«Закат России»

Царя сурово критиковали втайне за то, что он позволил празднествам продолжаться перед лицом этой катастрофы. Но он, казалось, был неспособен осознать глубину и силу общественного мнения иначе, как в качестве умозрительного отвлеченного понятия. Во всяком случае, на следующий день[ 4 ] он принимал за обедом 432 гостя, а день спустя великий князь Сергей устроил пышный прием, за которым 21-го числа последовал бал дворян, затем обед, данный британским послом, и так до конца программы. Утверждают из заслуживающих доверия источников, что когда ровно неделю спустя после этой страшной напасти на том же поле состоялся смотр и «сливки общества» собрались пострелять голубей, особы царской крови, великие князья, отечественные и зарубежные принцы, светила дипломатии и доблестные воины, прибывшие развлечься, были огорчены и рассержены, заметив, что мертвецы все еще лежат вдоль баррикад или их грузят на телеги для отправки в стихийные могилы, а испускаемое трупами зловоние едва можно было вынести. Что же до безмолвных масс, то они шли своей дорогой, извлекая из своих запасов суеверий те мерки, с помощью которых истолковывали эти неблагоприятные события. Тяжелые человеческие потери они истолковали как дурное предзнаменование, сулящее ужасный конец царствованию, начавшемуся столь зловеще, а отстрел голубей неделю спустя придал тому, что в конце концов могло оказаться лишь простой случайностью, характер преднамеренно злодейского преступления. Ибо у немногих русских хватает духу, а у еще меньших — кощунственной дерзости причинять вред голубям, которых многие считают священными птицами, а некоторые смутно верят, что они являются душами согрешивших христиан. По этому самому случаю я слышал, как двое мужиков и их бабы живо и с пафосом обсуждали весь этот вопрос в ключе, принятом большинством народа, и один из них завершил дискуссию таким категоричным суждением: «Что ни говори, а эти поганые дьяволы на прошлой неделе их тела погубили, а нынче норовят и души их уморить. Дьяволы!»

Дипломатическому представителю одной из великих держав царь в ходе беседы упомянул об этом деле вскользь, но с выражением сожаления, на что посол, полагая, будто Николай II глубоко потрясен катастрофой и может быть успокоен историческими параллелями, уверил своего высочайшего собеседника, что несчастные случаи подобного рода почти неизбежны во время таких народных празднеств, особенно если народный энтузиазм и преданность необычайно бурные и выходят из-под контроля. «Совершенно то же самое было, — мягко заметил он, — во время торжеств по случаю коронации Людовика XVI. Ваше Величество, возможно, помнит подробности. И, как вам известно, этот курьез вскоре забыли. Население боготворило молодого монарха, их радость была чрезмерной, и в ее проявлении множество преданных людей лишилось жизни. Подобным происшествиям не придают никакого значения. Это облачка, которые рассеиваются едва успев появиться. Кто сегодня даже среди историков хоть на мгновение задерживается на том прискорбном происшествии? В общем, наблюдается огромное сходство между началом царствования Людовика и началом царствования Николая II. На самом деле...» — но Николай II оборвал его на полуслове.

В тогдашних салонах, в особенности в салоне искушенной графини Левашовой, утешение, предложенное этим утешителем Иова, стало предметом столь же едких комментариев, сколь и недальновидность властей, ответственных за породивший его инцидент. Графиня, близко знавшая молодого царя и видевшая его вблизи в те напряженные дни, когда развлечения превратились в тягостную обязанность, говорила мне тогда, что, насколько она могла судить, его больше волновало то впечатление, которое этот рассказ произведет на других, нежели страдания семей его злосчастных подданных.

Царствование Николая II в значительной степени является результатом столкновения двух сил: одна из них зарождалась в новом духе эпохи и до некоторой степени была представлена Витте, выступавшим за неуклонный прогресс во всем, что совместимо с политической системой; другая происходила из исторического прошлого и олицетворялась людьми, стоявшими за спиной царя, чьи жалкие ухищрения обычно проистекали из дремучего невежества и зачастую были оторваны от здравого смысла и патриотизма. Витте был властной натурой, которая на время сделалась —

«тем, кем предназначила его природа, паузой, центральной точкой мириадов мириадов».

Он очаровывал тех, кто знал его близко, и очаровывал своими типично русскими качествами и недостатками: сочувствием, готовностью пожалеть страдающего, человечным уравнивающим началом, сочетанием противоположностей, внезапностью смены настроений, а иногда и взглядов, доходящих в следующую секунду от одной крайности до противоположной. Но еще больше он привлекал и подчинял своей рассудительностью, ясностью видения, способностью охватить предмет со всех сторон не только в мельчайших деталях его внутренних свойств, но и во внешних взаимосвязях. Прежде всего он производил на имевших с ним дело впечатление неизменным глубинным пластом устремлений сквозь любые перемены, наличием определенных неподвижных точек, токов, направленных в одну и ту же сторону. На него можно было положиться в определенных обозримых пределах. Например, его стремление охранять мир было фактором, который никогда не менялся. Эта ограниченная постоянная величина — черта, которую он, возможно, унаследовал от своих голландских предков.

Витте долгое время не покидало ощущение, что социальные и политические молекулы, из которых слагался царизм и которые вечно образовывали и переформировывали себя в мимолетные очертания, могут быть притянуты и прочно удерживаемы вместе центральной силой грандиозного экономического преобразования и теми интересами, которые оно создаст и взлелеет, при поддержке надлежащим образом систематизированных образовательных влияний. Решение, принятое в начале его министерской карьеры с целью осуществить это преображение, служит ключом к его политике. Он был одним из немногих государственных деятелей-созидателей, когда-либо бывавших у России, и со времен Петра он, без сомнения, являлся величайшим из них.

С самого начала он не нравился робкому, скрытному, утонченному молодому человеку, который, унаследовав вместе с империей назначенную его отцом администрацию, был готов последовать совету матери и сохранить ее. Но Николай II недолго мог ладить с Витте, который, когда они расходились по действительно важнейшим вопросам, был непреклонен, как гранит. Недостатки министра, надо признать, были именно такого рода, который должен был раздражать и выводить из себя человека вроде царя. Обсуждая волновавший его вопрос, министр, например, порой позволял акценту перерасти в свирепость, подкреплял свои доводы звучными ударами кулака по столу и повышал голос так, что его было слышно в соседней комнате, — тактика, которую темперамент императора стерпеть не мог.

Хотя было бы грубым преувеличением возлагать на Николая II единоличную ответственность за крушение режима и гибель России, справедливо будет сказать, что ни один человек не внес столь существенного вклада в их приближение, как это поверхностное, слабовольное, изворотливое создание. Ему было невозможно доверять — ни в отношении выполнения его слова, ни в поддержке министра, действовавшего на его основе, ни даже в воздержании от интриг против собственных ответственных агентов с целью аннулировать работу, предпринятую и завершенную им совместно с ними. В государственных делах, как и в частной жизни, вероломство было той чертой, которая портила его лучшие поступки и усугубляла худшие. Будь Николай II венценосной главой парламентского государства вроде Бельгии или Италии, его недостатки, возможно, были бы нейтрализованы. Но единолично председательствовать над судьбами могущественной империи было невозможно без обнажения того факта, что он принадлежит к числу наименее пригодных для этого людей в своих владениях. Хуже всего было то, что он совершенно не осознавал своей непригодности. Именно это порождало опасность, неизменно нависавшую над Россией внутри страны и над мирными соседями России за ее пределами. Укоренившаяся вера в собственные способности, безмерно возросшая к концу его царствования, побуждала его избегать тех немногих людей, чье государственное мышление могло оградить его народ от худших последствий его ошибок, и заставляла выбирать чиновников или случайных аутсайдеров, чьей единственной квалификацией было желание служить пассивными орудиями в его дрожащих руках. Вследствие этого его подбор министров и фаворитов — ибо он пользовался и теми, и другими — был плачевным.

И все же, несмотря на скандальный характер беспутства в управлении страной, Николай II долго избегал суровой критики, мишенью которой с самого начала своего правления был его отец. В течение первых десяти лет его жизни в нерусском мире бытовал самый льстивый его портрет. Его изображали князем мира сего, славянским Мессией, посланным для спасения не только собственного народа, но и всего человечества. Страстная любовь к человечеству и беззаветная преданность добру и истине числились среди качеств, повсеместно ему приписываемых. И убеждение это было столь глубоко укоренено по всей Европе и Америке, что когда я опубликовал свой портрет царя в «Куотерли Ревью» (Quarterly Review) [ 5 ] — за который некий высокопоставленный русский чиновник конфиденциально взял на себя ответственность, дабы обезопасить видного государственного деятеля и меня самого, — это вызвало вспышку праведного гнева среди респектабельных людей всех слоев британского населения, но особенно среди тамошних националистов и консерваторов. Статью заклеймили как грубую карикатуру, лживую и политически вредную.

Когда Николай II взошел на престол, он все еще оставался маменькиным сынком, пассивность составляла его главную душевную черту, а робость была одним из ее преходящих симптомов. Этот этап его карьеры, однако, оказался коротким, и превращение из куколки в бабочку — быстрым. На первой же аудиенции, дарованной им Государственному совету, собравшемуся засвидетельствовать ему свое почтение, он явил свои прежние манеры. Собрание состояло из почтенных сановников империи, чьи тела украшали великолепные мундиры, а лица озарялись придворными улыбками. Они жаждали узреть имперское величие, окружающее оградой царей того, чьему отцу и деду многие из них служили. На деле же они увидели детскую скованность, шаркающую походку, украдкой брошенный взгляд и спазматические движения. Малорослый, бессильный юноша бочком проскользнул в помещение, где эти седовласые сановники почтительно ожидали его. Опустив глаза и пронзительным фальцетом, он поспешно выпалил одну фразу: «Господа, именем покойного отца благодарю вас за службу», замялся на секунду и, круто повернувшись на каблуках, исчез. Они переглянулись — кто в изумлении, многие с безмолвной молитвой о благополучии страны, — и после неловкой паузы разошлись по домам.

Следующая встреча нации с царем лицом к лицу состоялась несколько дней спустя по случаю столь же торжественному, как и первая; но в промежутке он был гипнотизированирован г-ном Победоносцевым, мирским епископом самодержавия, владевшим секретом духовного помазания и интеллектуального вооружения избранников Господа. Лейтмотивом второго появления императора была надменность — наименее далекое от достоинства состояние, к которому он был способен приблизиться. Вся Россия собралась тогда в лице представителей земств — мы можем назвать их зародышами окружных советов, — чтобы выразить почтение его Величеству по случаю его вступления на престол. Бесчисленные верподданнические адреса, составленные частью в цветастом языке восточного раболепия, частью прямые и зловещие, были представлены всеми этими институтами. Один из этих документов — и только один — показался г-ну Победоносцеву отдающим либерализмом. Не менее лояльный по форме и духу, чем у прочих собраний, адрес, составленный тверским земством, выражал скромную надежду на то, что доверие его Величества не будет полностью сосредоточено на одной лишь бюрократии, но распространится также на русский народ и земства, чья преданность престолу была притчей во языцех. Это было разумное пожелание; его нельзя было всерьез назвать преступлением; и даже если в нем сквозил некий дух умеренной независимости, это было все же деяние отдельного земства, тогда как люди, пришедшие засвидетельствовать почтение императору, были выразителями мнений не одного земства, а всей России. И тем не менее самодержец помпезно вышагивал в ярко освещенный зал и, нахмурив брови и сжав губы, гневно повернулся к избранным мужам нации и, топнув маленькой ножкой, приказал им оставить подобные химерические идеи, к которым он никогда не станет склоняться.

Между этими двумя появлениями Николая II на публике лежал тот короткий период внушения, в течение которого впечатлительного юношу заставили не столько поверить, сколько почувствовать, что он — наместник Бога, земной аналог своего божественного господина. С той поры он преисполнился духа самоупоения, который продолжал набирать силу в соответствии с психологическим законом, гласящим, что гордыня захватывает ровно столько пространства, сколько раболепие готово ей уступить. Николай Александрович вскоре начал вощить себя центром вселенной, миротворцем человечества, факелоносцем цивилизации среди «желтых» и прочих «варварских» рас, а также источником едва ли не всех благодеяний для собственного счастливого народа. Принимая всерьез эту свою мнимую миссию, он постоянно и напрямую вмешивался во многие государственные дела — как внутренние, так и внешние, — невольно препятствуя правосудию, подрывая законность, разоряя своих подданных, кичась пламенной любовью к миру и погружая обремененный налогами народ в ужасы кровопролитных и ненужных войн.

Вдовствующая императрица держала своего царственного сына в ежовых рукавицах довольно долгое время после смерти супруга и поддерживала усилия Победоносцева внушить ему необходимость следовать стопами его «незабвенного отца». Эта фраза, часто и благочестиво повторяемая, приобрела сакраментальную силу, перед которой он не мог устоять, и патологическим фактом является то, что он ревностно старался копировать Александра III, пока наконец не уверовал, что преуспел в этом. По правде говоря, оба мужа были далеки друг от друга как по нравственному характеру, так и по телосложению. Александр, искренний, мрачный, недоверчивый и узколобый, ощущал свои границы и никогда не пускался на глубину. И он честно стремился заполучить услуги лучших людей из числа тех, кто попадал в его узкий круг знакомств. Более того, выбрав советника, он держался за него, спрашивал его мнения и никогда не отвергал его без веских причин. Наконец, все, что отдавало вероломством, нелояльностью, лукавством, было мерзостью в его глазах, и он никогда не прощал виновного. Его слово стоило дороже всякой расписки. И все же любопытной характеристикой страны и народа является то, что даже он со своей честностью и порядочностью нарушил союз своего дома с Финляндией и предал собственное обещание относительно Батума. Николай II же был противоположностью своего отца. Неустойчивый, самодовольный, бессердечный, непостоянный и утонченный, он менял своих фаворитов и принципы вместе с переменчивыми настроениями, не имел морального мужества, плел интриги против избранных им советников, принимал собственные интересы за интересы нации и воображал себя самодержцем ста восьмидесяти миллионов.

В 1904 году меня поразило его пристрастие к авантюристам калиотровского толка, и я выразил сожаление по поводу того, что он позволяет «банде случайных, темных и опасных людей узурпировать функции его ответственных министров, чьи рекомендации игнорируются, а предупреждения — пренебрегаются... Каждый кандидат на императорскую милость, представляемый великими князьями, — это специалист, который обещает реализовать сиюминутные желания царя. Так, г-н Филипп, спирит, объявившийся во время болезни императора в Ялте, пообещал ему сына и наследника и потому был принят с распростертыми объятиями. По прошествии времени и ввиду неисполнения надежд, взлелеянных авантюристом, канонизация св. Серафима была предложена благочестивым великим князем и скептичным аббатом, поскольку среди подвигов, якобы совершенных этим святым мужем, числилось чудесное ниспослание детей бесплодным женщинам»[ 6 ].

После убийства его второго фаворита Сипягина его выбор пал на Плеве для замещения поста министра внутренних дел. Плеве был тем чиновником, чьё самообладание при убийстве Александра II сильно впечатлило всех очевидцев. Этот человек, пожалуй, умнейший из всех, кто находился в пределах досягаемости императора, стал фактическим диктатором империи и одним из самых эффективных инструментов судьбы, толкавших самодержавие в бездну. Хорошо осведомлённый, знакомый с изнанкой человеческой природы, хладнокровный и расчетливый, Плеве умел затрагивать нужные струны чувств, предрассудков или страстей при воздействии на большие массы людей и сохранять хладнокровие в самый тревожный кризис. Он был одним из тех преуспевающих бюрократов, которых невозможно было классифицировать по национальности, генеалогии, вероисповеданию или даже партии. Происходя из неясных низов, имея германскую кровь с примесью еврейской и неопределенную религиозную принадлежность, он давным-давно был оценен по своим этическим качествам собственными легкомысленными коллегами, нашедшими их недостаточными.

Вскоре после вступления в должность нового министра несколько крестьян из украинских губерний — Харьковской и Полтавской — проявили признаки недовольства своим жалким положением. Будучи стихийным и местным, этот всплеск был встречен сурово, и крестьяне были высечены провинциальными властями без указаний из столицы. Плеве посетил неблагополучные места, незамедлительно наградив харьковского губернатора за то, что тот велел немедленно выпороть бунтовщиков[ 7 ], и наказав полтавского губернатора за то, что тот высек их лишь задним числом. Министр вскоре сделался самым могущественным чиновником в империи, этаким великим визирем, чья власть была неограниченной, но держалась на милости абсолютного и переменчивого господина. Он применял в духе немецкой методики принципы, выдвинутые Победоносцевым, и среди конкретных результатов оказались еврейские погромы, расхищение имущества армян, преследование поляков и русинов, ссылка либерально настроенных дворян, порка крестьян, реорганизация шпионажа со скандально известным Азефом в качестве главной движущей силы.

Эти и другие люди вскружили царю голову своими бесконечными панегириками. Они изобрели для него возвышенную миссию и притворялись, будто восхищаются тем мастерством, с каким он ее выполняет. Будучи главой Русской православной церкви и следовательно христианином, он не мог быть обожествлен без кощунства, но между человеком и божеством он превратился в некое tertium quid. И они почитали его соответственно, предугадывая его желания и расцвечивая факты в угоду его фантазиям, ибо, хотя он и мог ценить следствия, его способность распознавать их связь с причинами была почти атрофирована. Он оперировал фантомами, сражался с ветряными мельницами, беседовал со святыми и вопрошал мертвых. Он использовал огромную власть, хранителем которой являлся, чтобы сокрушить более ста миллионов человек внутри страны ради получения средств на убийство или увечье сотен тысяч за ее пределами. Психологией иностранных государств и собственной страны он владел на уровне ниже зачаточного, а международная политика была для него царством тьмы, в котором он на ощупь брел к собственной гибели. Когда Витте и два других министра умоляли его выполнить данное слово, эвакуировать Маньчжурию и избавить страну от ужасов войны, он ответил так: «Я сохраню мир и свое собственное мнение впридачу». Одному из великих князей, намекнувшему накануне разрыва с Японией на возможность войны, император заявил: «Оставьте это мне. Япония никогда не начнет войну. Мое царствование станет эпохой всеобщего мира».

[ 1 ] Мой друг Лесков питал глубочайшее презрение к Иоанну Кронштадтскому и зачитал мне жесточайший выпад против него, облаченный в литературную форму. Часть его появилась позже в «Вестнике Европы».

[ 2 ] Его фамилия, Бларамберг, хорошо известна по всей России, поскольку он также был композитором.

[ 3 ] Цифра так и не была объявлена официально. Московские власти — я присутствовал на всех торжествах — сообщили мне тогда, что убитых было чуть больше четырех тысяч.

[ 4 ] 19 мая.

[ 5 ] Июль 1904 г. Я продолжил статью в «Нэшнл Ревью» (National Review).

[ 6 ] «Куотерли Ревью» (Quarterly Review), июль 1904 г.

[ 7 ] Князь Оболенский, губернатор, получил от императора звезду за усердие. Говорят, что некоторые из выпоротых им крестьян умерли в результате наказания.

ГЛАВА VIII

ПРАВЛЕНИЕ НИКОЛАЯ II

Между изолированным самодержцем и его строптивым народом никогда не было надежного посредника. Было много людей, которых он время от времени принимал и расспрашивал, иные из которых говорили с прямотой, искренностью и знанием дела, достойными древнееврейского пророка, но послание, с которым они приходили, не только вызывало у царя обиду и игнорировалось им, но и опровергалось и нейтрализовывалось столь же внушительными заявлениями, исходившими по собственной инициативе от заинтересованных политиков или дезинформированных патриотов. И Николай II, даже если бы испытывал такое желание, не имел средств отделить истину от лжи. Результатом стала пропасть между самодержавием и народом — почти столь же широкая и глубокая, как та, что отделяла далай-ламу от его благочестивых почитателей. Анекдот, лишенный фактических оснований, но превосходно правдивый как иллюстрация паралича воли, от которого он страдал, ходил в народе задолго до того, как я рискнул набросать его портрет в «Куотерли» и «Нэшнл Ревью» (Quarterly and National Reviews). Однажды, гласила история, на приеме у царя побывал сановник с огромным опытом и прогрессивными взглядами. Он использовал возможность по максимуму и изложил своему суверену бедственное состояние крестьянства, всеобщее недовольство, им порождаемое, и настоятельную необходимость устранения его ближайших причин путем изменения политического механизма государственного управления. Во время этого нежеланного разоблачения император, чья любезность и утонченность не оставляли желать лучшего, время от времени одобрительно кивал и часто повторял: «Я знаю. Да, да. Вы правы. Совершенно правы». Уходя, сановник был морально уверен, что монарх разделяет его взгляды по этому вопросу. Тотчас после него был введен крупный землевладелец, также дворянин, который изложил совсем другую историю. Согласно этому авторитету, дела в целом шли удовлетворительно, а единственным изъяном была слабость и снисходительность властей. «Что необходимо, государь, так это твердая рука. Крестьян нужно держать на их месте силой, иначе они узурпируют наше. Уступать им и относиться к ним так, будто они хозяева страны, — это преступление». Во время этой речи Николай II также был внимателен и благосклонен, кивал и произносил стереотипные фразы: «Да, я знаю. Вы правы. Совершенно правы». И консерватор, подобно либералу, удалился счастливым.

Затем отворилась боковая дверь, и вошла императрица с суровым лицом. «Ты действительно не должен продолжать в том же духе, Ники, — воскликнула она. — Это не солидно. Помни, ты — самодержец, который должен обладать волей, достаточно крепкой, чтобы укрепить стопятидесятимиллионную нацию». — «Но что именно ты находишь неправильным, дорогая?» — «Твое отсутствие решимости и мужества выразить ее. Я слушала ваши недавние разговоры. Граф Х., которого ты принял первым, отстаивал дело недовольных. Ты со всем согласился, сказав ему, что он прав, совершенно прав. Затем вошел г-н Y., который обрисовал тебе положение дел таким, каково оно есть на самом деле, и ты согласился с ним точно так же, сказав: „Вы правы. Совершенно правы“. Ну так вот, эта позиция не подобает самодержцу. Ты должен научиться иметь собственную волю и отстаивать ее». — «Ты права, дорогая, совершенно права», — последовал ответ.

Мои друзья и знакомые, люди из самых разных слоев общества и с расходящимися взглядами, у которых была возможность наблюдать его, все отмечали отсутствие в его натуре всепроникающего сочувствия к горестям и радостям людей, а также способности сосредоточить свой интеллект или волю на любом предмете, кроме того, на который была нацелена вся его сущность. «Я сообщил ему о плачевном состоянии уездного округа, — сказал мне один из них, — и нарисовал ужасающую картину утопающих в нищете, терзаемых болью мужчин и женщин, но он лишь ответил: „Да, я знаю, я знаю“, — и выпродворил меня». Эти слова: «Да, я знаю, я знаю» — фигурировали в качестве финала, изреченного царем в конце глав Истории о финской конституции, армянской церкви и школах, национальной принадлежности поляков, свободе совести, в которой отказано собственному народу. «Я знаю, я знаю!» Если бы только он осознавал то, о чем заявлял, будто знает, он, возможно, все еще оставался бы на троне. Люди, подобно деревьям, падают в сторону своего наклона, и в случае царя этот наклон означал вовсе не склонность облегчать человеческие страдания — иначе во время великого голода было бы меньше нищеты, а в ходе его злосчастного царствования — куда меньше пролитой крови. Непринужденно-бессердечная манера, в которой он отзывался об ужасной катастрофе во время своей коронации, об агонии своего народа во время голода и в ходе маньчжурской кампании, а также о последовавшей за ними неудавшейся революции, казалось, указывала на то, что он обделен чувствительностью, свойственной среднестатистическому человеку. В его случайном общении с людьми сквозила определенная вежливая любезность, но, боюсь, она напоминала лишь блеск золоченого креста на истлевшем гробу.

И тем не менее в своих семейных отношениях он проявлял качества, которые сделали бы честь любому частному лицу. Он был необыкновенно послушным сыном, понимавшим сыновний долг столь же широко, как последователи Конфуция, и в первые годы своего царствования часто подчинял не только свою волю, но и свои суждения воле августейшей матери. Будучи образцовым мужем, он делал почти всё возможное для обеспечения счастья своей императорской супруги. Нежный отец, он буквально обожал своих детей с почти материнским пылом и часто великодушно лишал себя того острого удовольствия, которое дарует исполнение монарших обязанностей, лишь бы присматривать за своими дорогими маленькими великим князем и великими княжнами и заботиться о том, чтобы их жизнь озаряло солнце. Что, например, могло быть трогательнее картины, которую так любили рисовать придворные: грозный самодержец всея Руси с тревожной заботливостью вникает в детали купания своего маленького сына, великого князя Алексея, в самый разгар дипломатического шторма, вызванного инцидентом в Северном море? Что могло быть идиллически прекраснее той милой человеческой слабости, о которой свидетельствовало радостное восклицание, коим великий правитель неожиданно прервал адмирала Рожественского, докладывавшего о Балтийском флоте: «Но знаете ли вы, что он весит 14 фунтов?» — «Кто, ваше величество?» — спросил адмирал, чьё сознание всё ещё было занято вопросами водоизмещения, скорострельных орудий и прочими подобными материями.

«Наследник престола», — ответил счастливый отец. Подобные проявления человеческой природы представляют собой освежающий контраст с византийской чопорностью самодержца, склонившегося над столом и пишущего маргиналии.

Николай II был человеком судьбы в полном смысле этого слова. Мало кто из известных истории монархов сделал больше для трансформации всего общественного уклада — как политического, так и экономического, — чем он, доведший идеи, лежащие в основе царизма, до их крайних последствий. К этому следует добавить, что во многом это объяснялось обстоятельством: реакция, вызываемая его достоинствами и недостатками среди революционеров, удивительным образом гармонировала с болезненным состоянием политического организма. Все новые идеи-растворители падали на благодатную почву. Его слабость воли болезненно контрастировала со стремлением к силе и попытками имитировать ее достижение. Неспособный к последовательности в личных поступках или к системности в государственной политике, он проявлял необыкновенное упрямство в мелочах. Постепенно он утратил и большую часть способности к произвольному вниманию, в которой поначалу вовсе не испытывал недостатка. «Эмоции, которые глубоко трогают нормального человека, касаются его лишь слегка и ненадолго, так что непостоянство заменяет ему стойкость, импульс — волю, настроение — силу характера. Он мыслит чужими идеями, действует по их наущению или же под влиянием импульса и любит людей меньше за их качества, чем за их явное расположение к нему самому. Поэтому не будет преувеличением утверждать, что он постоянен лишь в своем непостоянстве», — так писал о нем еще в мае 1905 года. «Этот недуг усугублялся неразумными, но благими попытками исцелить его. Мягкий женский голос, произносивший слова любви и ободряющие увещевания на языке Шекспира, подталкивал его к усилиям, которые принимали неверное направление. Обладай он средними умственными способностями, даже русская Агнесса Сорель, возможно, помогла бы ему согласовать разрозненные элементы воли и создала бы ему репутацию политической мудрости; при их отсутствии Деянира могла лишь действовать в союзе с той Судьбой, которую она, по наивному мнению, переигрывает»[1].

Подобно столь многим государственным деятелям конца XIX и начала XX веков, Николай II казался слепым к причинам. Он не осознавал природу связи между причиной и следствием. Закон причинности, проникая в его сознание, по-видимому, всегда преломлялся подобно солнечному лучу, падающему на поверхность воды. Он менял свое направление. Именно вследствие этого дефекта он, прилагая все усилия для развяжения войны, был слеп к приближению конфликта и глух к предупреждениям тех, кто был способен видеть. Спор с Японией изначально был вызван его личным актом захвата чужого имущества и верой в то, что он сможет успокоить ограбленный народ восклицанием: «Никаких злых умыслов!» Будучи в глубине души благонамеренным, но непроницаемым для логики и мистичным, он инстинктивно следовал примеру вампира, который обмахивает своих жертв веером, пока пьет их жизненную кровь. При его предшественниках Россия росла и «процветала» именно так, и почему бы ей не продолжать расти подобным образом при нем? Это был возрожденный и воплощенный в последний час старый дух хищного царского государства. Его уверенность в собственном пророческом видении была столь чрезмерной, что он оставался глух к аргументам мудрейших из своих ответственных советников и рисковал благополучием подданных ради призрачного шанса стать Моисеем для своего народа. И он противился министрам не с безза Sодной бравадой тщеславного юнца, а со спокойной, укоренившейся самоуверенностью, которую медицинские психологи описывают как неизлечимую. Подобно тем китайским боксерам, которые, веря в заговоренность своей жизни, с улыбкой встречали пули европейцев, Николай II с легкостью подвергал не себя или свой императорский дом, а свой народ катастрофе, в неизбежности которой его уверяло второе зрение. Ибо он исходил из весьма своеобразного представления о самодержавии. Он твердо держался мнения, что по воле Божией он, единственный абсолютный правитель современных нам дней, должен быть одновременно и арбитром мира и войны по всему земному шару, и хранителем жизней, имущества и душ своих людей на родине. И он действовал в соответствии с этим убеждением, что знало шаг вперед по сравнению с воззрениями Ивана Грозного и Петра Великого. Так, он принимал как должное, что раз ни одна иностранная держава не посмеет напасть на Россию, мир зависит от того, нападет ли он сам на какое-либо иностранное государство. А поскольку он был полон решимости не объявлять войну, он рассуждал, что мир, следовательно, обеспечен в течение всей его жизни. Одно из различий между ним и боксером состоит в том, что боксер рисковал лишь собственной жизнью, тогда как Николай II рисковал и погубил жизни сотен тысяч своих подданных. Да и способный самодержец, будь он хоть трижды мудр, не должен наделяться столь колоссальной властью. Пропасти между Россией и прогрессом, между крестьянством и благополучием, между Империей и миром он никогда не преодолевал и даже не пытался преодолеть, довольствуясь благочестивой надеждой, призрачным слабым желанием, смутным иррациональным импульсом. В глубине же своей концепция государства, которой придерживался Николай II, была логическим развитием взглядов основателей царизма.

Противостоял ему Витте, который долгое время оставался той силой, что направляла любые усилия — общественные и частные — к коллективным целям и сметала любые препятствия на своем пути. Он потакал царю и его семье лишь второстепенных делах, да и то не всегда, однако его манеры, которые он был неспособен приспособить к придворным требованиям, вызывали раздражение императора и отвращение у его супруги. Одной из характеристик императрицы была фатальная предрасположенность усваивать и преувеличивать симпатии и антипатии любимого человека и доводить их до крайних, а иногда и опасных последствий. Именно в силу этой склонности она стала ортодоксальнее митрополита и самодержавнее своего мужа. Для нее религия была политикой, а самодержавие — религией. Она не могла перенести отсутствия внешней помпы и антуража ни в том, ни в другом, и присутствие Витте было сродни присутствию скелета на пиру.

Долгое время императору помогал в управлении орган, который я тогда называл «будуарным советом», состоявший из его императорской супруги, нескольких великих князей, пары спиритов и любимца текущего момента. При Александре III остальные члены императорской семьи знали свое место. Николай же II предоставил им широчайшее поле для деятельности — политической, военной и коммерческой. Окрашивая их планы в тона собственных сновидений и подбрасывая ему мотивы, соответствовавшие его предрассудкам, они оказывали на него пагубное влияние. И лишь до исчезновения министра Плеве, создавшего вокруг него пустоту, они никогда не предпринимали серьезных усилий, чтобы изменить его самоубийственный курс. Великий князь Сергей, московский генерал-губернатор[2], долгое время бывший экспертом царя по религиозным вопросам, однажды предложил закрыть Юридическое общество Москвы за его либеральные тенденции; а когда ему возразили, что члены общества скрупулезно соблюдают законы, он ответил: «В том-то всё и дело — именно поэтому они еще опаснее для государства».

Когда единственный государственный деятель России был отправлен в отставку, царь прислушался к тихому голосу из будуара. «Покажи им, что ты настоящий монарх, чье слово — закон. Ты отдал приказания, так следи же за их исполнением. Они попрекают тебя слабостью воли. Дай им почувствовать ее силу!» И Николай откликнулся на этот стимул. Ибо если у него и не было чувствительной совести, пробуждающей грешника, то он обладал определенными достоинствами, которые усыпляют, и прежде всего той истомной сладостью, которая позволяет мужу провести жизнь так, словно она является бесконечным медовым месяцем. И возможно, именно качествам, лежащим в основе этой мягкой пассивности, которую сын Приама сочетал с личным удальством, Николай был обязан своим пристрастием к обществу женщин, священников, шарлатанов и детей и своей робостью перед обществом сильных, честных людей. Всякий раз, когда эти противоречивые влияния сталкивались, результаты получались неприглядными.

Однажды была объявлена забастовка студентов, профессоров и гимназистов против царящей системы образования. Вдовствующая императрица, узнав о случившемся, посоветовала проявить сдержанность. Но будуарный совет решил прибегнуть к принуждению. Министр зондировал настроения ректоров и деканов, которые говорили ему, что сила принесет лишь вред. Однако вдохновляющие голоса настаивали: «Покажи им, что ты настоящий монарх. Люди говорят, что у тебя нет воли. Дай им прочувствовать ее силу... Разве ты забыл свой девиз: “Ты наковальня? Будь терпелив. Ты молот? Сражайся вовсю”[3]?» Тогда самодержец приказал министрам действовать сурово и репрессивно. «Исключить мятежных студентов; увольнять бунтующих профессоров; закрыть средние школы; прекратить выплату жалованья». И повеление было исполнено. Витте, будучи председателем Комитета министров, тогда изложил свое мнение в письменной форме: поскольку сила не является аргументом, властям следует воздерживаться от ее применения. Если предложенные меры будут осуществлены, вся Россия содрогнется до основания. Пусть же правительство открыто одобрит и примет взгляды профессоров. Совет был откровенным, действенным, своевременным. Царь прочел его и взъярился уже с первых слов. «Это верх наглости, — воскликнул он, — излагать такие взгляды на бумаге». И прежде чем гневный румянец сошел с его щек, он передал весь вопрос из компетенции Комитета министров, возглавляемого Витте, в Совет министров, где он сам сделал графа Сольского вице-председателем. События, однако, показали, что министр был прав, а будуарный совет — неправ. Студенты в конце концов одержали блестящую победу, а монарх потерпел позорное поражение.

В феврале 1905 года произошло беспрецедентное событие. Народ, ожидавший манифеста, который должен был дополнить и расширить декабрьский указ предыдущего года, разочаровавший все слои общества, с удивлением прочел манифест, шедший вразрез с его ожиданиями и возвещавший о решительном продолжении войны. Министры были возмущены. Витте говорил мне тем утром, что не может поверить, будто это дело рук царя, а до того, как мы расстались, я узнал, что манифест был вдохновлен царицей и составлен князем Путятиным и Ширинским-Шихматовым — короче говоря, это было заявление будуарного кабинета, подписать которое удалось уговорить императора.

Согласно основным законам Империи, от которых не отступали с XVIII века, ни один императорский манифест не мог быть обнародован без предварительного ведома Сената. Однако этот документ был отправлен поздно ночью в официальную газету, редактор которой отказался его публиковать, поскольку он не был представлен Сенату. Ему было велено, однако, подавить свои сомнения и опубликовать манифест. Несколько дней спустя ему объявили публичный выговор и выразили частную благодарность за неподчинение закону.

Манифест положил конец надеждам российских граждан как внутри страны, так и за ее пределами. В нем объявлялось, что главной целью императора в войне является контроль над Тихоокеанским регионом, и он отождествлял свободолюбивый народ с «злонамеренными зачинщиками революционного движения». Витте в то утро едва мог сдерживаться. Объясняя мне чудовищность этого поступка, он кричал и бил по столу, клялся, что отстоит закон и либо добьется отзыва этого манифеста, либо сам уйдет из общественной жизни. Затем он поспешил на вокзал вместе с другими членами Совета министров, и еще до того, как они добрались до Царского Села, он разработал план реализации своей цели[3]. Ему удалось поставить царя в тупик и получить желаемый рескрипт. Император, сформулировавший его двусмысленно в надежде, что министры передерутся из-за него, но разочарованный тактикой Витте, подписал его крайне неохотно. «Ни в коей жизни, — заметил впоследствии один из них, — даже проживи я целый век, я не забуду эту замечательную сцену. Она врезалась мне в память: внезапное оцепенение черт лица царя, судорожное подергивание губ, болезненная улыбка, сменяющаяся хмурым выражением, и затем его последний взгляд, когда он возвращал бумагу и, как выражаются наши мужики, „глазами показал зубы“».

С тех пор представительное собрание оставалось единственным решением возникших государственных проблем. Витте на протяжении всего времени откровенно предупреждал царя, что, если вовремя не пойти на определенные уступки, представительное правление станет неизбежностью; и что коль скоро представительный принцип будет официально признан, распад самодержавия последует сам собой. Его совет был отвергнут, его предсказание сбылось, и на этот раз он осознанно проголосовал за представительный принцип. А когда один из коллег в присутствии царя заметил: «Но, по вашему мнению, этот шаг несовместим с самодержавием?», он ответил: «Да, я знаю, что это так, но откладывать больше нельзя». Что думал его Величество, услышав эти слова, записано не было, но то, что он сделал, не скоро забудут те, кто это видел. Этот рескрипт, как открыто утверждали придворные, стал результатом министерского бунта, современного и гуманного заменителя дворцового переворота. Император, по-видимому, придерживался именно этого мнения, поскольку больше никогда не созывал этот совет.

В тот же пятничный вечер документ был отпечатан и опубликован, и люди, прочитавшие утром реакционный манифест, а вечером ознакомившиеся с либеральным рескриптом, задавались вопросом, управляется ли Империя, подобно манихейскому миру, добрым началом и злым. Ибо теперь стало очевидно, что Николай II является номинальным главой двух движущихся в диаметрально противоположных направлениях тел: Совета министров в приемной и бутуарного совета во внутренних покоях; и что в течение двадцати четырех часов он сначала одобрил взгляды одного, а затем согласился с планами другого. Каков же должен был быть исход всего этого?

С этого момента самодержец боролся за то, чтобы высвободиться из сетей. Чувствовал ли он себя униженным успешной стратегией своих министров или же вдохновлялся наставлениями бутуарного совета — не имеет значения; важен тот факт, что он раскаялся в подписании рескрипта и решил по возможности отыграть назад то, к чему был вынужден.

Таким образом, император неустанно использовал государственный аппарат таким образом, что центробежные тенденции стремительно рвали связи, объединявшие сословие с сословием и национальность с национальностью. Свободолюбивые элементы царизма были поражены неустойчивостью и нерешительностью правительства и слабостью государства, что придало им сил для более энергичных усилий.

Неспособность императора править, возможно, осталась бы незамеченной, если бы он позволил кому-либо из людей с интеллектом и силой воли занять свое место и разобраться с разрозненными силами. Однако он отказался это допустить, отведя при этом всё большую долю верховной власти безъярусным солдатам и матросам, авантюристам и стяжателям в ущерб нации. Умственное и нравственное бессилие этого благонамеренного вредителя, про которого нельзя сказать, что у него был хоть какой-то опыт, несмотря на десять лет сплошных неудач, стало общим местом в разговорах в городах и деревнях. Даже простые извозчики говорили о нем, что его засунули среди правителей, как пестик среди ложек. Тем не менее, извещенный о своем бессилии бутуарным советом, он желал волить и действовать, принимая желание за действительное. Никакое происшествие, ни одно событие не оставляло неизгладимого следа в его памяти. За границей армии России могли быть рассеяны, ее корабли потоплены, ее кредит разрушен — царь оставался безмятежным вопреки всему. Дома весь уклад общества мог рассыпаться на куски, Николай сидел сложа руки и с умилением аннотировал государственные бумаги, истинный Нарцисс чернильницы. В царизме, когда политическая температура становилась слишком высокой, издавна было принято разбивать термометр, но ни в коем случае не пускать прохладный воздух. И император следовал этому правилу религиозно. Результаты начали сказываться.

Я писал в то время: «Положение больше невыносимо. Кризис теперь может разрешиться только одним путем — исчезновением той системы абсолютизма, преимущества которой я надеялся — увы, тщетно надеялся! — увидеть спасенными ради нации. В настоящее время единственный вопрос, который, по моему мнению, еще можно с пользой обсуждать, заключается в том, станет ли самодержец пока еще есть время добровольно отделять будущее своей династии от будущего самодержавия. Выбросит ли он свои полубожественные привилегии за борт во время бури, чтобы сохранить свое положение в Империи и, возможно, то, что он ценит даже больше, чем свое положение? Это вопрос, который в первую очередь, почти исключительно, касается его самого и его вдохновителей из бутуарного совета, которые до сих пор воображают, будто ветряные мельницы можно вращать ручными мехами. Другая заинтересованная сторона, нация, узником которой можно по справедливости назвать Николая II, уже выбрала свой путь — кратчайшую дорогу к цели, и пройдет по ней решительно. Теим, кто советует Николаю и желает ему добра, следует сказать, откажется ли он от проводимой от его имени политики провокаций. Когда нация пробудится окончательно, будет слишком поздно. И времени на раздумья, судя по всему, осталось удручающе мало.

Аргументы и уговоры, к несчастью, оказались бесплодными. К одним он слеп, к другим глух. Крепнет убеждение, что это его несчастье, а не преступление. Министр за министром предупреждали его об опасностях, быстро сгущавшихся вокруг него. „Да, да, я понимаю“, — был увертливый ответ, и это благонамеренное внушение оставляло в сердце или разуме столько же следов, сколько капля дождевой воды на спине у утки. Дворяне подавали ему петиции, земства обращались к нему с меморандумами, каждое сословие, каждая профессия и слой населения умоляли его реформировать управление и допустить народ к участию в государственном управлении. На мгновение он казалось бы прислушивался, а затем отворачивался. Почти каждая нация земного шара заклинала его положить конец беспрецедентным ужасам бессмысленной войны. Он снова вроде бы обращал внимание, но вскоре отходил в сторону и заводил разговор о чем-то другом. Ибо весь мир не прав, и только Николай прав. Человек, поднимающийся к облакам на наполненном воздухом аэростате, не видит своего подъема, а замечает лишь то, как окружающие его люди погружаются в ничтожество. Этот обессиленный молодой человек, полностью отрезанный от мира и едва имеющий щель, в которую можно заглянуть, знает лучше, что должно и может быть сделано там, нежели разум народа, мудрость всего мира. Ибо его поддерживает ободрение и восхищение бутуарного совета. В своей жажде одобрения он сменил нескольких советников и выбрал других, но новые повторяли предупреждения своих предшественников. Затем он учредил совет министров, чтобы избавиться от докучливости Витте, однако весь его совет единым фронтом не только предложил ему здравые советы, но и позаботился о том, чтобы он им последовал. И теперь он больше его не созывает. Кто знает, как далеко это может зайти? Ce n'est que le premier pas qui coute. Собственные родственники, политические великие князья, оставили его. Они внезапно остановились на своем пути, развернулись и, почтительно поклонившись либералам, принесли свое исповедание веры. Его собственная мать беседовала с ним, увещевала и умоляла его видеть вещи такими, какие они есть. Тогда она тоже окончательно встала на сторону умеренных реформаторов. Эта выдающаяся дама ныне выступает за представительное правление, решительно поддерживает тех, кто желает мира, и существенно помогла добиться хотя бы одной доли справедливости для финнов. Она также сочувствует угнетенным племенам Кавказа и сожалеет о хищении церковного имущества армян. Во многом благодаря ее влиянию граф Воронцов-Дашков был назначен наместником на смену взбалмошному князю Голицыну. Одним словом, она сделала материнскую любовь вполне совместимой с прямотой и политикой здравого смысла»[4].

Пребывание фон Плеве у власти было богато поразительными событиями, ибо нельзя отрицать государственного масштаба его интеллекта, его немецкой аморальности или восприимчивости к самым разным новым впечатлениям. То, как он стремился разрешить те непростые проблемы, актуальность которым придавало рабочее движение, было поистине макиавеллистским, а безошибочное чутье, открывшее ему ценность такого человеческого инструмента, как отец Гапон, свидетельствовало о тонком чутье и замечательном мужестве. Однако обстоятельства, которые он застал и которые был вынужден принять как данность, значительно его стесняли. Инстинктивно он чувствовал, что государственный волчок должен продолжать крутиться, чтобы не упасть, и потому поощрял царя в политике завоеваний, закончившейся войной с Японией. Ибо весь уклад России был приспособлен к экспансии силой. Во многом именно это и его страсть к шпионажу настроили Витте против него и сделали их заклятыми врагами. Я хорошо помню, как его убили. Я описал это убийство в Daily Telegraph. В тот исторический день я ехал по дурно замощенным петербургским улицам к пристани пароходов, чтобы встретить друга, который приезжал ко мне из Ирландии. Мой извозчик находился на улице, ведущей к Варшавскому вокзалу, когда мимо проскользнули двое мужчин на велосипедах, за которыми последовал закрытый экипаж, в котором я узнал экипаж всемогущего министра. Вдруг земля подо мной задрожала, оглушительный звук, похожий на раскат грома, оглушил меня, стекла в домах по обе стороны широкой улицы зазвенели, и осколки стекол полетели на каменную мостовую. Мертвая лошадь, лужа крови, обломки экипажа и воронка в земле были частью моих быстрых впечатлений. Мой кучер стоял на коленях, истово молясь и говоря, что настал конец света. Я сошел со своего места и направился к воронке, но полицейский приказал мне вернуться и на мой вопрос ответил, что министр Плеве разорван на куски. Человек, который внес основной вклад в вынесение ему смертного приговора и который обеспечил эффективное приведение приговора в исполнение, был любимым шпионом правительства и членом Совета социал-революционеров Азеф. Поистине это был безумный мир.

Кончину Плеве встретили полупубличными ликованием. Я не встретил никого, кто бы сожалел о его убийстве или осуждал виновных. Такое отношение к преступлению, хотя отнюдь не новое, показалось мне одной из самых зловещих особенностей сложившейся ситуации, и я выразил свои опасения по поводу ее последствий[5]. Гораздо более удивительным было отношение правительства к собственному агенту Азефу, который задумал и подготовил злодеяние и добился его осуществления. Этому монстру позволили остаться на государственной службе, и даже после того, как он организовал убийство дяди царя, великого князя Сергея, его оставили, а его услуги сочли бесценными и незаменимыми!

Когда Плеве исчез, великий князь Сергей повел государственный корабль, жестко и вызывающе стоя за спиной профессионала у штурма. Он только что бросил в лицо народу обвинение, которое, хотя и воспринималось как клевета, в узком смысле было вполне справедливо в отношении многих революционеров — что они продали своего царя за японское золото[6]. А несколько недель спустя Сергей, подобно Плеве, был безжалостно, преступно зарублен на вершине своей триумфальной деятельности, причем нация снова наблюдала за этим без осуждения, а правительство продолжало выплачивать гонорары главному убийце.

Эти смерти, произведшие глубокое впечатление на всю Россию, оставили царя невозмутимым. Живя и работая отдельно от течений того времени, он казался непроницаемым для глубоких впечатлений. Но исчезновение этих двух советников оставило его в заметном одиночестве. У него не нашлось преемников, которые разделили бы с ним моральное бремя. У него было много искусных льстецов, но не было ни одного полезного друга. По причинам, анализировать которые было бы неуместно, те немногие, что у него были, оставили его на время или отвернулись окончательно. Великие князья вышли из товарищества, некогда столь прибыльного, а ныне ставшего столь опасным, приняв исчерпывающие меры для того, чтобы заявить об этом urbi et orbi. Некоторые из них указывали на болезненную фигуру царя и чуть ли не кричали: «Ecce homo». Почти первым ушел великий князь Владимир, который после бойни Кровавого воскресенья защищался в американских и английских газетах. Ответственность за стрельбу, пояснял он, лежала не на нем, а на князе Васильчикове, который наотрез отказался подчиниться гуманному великокняжескому приказу прекратить огонь по народу и отказался совершенно безнаказанно. Опять же, после страшной смерти Сергея лондонская газета известила всех заинтересованных лиц о политическом обращении Владимира, который «признает, что поклонение идолу абсолютизма является худшим врагом монархии, чем сама анархия»[7].

Следующим среди беглецов с тонущего корабля самодержавия оказался амбициозный великий князь Александр Михайлович. Эта персона была единственным националистическим членом императорского семейства, чье рвение пылало ради подлинно русской цивилизации, не тронутой заразой западной культуры. Он только что продемонстрировал свою патриотическую ненависть к иностранцам, организовав налет на их торговый флот, и показал свою любовь к России, продвигая Ялускую концессию, которая должна была обогатить его самого и ослабить Японию. Политическое вероотступничество этого подающего надежды князя было, пожалуй, самым горьким ударом. Ибо многим из лучших своих владений он был обязан царю, в то время как царь был обязан ему лишь некоторыми из полученных им пагубных советов и пользовавшихся его доверием злых советников. Будучи женат на сестре Николая II, великий князь Александр использовал и злоупотреблял своим огромным, но зыбким влиянием, чтобы рекомендовать Безобразова и Алексеева своему императорскому зятю, который, попавшись на липкую ленту лести, позволил этим авантюристам бесчинствовать в России. Он был поставщиком политических фаворитов для монарха, одним из которых стал адмирал Алексеев.

Этот великий князь владел ключом к сердцу своего зятя и постоянно им пользовался. Царь был частым гостем во дворце Александра, где часами забавлялся, катаюсь на миниатюрном поезде вокруг одной из комнат. И в перерывах между этой невинной забавой, которую разделяли дети, он соглашался на какое-нибудь важное предложение проницательного великого князя, которому таким небрежным образом удавалось добиться создания нового министерства в своих интересах втайне от Витте, которого он люто ненавидел. От санкционирования Ялуской концессии Александр Михайлович рассчитывал прибавить миллионы к своему ежегодному доходу в 600 000 рублей. Но после смерти Плеве он сделался либералом и раструбил о своем обращении на весь свет. Российские газеты пестрели этим, об этом оповестили даже революционеров. К счастью, у него был собственный печатный орган[8], через который он указывал миру на плоды своего обращения.

Кроме того, было известно, что в свои непросветленные дни эта знаменитая особа ненавидела евреев так же, как Савл Тарский ненавидел христиан. Но со времен смерти Плеве и Сергея у него случился свой Дамаск, и спасение пришло к нему, когда чешуя спала с его глаз. Он больше не был воинствующим антисемитом. Поскольку Бог, предположительно, сотворил евреев, великий князь отныне был готов позволить им сойти за людей низшей расы.

Но самым примечательным знамением времени стал уход самой вдовствующей императрицы из лагеря абсолютистов, если можно так неуклюже описать ее мягкое согласие с советами, подсказанными здравым смыслом, и ее тихое, но упорное неосуждение мер, которые, помимо нанесения вреда нации, ставили под угрозу династию. Озабоченность ли сыном или жалость к народу служили тому мотивом — посторонним безразлично; этот шаг был полностью оправдан тем и другим. Эта выдающаяся дама, чей врожденный такт и savoir faire часто заменяли ей политическое предвидение, теперь с печалью рассталась с сыном и невесткой в самый первый и критический момент их жизни. Такой шаг не мог быть сделан с легким сердцем. Пропутешествовав вместе более десяти лет в погоне за политическим блуждающим огнем, старшая из двух императриц, опираясь на свой опыт, разглядела впереди пропасть и крикнула: «Стоп». И все же это была дорога, от которой она сама столько раз заклинала сына никогда не отклоняться! Но ее глаза открылись; она потеряла веру в политику вставления палок в колеса времени. Убеждения, на которых покоился царизм, рушились, и тогда она начала осознавать этот факт. Она чувствовала, что те институты, за которые судорожно цеплялся ее сын, подобно испуганному матросу за тяжелый якорь тонущего корабля, увлекут его на дно. И с мужеством, рожденным материнской любовью, она предупредила его об опасности. Но пророчества Кассандры не были ни более тщетными, ни более правдивыми. Голос сирены из будуара жены шел прямо к сердцу мужа. К несчастью, увещевания жены были лишь отголосками невротических видений сына. В ее наивных мечтах не было места прозаичным страхам, а ее нежная амбиция была слепа к препятствиям и последствиям. Было бы опрометчиво критиковать без знания того круга соображений, которые побудили эту даму пропустить мимо ушей голос вдовствующей императрицы. Но непросто представить себе какие-либо разумные основания, по которым ее собственная сестра, рассуждавшая, советовавшая, умолявшая, также была бы отстранена от дела без выслушивания. Овдовевшая великая княгиня Сергиевская, чей взгляд был изощрен долгим опытом, а мотивы очищены суровыми страданиями, вновь и вновь стремилась внушить своей увенчанной короной сестре ту истину, что бывают времена, когда истинная супружеская привязанность эффективнее проявляется в благоразумном сдерживании, нежели в некритическом поощрении.