентское правление. Но, подобно большинству российских политиков, они не ведали, что творят. Плеве больше не было. Японская война принимала неблагоприятный оборот, и глава правительства стремился найти какой-нибудь modus vivendi с интеллигенцией. Я помню ту историческую субботнюю послеполуденную пору[1], когда девяносто восемь провинциальных помещиков без мандата от народа или разрешения от правительства собрались в частной квартире на одной из набережных Санкт-Петербурга, чтобы обсудить наилучший способ переустройства отношений между правителями и управляемыми. Власти пообещали закрыть глаза на их встречу при условии, что они исключат из своей программы любые политические дискуссии, но от этого они отказались. Многих из них я знал как кротких и лояльных граждан, которые были вполне готовы вытащить краеугольный камень, но наивно полагали, что все еще смогут удержать свод. В частности, князь Львов и мой друг граф Гейден были образцами благоразумия. Поэтому я не удивился, узнав, что, когда резолюция с призывом к конституционному правлению была поставлена на голосование перед девяноста восемью присутствующими членами, двадцать семь сочли это требование слишком радикальным и проголосовали против, в то время как остальные ее поддержали. Съезд увенчался успехом. Со всех концов Империи приходили телеграммы от городских дум и земств, одобряющие эту резолюцию. Русский народ был охвачен пламенем. Все слои общества, все классы населения, сорванные с привязи новым течением, спешили воспользоваться малейшим предлогом для того, чтобы собраться вместе и потребовать отмены единоличной власти. Петербургские юристы подписали петицию с просьбой о конституционном правлении. Рабочие организовали грандиозную манифестацию в пользу представительных учреждений. Писатели принялись пропагандировать либеральные доктрины по всей Империи. Журналисты соперничали с писателями. Городские самоуправления, гильдии, благотворительные общества подкрепляли требования земств. Часть студентов опубликовала манифест, в котором провозглашалось, что самодержавие должно прекратить свое существование, «позорная война должна быть прекращена, а Конституционное собрание — немедленно созвано». Поначалу все, чего хотели лидеры, — это практического признания принципа того, что настало время для прогрессивных и систематических адаптаций государства и его институтов к новым требованиям, как будто одни лишь политические реформы могли теперь спасти царизм и бюрократию.

Все старые партии замахнулись на большее, требовали более радикальных перемен и ждали от войны и ее изменчивости какого-нибудь ускоряющего события, которое дало бы им возможность, которой они так долго ждали напрасно. Признаки изменения настроений в рабочей среде поразили внимательных наблюдателей и усилили серьезность кризиса. Робкие люди набрались смелости и публично исповедали свою веру, невзирая на последствия для себя; князья выступили вперед в качестве защитников крестьян; состоятельные землевладельцы подписались под средствами для агитации против режима; князь Вяземский публично выразил протест против нападения казаков на толпу перед Казанским собором в Санкт-Петербурге и был в немилости отправлен царем в свое имение. Чиновники, которые до этого поддерживали правительство, теперь объявили, что, что бы ни случилось, они свяжут свою судьбу с народом. При этом о настроениях, идеалах и ментальных процессах народа они не имели даже приблизительного представления. Например, знакомый мне чиновник, который должен был получить назначение на пост губернатора определенной губернии, подписал петицию за законодательное собрание и тем самым разрушил свою карьеру. Единогласный совет Санкт-Петербургского политехнического института — образцового учебного заведения, основанного Витте, — направил министру финансов меморандум, в котором выразил твердую уверенность в том, что техническое образование невозможно до тех пор, пока политические и социальные условия, неотделимые от самодержавия, остаются неизменными. Ялтинское самоуправление телеграфировало князю Мирскому о своей уверенности в том, что высокая смертность в городах России является одним из прямых последствий самодержавия и не может улучшиться до тех пор, пока причина не будет устранена. Петербургская и московская адвокатуры направили в столицу делегацию с петицией о представительном правлении. Словом, реформаторы — а интеллигенция теперь практически сплошь состояла из реформаторов — делали стрелы из любого подвернувшегося под руку дерева.

12 декабря провинциальный Земский съезд Калуги направил императору адрес, который вызвал резонанс по всей России. Члены съезда изящно предложили сплотиться вокруг его Величества и поддержать его «против врагов закона и порядка», то есть бюрократии. Свой адрес они завершили надеждой, что царь созовет избранных представителей земли для содействия ее мирному развитию и процветанию.

Московская городская дума единогласно приняла резолюцию, провозглашающую абсолютную необходимость таких реформ, как правовая защита личности от произвол чиновничества; отмена тех исключительных положений, которые наделяли местную власть правом арестовывать или высылать любого человека без объяснения причин; свобода вероисповедания, печати, собраний и ассоциаций; народная палата для надзора за этими народными правами и контроля за правительством. Петербургское самоуправление приняло аналогичную резолюцию. Организовывались банкеты, на которых произносились пламенные речи, подобные тем, что мы читали в Париже накануне великой революции. На одном из таких праздничных собраний в публичном зале гости числом в несколько тысяч человек накрыли портрет царя красным флагом, на котором белыми буквами отчетливо виднелась надпись: «Долой самодержавие». На многих других единогласно чествовали двух людей, убивших Плеве. Адвокат Сазонова — одного из этих двоих — сказал в своей защитительной речи: «Бомба, разорвавшая господина Плеве на куски, была наполнена не динамитом, а слезами вдов и сирот тех, кого он отправил на эшафот, в мрачные подземелья и в Сибирь». Столь откровенных речей не слыхивали с тех пор, как Россия стала империей.

Императорской семье в лице одной из императриц зарубежные монархи внушали, что для блага как самого самодержца, так и самодержавия было бы весьма полезно бросить подачку народному Церверу. На это приводились веские основания, и царь постепенно настраивался на примирительный лад. Он заявлял о своей готовности пойти на уступки и пообещать реформы, однако он, разумеется, не собирался давать острые орудия в руки «своих детей» и «тем более не желал слагать с себя ту власть, которой облёк его сам Бог». Таков был настрой монарха — непредвиденный для многих либералов, ожидавших либо откровенной оппозиции, либо изъявления согласия с благосклонным видом. И его действия соответствовали этому настрою. Он горячо поддержал министра, князя Святополк-Mirsky, против которого плели грубые интриги придворные и вездесущий великий князь. Какое-то время он позволял прессе вольничать, а представителям земства — высказывать свое мнение, но на этом круг замыкался. Никаких посягательств на права и прерогативы абсолютной монархии быть не должно. Что бы еще ни рухнуло, они во всяком случае должны оставаться незыблемыми и неприкосновенными. Нельзя было ни осуждать войну, ни выступать за мир с японцами. Россия, и особенно правящая династия, нуждалась, по его словам, в решительной победе над желтокожими. Соответственно, газетам было запрещено публиковать призывы к миру, которые жалобно или угрожающе раздавались по всей стране.

Наконец император открыл свои карты и объявил о мере, прелюдией к которой служили все эти мелкие уступки. Был составлен указ, дарующий определенные реформы. Его предполагалось обнародовать 19 декабря, но почти накануне в формулировки были внесены значительные изменения, а публикация отложена. В своем первоначальном виде он охватывал политическую и аграрную сферы, устанавливал правила для печати, определял права религиозных инославных конфессий, вводил государственное страхование рабочих, теоретически заменял произвол законом и предусматривал создание собрания с совещательным голосом в законодательстве. Таково было общее содержание девяти пунктов первоначального проекта Витте. Предложенную им к созыву совещательную Думу предполагалось избирать не напрямую народом, а земствами — для сельского населения и городскими думами — для городов. Это собрание было бы лишено законодательной инициативы и какого-либо контроля над государственной казной. Его функцией должно было стать рассмотрение и вынесение заключений по законопроектам, которые уже прошли через Государственный совет, но еще не получили высочайшего утверждения. Однако, поскольку сам Государственный совет не обладал правами законодательства, а мог лишь выступать с предложениями, которые царь волен был принять, изменить или отвергнуть по своему усмотрению, проектируемая Дума, как утверждали ее критики, оказалась бы пятым колесом в государственной телеге. Тем не менее, как залог чего-то более существенного в будущем, многие приветствовали бы ее. Этот девятый пункт, бывший сутью всего проекта, одобряли Витте, князь Святополк-Мирский и еще три ответственных чиновника.

Прочитав проект, царь в гневе вычеркнул последний пункт. «Напрасный труд, — воскликнул он, — просить меня подорвать или ослабить самодержавие». Напрасно князь Святополк-Мирский убеждал его, что задуманная Витте Дума оставит все его полномочия и прерогативы в неприкосновенности. Он остался непреклонным и упрямым. А видя, что великий князь Сергей предал план анафеме как подрывной и опубликовал против него разгромную статью в своем собственном печатном органе, девятый пункт был исключен. Подобным безрассудным сопротивлением любому предложению, которое путем временного удовлетворения требований реформ создало бы предохранительный клапан для выхода опасной революционной энергии, Николай II накопил те колоссальные силы, которые в конечном итоге смели самодержавие. Правитель иного склада, вроде великого князя Владимира или даже слабого и податливого брата царя Михаила, согнулся бы под ударами различных бурь и продлил бы жизнь династии. Николай II был неспособен ни на какой подобный компромисс, поскольку оказался не в силах охнять ситуацию, оценить сформировавшие ее национальные и международные силы, уяснить их значение для режима и династии, а также потому, что ему не хватало морального мужества и политической гибкости. Он никогда ничего не представлял должным образом, даже мелкие интересы собственного дома. В отличие от Витте, который со всеми своими недостатками производил впечатление масштабом и силой исторического деятеля и некоторое время возвышался как мощный центр, вокруг которого сосредоточивались надежды и энергия реформаторов-государственников, он олицетворял лишь самого себя и не питал глубоких чувств даже к собственному делу. Подлинная человечность, деятельное благожелательство, социальный долг не находили места среди мотивов, определявших его государственную политику. Он едва ли осознавал существование окружающих людей; к их благополучию и страданиям он был бездушно равнодушен.

Было бы, однако, опрометчиво заключать, будто даже монарх-государственник, окажись он на месте Николая II, сумел бы за счет политического такта добиться чего-то большего, чем продление существования самодержавия еще на несколько лет. В силу самих условий задача приспособления к радикально изменившимся и меняющимся обстоятельствам уже не была выполнимой, и максимум из того, что оставалось возможным, — это отсрочка рокового краха. Ибо, как уже отмечалось, царское государство изначально было проникнуто духом территориальных завоеваний и ориентировано на них, в то время как внутри страны господствующая раса правила другими народностями, а привилегированный класс возвышался над массой всего народа. Пока эти условия — которые одни лишь обеспечивали сплоченность частей — сохранялись, все шло бы по-прежнему, пока не был бы разрушен весь организм; но стоило изменить их, прекратить территориальную экспансию, взрастить дружественные отношения с соседними государствами, внедрить дома принципы справедливости в экономике, равенства в политике, свободы в религии, как цемент, единственный удерживавший мятежные элементы вместе, немедленно рассыпался бы. Государство, подобно детскому волчку, который перестает крутиться, не могло не потерять равновесие, зашататься и упасть.

Такова была кардинальная истина, которую следовало осознать русским государственным деятелям, работавшим на ниве реформ. У Витте бывали озарения молниеносной силы. Он во всяком случае стремился заранее заменить добровольными и экономическими связями те тягостные узы единения, которые внезапно примененные радикальные реформы неминуемо разорвали бы. Он хватался за любую возможность испробовать этот эксперимент. Таков был принцип, лежавший в основе его политики по отношению к полякам, финнам, евреям, армянам и другим нерусским народам империи, когда бы он ни получал возможность уделить им внимание.

Либералы, или интеллигенция, исходили из иного и, как мне казалось, совершенно ложного понимания сути проблемы. Будучи чистейшими доктринерами и двигаясь в стороне от народных течений, они оперировали заимствованными теориями и исходили из предположения, что то, что справедливо, скажем, для Франции, непременно подойдет и для России. Будучи преемниками людей, которые «ходили в народ» лишь для того, чтобы обнаружить собственную неспособность постичь глубины нации, они совершенно не понимали идеалов и устремлений крестьянства. В собственной политической организации они не привлекли в качестве членов ни крестьян, ни рабочих, и тем не менее выступали в роли уполномоченных выразителей их интересов. И эта группа вестернизированных политиков всегда представляла лишь интеллигенцию или иноземных торговцев политическими идеалами, не имевших в стране никаких прочных интересов и оперировавших главным образом абстракциями, заимствованными понятиями и экзотическими теориями. Этот важнейший факт новой действительности, судя по всему, совершенно упустила из виду наша дипломатия, как местная, так и центральная. Ибо Британия и Франция приняли либералов, ставших впоследствии кадетами, за своих советчиков и сделали ставку на поддержку кадетов краеугольным камнем своей российской политики. Г-да Милюков, Гучков, Родзянко и их друзья были оракулами, чьи высказывания жадно ловили, а советам в целом следовали — с теми плачевными результатами, о которых свидетельствует недавняя история. Это были честные, порядочные, просвещенные люди, лишенные политического опыта и знания настроений собственного народа.

С самого начала было очевидно, если не сказать неизбежно, что радикальное реформирование российского режима повлечет за собой распад государства вследствие разрушения цемента, который до того удерживал вместе его составные части. В этом заключалась фундаментальная, вездесущая опасность, присущая любому реформаторскому движению. И это грозное следствие поддавалось смягчению лишь в узких временных рамках и при условии, что трон занимал государственный деятель либо монарх, выбравший такового своим министром, а сами реформаторы проявляли строжайшую сдержанность и осмотрительность. Что же касается насильственного мятежа при поддержке или попустительстве армии, то он — учитывая инстинкты и невежество низших классов — неизбежно должен был завершиться не славной революцией, а стремительным распадом и крушением. Это был логический и необходимый итог этнических, социальных, культурных и религиозных условий нации. Перед ноябрьскими событиями 1905 года я писал: «Революция в России окажется процессом совершенно иным, нежели во Франции или где-либо еще... на определенных этапах она может отличаться степенью жестокости, которую народы Соединенных Штатов и Западной Европы едва ли способны осознать». Этот прогноз был опубликован почти за двенадцать лет до большевистской революции сентября 1917 года, которая полностью его подтвердила.

Но ведущие деятели либеральной партии остались недовольны реформами, намеченными в указе, и Витте, которому приписывали их формулировку. Они жаловались, что царь дорого и по частям продает то, что они просили даровать им даром и оптом, и, что еще хуже, они не верили в его намерение выполнить обещанное. Они умоляли об отмене сословий и сословных привилегий, а он пообещал лишь устранение некоторых юридических ограничений, тяготевших над крестьянами. Они вели агитацию за свободу совести, а он манил их пересмотром законодательства, ущемлявшего права некоторых сектантов-инославных, и устранением ограничений, не проистекавших из статутного права. Они просили об отмене указа о чрезвычайных мерах, известного под названием Положения об усиленной охране, который отдавал свободу и жизнь всех россиян на милость местных чиновников-самодуров, а он лишь отдал распоряжение сократить число подвергнутых такому попранию районов. Они умоляли его даровать свободу печати, но он взял на себя обязательство лишь снять «излишние» ограничения, наложенные на нее, в то время как газеты продолжали приостанавливаться или закрываться. Они требовали права собраний и союзов, но эти требования он полностью проигнорировал. Они просили избавить украинцев, поляков, финнов, евреев, армян — словом, все крупные нерусские элементы — от преследований, которым они подвергались, однако в указе содержалось обещание сорвать лишь те законные путы, которые не обусловливались «жизненными интересами государства и явной выгодой русского народа». Кто должен был это определять? Гонимая бюрократией. И хуже всего было то, что представительное собрание, которое должно было стать, так сказать, краеугольным камнем возрожденной России, было отправлено в небытие несбывшихся надежд.

Подводя итог, можно сказать, что меры, объявленные в манифесте, представлялись, как утверждалось, абсурдно неадекватными, даже если бы они задумывались к исполнению. И они никогда не смогли бы пустить корни, поскольку всегда существовал бы риск их отмены, каковой и был неизбежным финалам всех реформ в России. Люди вспоминали, что несколько наиболее важных уступок, сделанных со времен Николая I, были либо официально отменены, либо искусно сведены на нет министрами Александра III или Николая II. Сам указ, которому несчастные крестьяне были обязаны своим освобождением, с тех пор подвергался частичным изъятиям, и крестьянство вновь привязывалось к земле господином Плеве до того момента, как его жизнь была внезапно оборвана. И ведь те уступки были не просто обещаны, но реально претворены в жизнь; они составляли часть имперского законодательства. Это не спасло их от частичного упразднения. Могли ли только что обещанные реформы оказаться долговечными, если те, что уже воплотились в законе, подвергались столь успешному подрыву? Устами своих глашатаев Россия отвечала: «Нет».

Если реформаторы и бывали чрезмерно требовательны без меры, то их претензии в данном случае являлись умеренными, а критика — неопровержимой. Первый параграф указа, возражали они, провозглашал наступление царства закона и искоренение произвола. Это громко звучавшее улучшение на поверку оказывалось лишь парафразом 47-го параграфа основных законов империи, который князь Долгоруков назвал «самой объмистительной из злых шуток», и который поколениями оставался мертвой буквой из-за алчности к деспотической власти, выказываемой бюрократией. И как было в прошлом, так должно было быть и в будущем. Если бы царь серьезно относился к реформам, он несомненно запретил бы предавать наказанию любого из своих подданных иначе как по приговору суда. Тот факт, что он не прибег к этому прямому, простому и эффективному методу, доказывал, по их мнению, условность его намерений.

О том, насколько поверхностно царь относился к законодательной работе, можно судить по следующему фарсовому недоразумению, случившемуся в бытность Витте министром финансов. В Государственный совет был внесен законопроект о компенсации землевладельцам прибалтийских губерний за убытки, понесенные ими вследствие государственной винной монополии. Витте настаивал на том, чтобы выплата суммы в несколько миллионов была рассрочена на ряд лет, большинство же утверждало, что ее следует выдать единовременно. Министр сначала поставил царя в известность об этом расхождении, и тот пообещал утвердить позицию меньшинства. Затем министр написал письмо секретарю Совета Плеве, сообщив, что император пообещал согласиться с решением меньшинства, как только документы будут представлены ему. Плеве охотно предал эту новость огласке среди всех членов, после чего многие чиновники, видя бесплодность сопротивления, изменили свои взгляды или голоса, так что меньшинство неожиданно превратилось в большинство. Со временем документы были поданы на рассмотрение царя, который помнил лишь то, что дал Витте обещание отклонить предложение большинства. Соответственно, не читая бумаг и не раздумывая дальше, он выполнил свое обещание, и законом стал не тот законопроект.

Как в управлении, так и в законодательстве он часто вмешивался с подобной опрометчивостью и пагубными последствиями. Ибо движущие им мотивы носили преимущественно личный характер и порой не согласовались с принципами справедливости, которые восторжествовали бы, позволь он событиям идти своим чередом. Я помню историю об одном журналисте, с которым был слегка знаком. В мгновение ока его внезапно сорвали из Петербурга в Сибирь, не позволив взять с собой ни денег, ни теплой одежды, — из-за его статьи, точнее, из-за того истолкования, которое придал ей царский духовник Янышев. Журналист Амфитеатров опубликовал умеренно интересный материал, описывающий домашний быт помещика, которого он изобразил человеком твердым и строгим в семье, а в отношениях с противоположным полом столь щепетильным, что он закипал от негодования, стоило горничной его жены приударить за каким-нибудь родственником-мужчиной или чужаком. У него был сочувствующий сын с глазами газели — благонамеренный юноша, желавший счастья всем вокруг, но лишенный каких-либо идей по практической части. Добросердечная мать сидела между отцом и сыном, нежно любя обоих. Это была идиллическая картина русской жизни в ее лучших проявлениях — и не более того. Цензор прочитал ее и не усмотрел ничего дурного. Министр Сипягин бегло взглянул на нее и беззаботно перешел к горячим блинам да холодной икре. Сам император прочел ее и остался доволен: это была «такая приятная картина безмятежной жизни русского помещика». Но духовник императора Янышев разглядел между строк государственную измену. По его мнению — и он, пожалуй, был прав, — помещик, стучавший кулаком по столу при известии о легком флирте горничной своей жены, был не кто иной, как император Александр III; сын же с сочувствующими глазами и колеблющимся характером являлся Николаем II. Поскольку портрет, если таковой и задумывался, вышел нелестным, от священника требовалось немалое мужество, чтобы даже намекнуть, будто наивный юноша с ограниченными горизонтами очевидно есть его Величество; да и самому царю следует отдать должное за изрядную скромность, раз уж он примерил эту шапку на свою императорскую голову. Он тут же вызвал и допросил своего министра Сипягина. «Да, я читал фельетон, ваше Величество, но ничего оскорбительного в нем не заметил». — «Что ж, — ответил император, — можете поверить мне на слово, это крамольный пасквиль на моего незабвенного отца и на меня самого. Отправьте этого малого в Сибирь». И он был стремглав отправлен в Сибирь, без возможности купить в дорогу теплую одежду или раздобыть денег насущных. М. Амфитеатрову было мало утешением то, что впоследствии его помиловали за банальный проступок, в котором он себя считал невиновным, а затем сослали в Вологду.

Витте, чей непоколебимый пацифизм оказал глубокое влияние на российскую политику в целом и снискал его венценосному хозяину отнюдь не заслуживаемую репутацию гуманного, нравственного и великодушного монарха, постоянно настаивал перед ним на необходимости политических реформ как в интересах самодержавия, так и в интересах нации. «Самодержавие, — говаривал он мне в наших долгих беседах, — это всего лишь способ осмысления отношений между правящим аппаратом и нацией. Обладая видением, предприимчивостью и находчивостью, его можно сделать столь же плодотворным на благо, сколь и парламентское правление, особенно в такой отсталой стране, как наша. Но сперва нужно найти монарха с мудростью, предприимчивостью и ресурсами либо с достаточной проницательностью и скромностью, чтобы выбрать государственного деятеля, обладающего ими, и удерживать его у власти. Александр II был таким монархом, и я никогда не перестану оплакивать его гибель». Он с болезненной ясностью видел, что элементы нации плохо подогнаны друг к другу, большинство институтов дезорганизовано, а анархистские идеи отлично ложатся на социальные и политические условия. Поэтому он стремился все это изменить. Подобие реформ, как мы видели, маячило перед глазами нации в марте 1903 года — простое обещание, которое, как надеялись, должно было произвести седативный эффект, а затем кануть в лету. Проект этот был составлен Плеве, нес на себе печать его вдохновения и наделал немало шума в России и за рубежом. С учетом высокой репутации, созданной царю, считалось, что он предвещает великие и благотворные перемены. Но если отбросить мишурные покровы, в которые Плеве завернул документ, он сводился к отмене круговой поруки крестьян при уплате налогов и отмене некоторых религиозных ограничений.

Витте, зорко подмечавший религиозную нетерпимость и государственный прозелитизм и неустанно ратовавший за свободу, подвигнул императора на эту столь необходимую уступку духу времени. Однако сдвинуть бюрократию или ее агентов с места дальше этого обещания он не мог. Порой он совершенно терял терпение и восклицал в разговорах со мной: «Как мне предотвратить революцию, если даже столь безобидные меры почитаются слишком радикальными для претворения в жизнь? Я начинаю отчаиваться в самодержавии». Самые здравые элементы политики Витте перечеркивались толпой мелких людей, не несших никакой ответственности перед историей или даже перед своими современниками. После манифеста, обещавшего религиозную свободу, евреи подвергались притеснениям и «выжиманию» едва ли не более систематически, чем прежде, причем пуще всех усердствовал дядя императора, великий князь Сергей, московский генерал-губернатор. Католики также оставались объектом непрекращающихся придирок, особенно в польских губерниях, а закон, обязывавший тех из них, кто вступал в брак с лицами православного вероисповедания, воспитывать детей в вере государственной церкви, применялся со всей строгостью. Принадлежность к Армянской церкви означала клеймо Каина, а порой быть русским сектантом оказывалось хуже, чем поклоняться идолам или травить ближнего.

После первого года своего правления царь был поражен политической слепотой и со все большим упорством вмешивался в устройство отечественных институтов, перекраивая их работу в угоду собственным причудам. Особенно узок был его кругозор в религиозных вопросах. Во время подготовки манифеста разрабатывался новый Уголовный кодекс России, и обсуждение как раз затронуло раздел о преступлениях против веры. Ожидалось, что мнимые мягкость и толерантность императора принесут здесь большие и желанные перемены. Но надежды не оправдались. Было сделано лишь одно изменение к лучшему, да и то единственное, на которое он согласился с величайшим трудом. Православный подданный, пожелавший выйти из своей конфессии, отныне мог выехать за границу и там сменить религию без страха перед наказанием, тогда как прежде он подлежал карам и преследованиям. Вот и всё. Если же такой человек, не имея возможности уехать за границу, просил русского лютеранского или католического священника принять его в свою церковь, упомянутый пастырь обязан был ответить отказом. Выполнение этой просьбы влекло за собой суровое наказание.

Не может быть никаких сомнений в том, что личное участие императора в создании препятствий для подданных в отправлении культа Бога по собственному разумению было активным, личным и прямым. Всякий раз, когда существующие институты или ответственные министры были склонны ослабить тиски закона на совести отдельного человека, вето царя становилось непреодолимой преградой. Вот один поучительный пример. Когда обсуждались указы, касающиеся религиозных правонарушений, меньшинство Государственного совета неизменно выступало за веротерпимость, однако его Величество всякий раз вставал на сторону большинства. Однажды, и только однажды, значительная часть членов поддержала пункт, бывший разумным и гуманным, — и тогда император без колебаний отменил их решение. Вопрос стоял так: если русский, являющийся православным лишь по имени, а на деле придерживающийся чего-то иного — скажем, лютеранства, — просит священника своей принятой веры причастить его на смертном одре, должен ли пастырь понести за это наказание? Государственный совет значительным большинством ответил: «Нет», и его аргументы были ясными и убедительными. Настолько очевидным было дело, что даже великие князья встали на сторону большинства. Но царь, топнув ногой, изрек: «Священник, преподавший таинство своей церкви такому человеку, будет рассматриваться как преступник; это преступление», — и его решение приобрело силу закона. Поскольку это заявление о монаршей воле было сделано уже после манифеста, мы знаем, чего стоили толерантные взгляды императора, отраженные в том документе.

Другой подобный случай произошел также после обнародования той «Великой хартии» русской свободы. Барон Икскюль фон Гильденбанд предложил разрешить определенным слоям населения, несколькими годами ранее насильно обращенным в православие — причем всем против воли, а некоторым даже без ведома, — вернуться при желании в лоно своих прежних церквей. Часть этих людей составляли лютеране прибалтийских губерний, другие же были униатами западной России, т. е. католиками, которые при богослужении по греческому обряду придерживаются латинских догматов и находятся в общении с Римом. Предлагавшийся шаг являлся актом не великодушия, а элементарной справедливости. Однако в момент, когда должны были начаться общие прения, великий князь Михаил, действуя в согласии с известными склонностями его Величества, лишил барона права выступить в поддержку предложения, и оно было снято с повестки.

Пожалуй, самым поразительным проявлением безумия, за поддержание которого император лично нес ответственность — во всяком случае на протяжении той части своего правления, которая завершилась авантюрой на Ялу и Маньчжурской кампанией, — было преследование им весьма значительной части собственной церкви, старообрядцев. Члены этого многочисленного, зажиточного, консервативного и монархически настроенного толка отличались от приверженцев государственного православия лишь самыми сущими пустяками. И тем не менее глава Православной церкви и Царь всея Руси, которому для себя, своей династии и империи требовалась любая помощь, какую только можно было привлечь на сторону самодержавия и консерватизма, травил этих старообрядцев так, словно они были заклятыми врагами общества. Я немало общался с ними в то время, выслушивал и записывал их жалобы на императора, которому они оставались верны вопреки его неразумной нетерпимости.

Монастырь, принадлежавший этой секте, был захвачен православным архимандритом, который во главе пятидесяти казаков изгнал монахов и завладел их обителью. Один из их епископов, Силуан, выразил протест и был брошен в тюрьму. Однако архимандрит, одержавший эту легкую победу, не ограничился насилием над живыми и выместил свою злобу на мертвых. Два старообрядца, отошедших в мир иной во славе святости, епископ Иов и священник Григорий, почитались пребывающими на небесах; ходили слухи, что их тела неподвластны тлению, каковой факт принято считать свидетельством святости. Но старообрядцам никак нельзя было позволить иметь чудеса или святых. Поэтому православный архимандрит осквернил могилы и выкопал тела. Обнаружив их действительно неповрежденными, он разломал гробы, пропитал доски керосином и сжег бренные останки святых мужей дотла. Царю было доложено обо всех этих безобразиях, но он не подал и виду.

Трагическая история, героем которой стал епископ Мефодий, один из столпов старообрядчества, поможет дополнить представление читателя о жестокости этой системы. Она также была доведена до сведения царя Николая в то время, не вызвав даже выражения сожаления. Родившийся в Челябинске, Мефодий после рукоположения в священники ревностно исполнял свои обязанности в течение пятнадцати лет, прежде чем был возведен в епископский сан в Томске. Будучи епископом, он однажды совершил таинство причастия над человеком, который, родившись в государственной церкви, примкнул к общине старообрядцев. Это был в точности тот самый случай, что обсуждался в Государственном совете и столь сурово карался самим императором. Мефодий был донесен, арестован, предан суду, признан виновным и приговорен к ссылке в Сибирь; причем приговор был приведен в исполнение с излишней жестокостью. Закованный в кандалы, вперемешку с убийцами и прочими уголовниками худшего толка, он был отправлен этапом из тюрьмы в тюрьму в Якутское управление. Благодаря заступничеству влиятельного единоверца ему разрешили остаться в столице этой губернии, но вскоре после того по наущению сановника государственной церкви его сослали в Вилюйск на северо-востоке Сибири — в место, населенное дикарями. Престарелого епископа — ему исполнилось семьдесят восемь лет — посадили верхом на лошадь, привязали к животному и объявили, что так он должен ехать к новому месту ссылки, до которого было около семисот миль. «Этот приговор — смерть через пытку», — говорили паства Мефодия. И они не ошиблись. Старик испустил дух в дороге (1898 год); однако где, когда и как он скончался и был похоронен, так никогда и не стало известно.

К благотворным увещеваниям критики царь относился с безмятежным равновесием. Насколько мне удалось узнать, он никогда не обращал внимания ни на чью критику, исходившую от кого бы то ни было, за единственным исключением суждений своей августейшей супруги и Распутина. Если его репрессивные меры задумывались без видения и осуществлялись безжалостно, то редкие попытки созидательной работы вдохновлялись вульгарным суеверием, воздействовавшим на интеллект прирожденного простофили. Чудеса и знамения приводили его в детское восхищение, и он был готов в равной степени верить посланиям из невидимого мира, которые духи передавали через г-на Филиппа в Крыму, и чудесам, сотворенным мощами православных монахов, чьи имена он лично заносил в святцы русских святых. Его предшественники были куда более скупы на заселение небес, чем на колонизацию Сибири. Николай I дал согласие на канонизацию Митрофана Воронежского (1832 г.), чье тело оказалось нетленным спустя более чем сто лет после пребывания в гробу, но это было единственное прославление в лике святых за все царствование. Александр II позволил Святейшему Синоду обогатить церковь одним святым — Тихоном, епископом Воронежским (1861 г.); его преемник не добавил ни единого. Но Николай II не только канонизировал двоих, но и лично распорядился провозгласить святым одного из кандидатов — Серафима Саровского, несмотря на обескураживающий факт того, что его тело, хотя и пробыло в земле всего семьдесят лет, истлело. Православный епископ Тамбовский Димитрий протестовал по этому поводу против канонизации как противоречащей церковным традициям, но был лишен кафедры и сослан в Вятку за то, что осмелился не согласиться с царем, считавшим сохранение костей, волос и зубов достаточным условием для святости; пророчествовавшие монахи уверяли его, будто Бог вскоре совершит чудо и полностью восстановит мертвое тело Серафима. Однако Всевышний это обещание не выполнил.

В этих обстоятельствах нетерпение лидеров либерального движения приобрело агрессивный характер. Влияние зигзагов войны на настроение всей нации было поистине зловещим. И столь стремительным был водоворот событий, что становилось трудно разглядеть причинно-следственную связь между ними. Случившееся в один день выглядело так, будто оно имеет мало общего или вовсе не связано с событиями накануне, и не могло служить ключом к перипетиям завтрашнего дня. В вещах не было ни связности, ни союза между людьми, ни центра, ни направляющего ума. Царский указ фактически запрещался некоторыми губернаторами на местах, и Николай II откровенно одобрял этот запрет. Это и подобные безумства свидетельствовали о его вере в то, что самодержавие не выдержит радикальных реформ, но они также озлобили рабочих столицы. Труд в Петербурге уже некоторое время назад был организован и электризован украинским священником Георгием Гапоном, который призвал рабочих следовать за ним с публичным шествием к Зимнему дворцу в исторический день 22 января, который я впоследствии назвал «Кровавым воскресеньем». Предполагаемой целью было изложить царю нужды русского народа. Гапон был безрассудным, невежественным, самовлюбленным молодым священником, который, выражаясь по-русски, воображал, будто море ему по колено. Его незнание жизни было глубоким, а стремление учиться — непостоянным и слабым, тщеславие же не ведало границ. Но его личный магнетизм, особенно когда он обращался к толпе крестьян или ремесленников, граничил с чудом. В то время как многие почитали эту гипнотическую силу за свидетельство его способности руководить людьми, его интеллектуальная мелководность, перепады настроения и полная ненадежность обрекали его вести их к погибели. Ему были присущи многие типичные русские черты, такие как склонность к болезненному самоанализу и слезливой меланхолии, экзальтированный эмоциональный темперамент, подверженность резким колебаниям от вершин восторга до глубин отчаяния и отсутствие какого-либо чувства меры. Он также страдал тем изъятом этического дальтонизма, который мешает некоторым ущербно одаренным людям отличать добро от зла, так что любое движение, сулившее прелести лидерства, на какое-то время увлекало его в свой главный поток. Он определенно был созданием импульса и полностью лишен тех внушительных качеств, столь часто встречающихся у российских реформаторов, которые способны сделать из человека мученика.

[ 1 ] 19 ноября 1904 г. См. North American Review.

[ 2 ] См. North American Review.

[ 3 ] «Слово».

[ 4 ] См. North American Review, январь 1905 г., стр. 300. Я вспомнил этот и подобные мои прогнозы в следующем году, когда читал о несчастных людях, которых революционеры заставляли танцевать на раскаленных железных листах, а затем медленно сжигали заживо.

[ 5 ] Никольский скит в Кубанской области.

[ 6 ] Эта процедура была описана в «Гражданине» за 1896 год — газете, которую царь читал регулярно.

[ 7 ] Феодосий, архиепископ Черниговский, канонизирован 25 апреля 1896 г., и Серафим Саровский, канонизирован 31 июля 1903 г.

[ 8 ] См. мои статьи в North American Review, Contemporary Review и Daily Telegraph того времени.

ГЛАВА X

ОТЕЦ ГАПОН И АЗЕФ

Георгий Гапон начал свою общественную деятельность с присоединения к одной из тех поразительных организаций, которые бюрократия в последние дни своего упадка создала для собственной защиты. Это явилось применением метода изгнания Веельзевула Веельзевулом. Принцип и целесообразность заимствования кое-чего из демократических движений Запада для использования в качестве подпорки восточному самодержавию пустили корни в плодовитом мозге Плеве, организатора сего, и он заставил десятки агентов работать над различными аспектами этой увлекательной проблемы. Я встречался с несколькими из них. Одним из них был некий Зубатов, организовавший московских фабричных рабочих в мощное объединение под негласным надзором и руководством тайной полиции и в противовес зарождавшимся союзам, возглавляемым социалистами. Проект был дерзким, поскольку включал организацию экономических стачек за повышение зарплаты и улучшение условий труда, которые власти обычно завершали, принимая сторону рабочих против работодателей. До каких же средств докатилось самодержавие! Я встречал Гапона раз или два, когда заходил к епископу Антонину, игравшему роль в Религиозно-философском обществе, но едва ли могу сказать, что был знаком с ним или впечатлен им. Однако я отчетливо помню возмущение Витте аморальностью зубатовского приема и тем вредом, который он наносил промышленности. Из Москвы поступали горькие жалобы от директоров и владельцев заводов, и Витте, к которому взывали как к министру финансов, без колебаний встал на их сторону. «Тайной полиции не подобает организовывать забастовки, запрещенные законом, — сказал он мне однажды. — Если забастовки желательны, необходимы или допустимы, их следует оставить тем людям, чьи интересы ими продвигаются». Гапон сперва работал под началом Зубатова, а позже самостоятельно, и, как он признался мне в ответ на мои настойчивые расспросы, он принимал деньги от тайной полиции, однако «все деньги, выделяемые правительством, — рассуждал он, — поступали от народа. И к тому же, если бы я скрупулезно отказался от них, никакого мощного движения против режима сейчас не существовало бы». Его план и оправдание, как он объяснял мне и другим, состояли в намерении завладеть умами фабричных рабочих, отобрать среди них наиболее одаренных и надежных, сделать их своими агентами для пропаганды, а затем, когда пробьет благоприятный час, повести сплоченный рабочий класс к победе над самодержавием. Это был замысел прожектера, лишенного видения реалий, мечта честолюбивого и красноречивого новичка.

Увольнение четырех ремесленников с Путиловского завода в Санкт-Петербурге послужило поводом, приведшим к шествию Кровавого воскресенья. Гапон предложил выдвинуть требование не только о восстановлении рабочих на службе, но также о наказании мастера, их уволившего, и о предоставлении гарантий того, что существующие ненормальные отношения между работодателями и наемными работниками будут реформированы так, чтобы сделать подобные злоупотребления невозможными в будущем. Если эта разумная просьба не будет выполнена, говорил он, он не ручается за поддержание общественного спокойствия. Рабочие были как глина в его руках. Его успех при каждом обращении к ним вскружил ему голову и омрачил его суждения, ибо тщеславие являлось его излюбленным грехом. Всего за несколько дней его экономические требования подкрепились политическими претензиями, и в конце концов он призвал рабочих следовать за ним к Зимнему дворцу, чтобы повидаться с царем и изложить ему нужды всего русского народа. Эта идея принадлежала не ему. Кто подсказал ее, я наверняка не знаю, но у меня есть основания полагать, хотя и недостаточно для утверждения, что она пришла из дальнего конца земного шара, откуда также поступали деньги.

Я заходил к Гапону за несколько дней до того исторического воскресенья и, будучи сам знаком с большинством видных либералов как в столице, так и в провинции, испытывал любопытство узнать о его целях, средствах, квалификации и прошлом больше, чем мне было известно тогда. Последняя тема была ему очевидно неприятна. Он с неохотой признал ровно столько, сколько, как он видел, мне уже было известно о нем самом, но его ответы в целом, равно как и манера, в которой он их давал, оставили у меня неприятное впечатление, которое я выразил в своей оценке его личности, опубликованной на следующий день. Я чувствовал, что такой человек не годится для руководства народом в стране вроде России, где наказания за несостоявшиеся революции были драконовскими, и никак не мог избавиться от убеждения, что доверять ему нельзя.

Накануне великой демонстрации я провел всю ночь в обществе Максима Горького, Кедрина и ряда либералов, которые косвенно помогали Гапону, пытаясь добиться от правительства оставления войск в казармах на следующий день и склонить царя принять или прислать кого-нибудь для принятия рабочей делегации. Витте, хотя и не находившийся у власти, но стремившийся направить стихию в мирное русло и сделать ее безобидной, позвонил по телефону ответственному министру, своему и моему другу князю Святополк-Мирскому, и умолял его заступиться перед монархом. Безуспешно. Мирский, бывший человеком гуманным, прямым и честным, сделал все от него зависящее, чтобы просьба была удовлетворена, но безрезультатно. Я хорошо помню последние слова Витте Мирскому по телефону спустя час после полуночи: «Вы действительно понимаете, насколько серьезна ситуация и сколь трагическими могут быть последствия вашего отказа?» И последовал ответ: «Я отчетливо сознаю все это, но ничего не могу поделать, чтобы предотвратить это. Дело не в моих руках». Делегация после этого разошлась. Никого из облеченных властью лиц в столице в ту ночь обнаружить не удалось, кто взял бы на себя ответственность за определение хода событий следующего дня. У руля, казалось, стояла слепая судьба.

Утром в воскресенье я вышел посмотреть на демонстрацию и едва не был застрелен казаками, открывшими огонь по толпе рабочих и женщин в нескольких ярдах от дома Витте после того, как они в спешном порядке предупредили меня покинуть пространство между ними и толпой. По людям, безоружным и мирным, но взбудораженным и заведенным Гапоном, стреляли безжалостно. Император или великий князь вполне могли бы примирить их, либо несколько сотен полицейских — разогнать дубинками, но советы мудрости были отвергнуты, возможно, из-за неприязни царя к Витте, подававшему их.

Военные специалисты уверяли меня впоследствии, что если бы рабочие, добравшиеся до окрестностей пустого Зимнего дворца, шли за решительным вождем, они могли бы занять его без потери единого человека и, возможно, превратить бунт в революцию. Я не разделяю этого мнения, которое привожу лишь как интересное. Ибо демонстрация была безумной затеей. Рабочие были безоружны, их лидер — корыстолюбив и пацифичен, разбросанные по всему городу группы невозможно было сконцентрировать, а настрой толпы был таков, что солдаты неизбежно разогнали бы ее без особых усилий. Горькому, Кедрину и мне это было известно еще накануне вечером. Священник же этого не осознавал.

Казаки, стоявшие у мостов и в других точках, открыли огонь по наступавшим группам, и началась бойня. Число жертв, по оценкам некоторых английских и зарубежных газет, исчислялось тысячами; в действительности же число убитых не превышало семидесяти с небольшим человек, а раненых — 240.

Отец Гапон лично вел многочисленную толпу людей из отдаленной от Зимнего дворца части города, и еще до того, как они успели далеко продвинуться, их остановили войска, открывшие огонь. Жизнь Гапона некоторое время подвергалась опасности, но во время стрельбы он плашмя лежал в снегу, укутанный в свое тяжелое шубу-пальто. Один из его друзей пал замертво рядом с ним. Избежав той же участи, он был доставлен в безопасное место преданным другом, инженером Рутенбергом, членом революционного общества. Все произошло следующим образом.

После третьего залпа тишину нарушали лишь крики и стоны раненых, корчившихся или содрогавшихся на пестром снегу. Рутенберг осторожно приподнял голову, оглядел распростертые тела и, заметив рядом с собой массивную фигуру священнослужителя, свернувшегося калачиком в снегу, яростно толкнул его локтем. Из объемистой меховой мантии медленно поднялась голова Гапона. «Вы живы, отец?» — «Да». — «Уйдем отсюда?» — «Непременно». И они двинулись в путь. Едва они ворвались в ближайший двор, как Гапон театрально воскликнул: «Бога больше нет, царя больше нет». И тем не менее спустя год он втайне уверял власти, что его преданность царю была и всегда оставалась глубокой — фактически она стояла сразу после его любви к Богу.

Инженер, стремившийся спасти жизнь священника как самое драгоценное сокровище в этой пестрой толпе, отобрал у Гапона все компрометирующие документы и поинтересовался, не может ли он избавить его также от длинных выдающих его волос. Священник дал согласие. Тогда Рутенберг вытащил свой перочинный нож. Это был тот самый нож, в котором находились ножницы и которому предстояло еще раз примениться к Гапону в конце его карьеры и жизни тем же инженером. Рутенберг начал операцию так, будто это была церемония посвящения послушника в монашеский сан. А рабочие, буквально боготворившие своего лидера, обступили двоих и протянули руки за прядями драгоценных волос, которые они благоговейно принимали с обнаженными и склоненными головами, словно совершалось внушающее трепет таинство. И принимая их, они бормотали: «Это свято». Те пряди гапоновских волос рабочие и их семьи берегли как священные реликвии — в течение года и одного дня. С той самой минуты, как Гапон поднялся с земли, он стал другим человеком во всех смыслах этого слова. Вместо восторженного лидера, не страшившегося никакой опасности, он испытывал смертный ужас перед арестом и повешением. Виселицы он боялся сверхъестественным образом. Быть может, это было предчувствие.

Я видел его в тот же вечер. Он явился под маской в Экономическое общество, где проходило собрание интеллигенции, и его безудержное тщеславие побудило его выступить с речью, предварительно представившись аудитории как друг отца Гапона. Ничего интересного он своей аудитории сообщить не мог, но, если я правильно помню, он потребовал, чтобы рабочих снабдили огнестрельным оружием для успешного восстания. Историческое шествие придало народному движению новый импульс, а бойня безоружных граждан нанесла колоссальный ущерб делу самодержавия.

Остальную часть истории Гапона лучше всего изложить здесь. Его друг, инженер Рутенберг, который спас ему жизнь у Нарвских ворот, оказывал ему всяческую помощь советами, деньгами, приютом и поддержкой, пока благополучно не переправил его в Женеву. Там и в Париже тщеславие Гапона подпитывалось и взлелеивалось тем благоговением, с которым его встретила русская колония. Он официально примкнул к социалистам в надежде достичь еще большей славы и превзойти свои прежние успехи. Какая-то дама, побывавшая в Петербурге и вернувшаяся из России, застала Гапона все еще праздно шатающимся и терзающимся от тошноты и ободрила его вестью о том, что рабочие его партии в столице буквально боготворят его и собираются открыть подписку на возведение ему памятника при жизни. Эта весть окончательно лишила его душевного равновесия. Он сообщал ее каждому встречному, обычно добавляя: "Это не имеет аналогов в истории". Его личная притягательность, привлекавшая и пленявшая многих из тех, кто подпадал под его влияние, позволяла ему жить в праздности за границей на средства партии или частных лиц до тех пор, пока он не опубликовал свою автобиографию, за которую, как говорят, получил тысячу фунтов. Мерой его внушаемости служила та легкость, с которой он уговорил некоего россиянина, с которым познакомился за границей, преподнести ему в подарок пятьдесят тысяч франков [7] "на организацию петербургских рабочих". Эти деньги он, как утверждается, потратил исключительно на себя, и как только партия, к которой он теперь принадлежал, узнала о том, что он сделал и как он это совершил, они попросили его подать в отставку. Стоит отметить как характерную черту этого человека то, что примерно в то же время, и не прошло еще шести месяцев с событий Кровавого воскресенья, Гапон снова возобновил тайные связи с Департаментом полиции России [8]. Позже в Финляндии некий капитан заметил ему: "В России был свой Гапон, но теперь ей нужен Наполеон". На что он ответил: "Откуда вы знаете, что этот русский Наполеон не стоит перед вами сейчас?"

Однажды близ Лондона меня пригласил на обед известный русский революционер, пользующийся завидной репутацией в высшем обществе. Я с благодарностью принял приглашение. Однако до наступления этого дня я получил еще одно письмо, в котором сообщалось, что почетным гостем вечера будет отец Гапон, после чего я попросил извинить меня, так как почувствовал к этому человеку необъяснимую антипатию. Позже, когда он тайно вернулся в Россию [9], он прислал весточку с вопросом, не соглашусь ли я встретиться с ним. Он также извинился за беспокойство, причиненное человеку, с которым он едва ли был знаком, но мои тесные связи с премьер-министром давали ему, как он считал, основания для этого необычного шага. Я отказался встречаться с Гапоном на том основании, что моя близость к премьеру не позволяет мне вступать в отношения с реальным или предполагаемым врагом правительства, не уведомив предварительно его главу и не получив на то его согласия. Гапон прислал еще одну просьбу — передать Витте, что он вернулся в Санкт-Петербург и имеет сообщить нечто важное.