«Закат России»

Таковы были максимы, вдохновлявшие политику Победоносцева в ее лучших проявлениях. Но до самого конца они так и остались максимами. Лишь к середине следующего правления он с сожалением признал невозможность проведения какой-либо последовательной политики возрождения из-за нехватки квалифицированных кадров. А их-то он в России и не нашел. Из виду он упустил и то обстоятельство, что при его собственной системе приобретение подобных агентов было невозможным, а если бы таковые и нашлись, то поставить перед ними осуществимые задачи было бы нельзя. Ибо к тому времени самодержавие превратилось лишь в название для управления мириадами мелких чиновников, каждый из которых действовал обособленно, почти без всякого местного и без всякого центрального контроля, движимый корыстными побуждениями и лишенный как верности государству, так и чувства долга. Если бы одобренная Александром II конституционная реформа обрела институциональные формы и если бы земствам, наделенным более широкими полномочиями, было позволено органично сотрудничать друг с другом, эффективный надзор и плодотворное управление стали бы возможными по меньшей мере в короткий переходный период. Методами Победоносцева они были устранены. Нововведение, предпринятое этим государственным деятелем, состояло из набора искусственных сдержек и противовесов, единственным оправданиям которых служило увековечение самодержавия, а главным результатом — укрепление бюрократии и превращение ее в еще более паразитическое образование, чем прежде. Справедливости ради следует признать, что в ту эпоху в распоряжении государства не было иных средств защиты. Проклятием России с самого начала ее истории было отсутствие эффективных нравственных преград и действие механических суррогатов. И теперь, дабы улучшить положение, в которое ввергнута нация, предлагалось усилить чисто механические средства устрашения. Соответственно, от отдельного человека и от общества требовалось принести в жертву свои интересы, цели, помыслы оплачиваемым блюстителям чужой совести, которые были лишены самоуважения, а зачастую и моральной честности. Всеобщее недовольство стало незамедлительным следствием; конечным итогом же стал пагубный срыв в бездну.

Тем не менее этот эксперимент затянулся на весь период правления Александра II и большую часть правления его преемника. Новый царь, отказавшийся укреплять государство и ослаблять бюрократию посредством земств, которые он считал опасными, назначил целый штат начальства для каждой сферы общественной жизни и для каждого сословия населения. Возьмем один пример. Крестьяне, находясь в крепостной зависимости, имели лишь слабые связи с государством и общались с ним лишь опосредованно через своих господ. С точки зрения самодержавия это было несомненным преимуществом, ибо упрощало управление посредством централизации. Но это продолжалось лишь до тех пор, пока существовало крепостное право. Теперь же, когда освобожденные крестьяне подвергались разложению со стороны революционных пропагандистов и прочих лиц, министр внутренних дел учредил сословие опекунов для их защиты, единственным достоинством которых было благородное происхождение, — чиновников, подотчетных лишь министру, и им была дана власть над телами и душами девяти десятых населения. В усмотрение этих новых начальников входило грабить, пороть и преследовать своих подопечных; многие из них пользовались этой властью безжалостно и доходили до того, что сознательно и произвольно препятствовали даже развитию сельского хозяйства, распространению просвещения и свободе религиозной мысли и вероисповедания. Этот новый порядок бюрократии носил характер завершающего штриха в политике, которая вытолкнула страну с ее естественного пути и устремила ее к бездне. Ибо освобождение крестьян путем установления непосредственных контактов между правительством и народными массами требовало огромного увеличения числа чиновников, каждый из которых, будучи более или менее независимым от правительства, обладал определенной степенью бесконтрольной власти. Масса донесений, указов, предостережений и комментариев, циркулировавших между центром и периферией, была столь огромна, что центр никак не мог осуществлять надзор за последней. Вопиющая несправедливость и фарсовые интермедии, проистекавшие из этого, заполнили бы тома.

Смутно помню случай с помещиком, который, заложив свое имение и оказавшись несостоятельным должником, не смог выплатить проценты Государственному банку. После обычных формальностей земля и усадьба подлежали продаже с торгов. Он обратился к императору с просьбой дать время на то, чтобы соскрести сумму своего долга, но безуспешно. Тогда один из его знакомых посоветовал ему обратиться к некому писарю в министерстве — переписчику, получавшему около шестидесяти фунтов стерлингов в год, — и предложить ему сто рублей за помощь. Он последовал совету, заплатил деньги и получил достаточно времени для сбора необходимой суммы. Писарь, через руки которого прошел приказ, намеренно изменил в адресе на конверте две буквы, превратив его в название города в восточной Сибири. Указ о продаже был отправлен на дальний восток царизма, и прошло несколько месяцев, прежде чем «ошибка» была обнаружена и исправлена. Таким образом имение было спасено.

Именно обособление бюрократии и та огромная власть, которую оно давало бесконтрольным ничтожным людям, в конце концов вбили клин между ней и короной, что в конечном счете способствовало расколу государственного уклада. Если бы вместо того, чтобы изобретать институт земских начальников или местных царьков, делавших путаницу еще большей, чем прежде, правительство вернулось к плану Александра II и поручило существующим общественным органам, таким как земства, выполнять функции посредников и сотрудничать друг с другом, был бы сделан шаг в правильном направлении, однако сомнительно, чтобы в тот поздний период эволюция России продолжала идти своим историческим путем. Граф Н. П. Игнатьев, на короткое время ставший министром внутренних дел, разглядел эту возможность и предложил Александру III принять политическую реформу, разработанную Лорис-Меликовым. Но эта идея была отвергнута реакционными советниками царя, Победоносцевым и Дмитрием Толстым, после чего Игнатьев был вынужден удалиться от дел до конца своих дней. Таким образом, в нерегулярные периоды начиная со времен Екатерины II и ниже русские монархи выказывали склонность к внутренним реформам, но пиратский дух государства пресекал все подобные начинания.

Нельзя не подчеркнуть тот факт, что с незапамятных времен политическая Россия состояла из двух классов — господ и их работников, между которыми зияла пропасть, почти столь же широкая, как между спартанскими гражданами и илотами.

Военная сила и определенное соответствие между стремлением правителей к территориальной экспансии и их достижениями не позволяли этому устройству рухнуть. С давних пор и вплоть до царствования Ивана Грозного эта сила была направлена главным образом против внутренних врагов, независимых княжеств или татар, в то время как народные массы в значительной степени были предоставлены самим себе. Правитель неизменно вступал в молчаливый союз с военными, являвшимися его орудием для расширения и поддержания своей власти, и в силу этого союза они становились материально заинтересованными в его успехах, будучи уверены в получении большой доли добычи. Следует твердо помнить, что эта система сотрудничества с сезонными модификациями оставалась типом режима в России вплоть до революции 1917 года. Так, Ивану Грозному служили его охранники — опричники, — которые извлекли огромную выгоду из его завоеваний. Петр превратил опричнину в армию, а грубую систему государственной службы — в бюрократическую иерархию, главной функцией которой было связывать воедино противоречивые элементы империи и держать их центробежные тенденции под постоянным контролем.

На какое-то время эта система дала все те блага, на которые была способна, но она всегда подвергалась опасности выродиться в организованный паразитизм. Однако до тех пор, пока центральная власть была в состоянии обозревать и направлять действия своих агентов, механизм работал сносно и слаженно. Но после освобождения крестьян Александром II бюрократия была затоплена потоком новых чиновников, а когда его преемник усугубил это зло, назначив множество посредников, наделенных практически неограниченной властью, бюрократия перестала быть органом самодержца и стремительно превратилась в чудовищного паразита, который пожирал тело русской народа и жил исключительно ради самого себя.

В этом отношении наблюдался поразительный контраст между царизмом и кайзердомом. Ибо, несмотря на своих мелких королей, князей и великих герцогов, Германия представляет собой федерацию двадцати шести независимых государств, каждое из которых управляется собственной добросовестной администрацией, досконально знающей свои нужды, возможности и характер населения и способной играть на всех его струнах с уверенностью, что в ответ раздастся желанный звук. Нигде саксонцы, баварцы или другие самостоятельные народы не вступают в реальный контакт с одиозными формами имперского абсолютизма. Эти формы улавливаются и преобразуются местным правительственным организмом, который принимает близко к сердцу благополучие народа. Царизм же, напротив, тяжким бременом ложился на каждую провинцию, национальность, веру, племя и индивида, делая прогресс практически невозможным, а существование — трудным.

Именно для того, чтобы освободить народ от этого могучего вампира, революция была задумана интеллигентами. Фундаментальная ошибка, совершенная ее вдохновителями, заключалась в том, что они обращались с народными массами так, как Иван Грозный обращался со своими опричниками, и предлагали им долю в добыче — землю, — после чего народ ограничился тем, что перевернул существующую систему, вернее, демократизировал ее, и принялся грабить классы, обладавшие землей, состоянием и культурой.

Среди различных революционных сил, действовавших с тех пор, как я впервые приехал в Россию, самыми непритязательными, косвенными и эффективными были определенные религиозные сектанты. Много лет я был рупором на Западе тех религиозных общин, которые стирались в порошок самодержавным парокапком Победоносцева. Католики, лютеране, старообрядцы, штундисты, духоборцы — все они по очереди становились жертвами притеснений. Но сектами, которые наказывались с предельной яростью теологической ненависти, были те рационалистические вероучения, которые подвергают некритичной критике откровенную религию, свободно делают свои практические выводы и применяют их ко всем жизненным проблемам. Ибо русский — прирожденный диалектик, доводящий аргумент до крайнего следствия без оговорок и уступок. Он не отступает ни перед каким выводом. Тот факт, что результат оказывается абсурдом, в его глазах не служит доказательством ложности его посылок. Отсюда поразительные догматы и жестокие практики многих самых распространенных религиозных общин, таких как скопцы, секты самоубийц и хлысты, у которых Распутин заимствовал некоторые из своих доктрин. Рационалистические конфессии не делали различий между политикой и религией в применении своих критических растворителей. Они применяли один и тот же критерий к обеим. Некоторые из них, подобно духоборцам, объявляли войну преступлением, запрещали своим адептам надевать военную форму, отказывались платить налоги и в целом предписывали пределы, за которыми повиновение государству становилось грехом. Очевидно, что эти соперники правительства не могли быть терпимы Победоносцевым, занятым тогда деликатным экспериментом высочайшей важности. Но он не делал различий между этими группами и другими, члены которых были более законопослушны. Поэтому история религиозного движения того царствования представляет собой хронику безжалостных преследований, с одной стороны, и русского героизма — с другой, а в своем политическом аспекте — главу об истоках крушения всего каркаса царизма.

Принуждение в религиозных вопросах сделало для распространения политического недовольства больше, чем самые предприимчивые революционные пропагандисты. Оно настроило лучшие умы нации против триединой системы Бога, Царя и отечества и убедило даже обычных людей не только в том, что в государстве нет животворного начала, но и в том, что для беспрепятственного развития любой способности индивида или нации не осталось места. Куда ни кинь взгляд, прогресс везде преграждался искусственными препятствиями. Школы, университеты, адвокатура, суды, пресса, церковь и часовня, крестьянские сходы, земские собрания были тесными клетками, в которых мысль, как и действие, оказывались пойманными и запертыми. Основная масса нации ощущала экономическое давление этого гигантского инкубатора наиболее болезненно, ибо, за исключением религиозной сферы, у крестьян редко проявлялось любопытство интеллектуального характера, а если и проявлялось, то обычно принимало гротескные формы. Моральное и умственное состояние народа заметно не изменилось с момента его первого появления в истории, и исследователю национальной психологии было ясно, что его проявления, как только тугие узы бюрократии лопнут, непременно соперничают по части беззакония и дикости с эпохой до христианства. Это был важнейший аспект проблемы, который полностью игнорировался всеми странами Запада. Другой обнаруживался в непривычных социальных условиях, которые создавались и поощрялись политикой индустриализации Витте. Потребность в направлении и регулировании новых сил, рождавшихся таким образом к жизни, стремительно становилась насущной, но единственными инструментами, придуманными правительством для борьбы с ними, оказались полиция и православная церковь. С помощью этих странных воспитателей мириады подданных царя систематически связывались по рукам и ногам и загонялись в клетки столь отвратительными способами, что огромные силы бунта и разрушения генерировались и накапливались в ожидании часа расплаты.

Именно возрожденную Церковь надеялся использовать Победоносцев в качестве компенсирующей противосилы против изъянов государства и недостатков его новой экономической политики. Но этот инструмент сломался у него в руках. Православная русская церковь не могла дать той созидательной добродетели, которой сама не обладала. Ибо она была лишь интересным пережитком прошлого. Даже будучи принесена из Византии в Киев, она представляла собой чуть большее, чем набор старых форм и обрядов, которые первобытные славяне были вынуждены принять под давлением своего правителя. Единственной искрой жизни, все еще тлевшей среди ее сухих пепелищ, был дух аскетизма, прекрасно сочетавшийся с естественной религией племен, которых князь Владимир загнал в византийское стадо. Один мой близкий друг, один из самых христианских и выдающихся деятелей Русской церкви, посвятивший свою жизнь труду по освобождению ее от обезображивающей корки веков, утверждал, что ей не хватает поистине духовного управления. «Русская Церковь, — писал он, — лишенная поддержки и центра единства вне государства, по необходимости стала подчиняться светской власти... и неизбежно скатилась в антихристианский абсолютизм». С десятого века, когда она была пересажена на славянскую почву, и до сегодняшнего дня русское православие поразительно лишено интеллектуальной и, по сути, моральной жизни и движения. Поиски отдельных людей и коллективных богоискателей среди темного народа происходили — как я утверждал вопреки христианской теории Толстого — из естественной склонности славянского характера к мистицизму и болезненному самоанализу, доведенному до крайних последствий. Отсюда множество странных варварских сект, которые возвращают нас не только к подвигам Симеона Столпника, но и к еще более страшным истязаниям великих индийских аскетов, которые ценой жестокого самоистязания преодолели титанические препятствия и обрели состояние божественности.

Устройство Русской церкви, но не ее догматы или обряды, менялось вслед за устройством светской власти. Со времен Петра, не терпевшего соперников, у нее не было иного видимого главы, кроме царя. Этим реформатором патриаршество было упразднено и вместо него учрежден Синод епископов, каждый из членов которого приводился к присяге, в которой признавал суверена верховным судьей собрания. А в целях подавления любых тенденций к независимости церковная иерархия была разделена на чины, соответствующие воинским званиям, так что митрополит равен «полному генералу», архиепископ — генерал-лейтенанту, в то время как белый священник, как бы он ни старался, не может надеяться подняться выше чина полковника.

Я долго занимал благоприятный наблюдательный пункт для изучения работы церковного механизма, поскольку был удостоен не только дружбы Владимира Соловьева, единственного великого теолога и морального философа, взращенного Россией, но также дружбы Исидора, митрополита Петербургского и Финляндского, митрополитов Платона Киевского, Амвросия Харьковского, Никанора Херсонского, Михаила Сербского и церковных мирян Тертия Филиппова, профессора Каэтана Коссовича, Афанасия Бычкова и других. Я был личным советником митрополита Исидора в одну из самых интересных эпох его жизни, слышал его критику Победоносцева, тщетно пытавшегося избавиться от него путем отправки в монастырь, и его проницательные наблюдения о царе Александре III и царице. Часть его зарубежной корреспонденции проходила через мои руки. Однажды я сочинил от его имени энциклику, адресованную всем православным и прочим христианским церквам по всему миру, и после того, как он одобрил ее и подписал для обнародования, мне пришло в голову, что Победоносцев станет протестовать против этого нововведения, подразумевавшего нечто вроде верховенства митрополита над Русской церковью, и заставит иерарха уйти в отставку. Не называя эту причину для удержания письма, которое я до сих пор храню как курьез, я написал по-другому сформулированное и менее амбициозное пастырское послание за подписью архиепископа, которое и было должным образом опубликовано.

Я также вел переписку от имени этого иерарха с несколькими видными членами Англиканской церкви, включая епископов и архиепископов, главным образом на тему воссоединения их соответствующих общин. В перерывах архиепископ и я спокойно обсуждали этот вопрос в его теологических и политических аспектах. Иерарх был проницательным крестьянином-самоучкой, чье знакомство с богословием и церковной историей было поверхностным, но знание России и человеческой природы — основательным. Он отчетливо видел, что линия раскола между двумя церквами не носит подлинно теологического характера, а если бы и носила, то ее нельзя было бы сгладить из-за отсутствия центральной власти, способной вынести суждение. Поскольку проблема носила в основном политический характер, он знал, что даже сам Победоносцев бессилен ее решить. Наконец, он понимал, что Русская церковь не может сдвинуться в этом вопросе без поддержки других ветвей православия, которую получить было невозможно. И он почти всегда завершал эти дискуссии словами: «Нам не нужно настаивать на этих вещах в нашей переписке. Они — англикане — не должны быть испуганы. В конце концов они люди благонамеренные и к тому же, как мне говорят, щедрые, и я хочу обратиться к ним за помощью для моей православной миссии в Японии. Поэтому делайте упор на наше стремление работать ради воссоединения и упоминайте вопрос о священстве, который, по общему признанию, является серьезным препятствием».

Этот почтенный иерарх, покоривший меня своим сочным языком, редкой проницательностью и восхитительной прямотой, имел обыкновение говорить, что никто не может понять русский народ, не изучив его религиозных воззрений. Один из его друзей предложил мне подать заявку на вакантное место профессора в Петроградской духовной академии. Хотя у меня не было веских оснований полагать, что оно будет мне предоставлено, некоторые друзья убеждали меня подать заявление в письменном виде вместе с перечислением моих заслуг ректору академии Янышеву, который был персоной грата при дворе вопреки своим лютеранским склонностям в богословии. Я так и поступил. По прошествии значительного времени он вызвал меня и сказал, что предварительным условием моего допуска к конкурсу на замещение профессорской должности будет мой переход в государственную церковь. Тщетно мои друзья указывали на то, что еврей-профессор уже преподает там еврейский язык. Ответ заключался в том, что между ивритом и философией нет равенства. Правило, следовательно, осталось в силе, и моя кандидатура отпала.

Тогда мой друг, архиепископ, настоятельно посоветовал мне посвятить часть своей жизни изучению религии в России и уделить особое внимание истокам, развитию и влиянию различных сект на характер и привычки народа. Размышления Владимира Соловьева в сочетании с советом митрополита побудили меня тщательно изучить историю православных и еретических общин в стране, прочитать послания, рассказы и трактаты ранних русских писателей, как церковных, так и светских, исследовать любопытные проблемы, на которые указывали бесчисленные и гротескные секты, и выяснить у самих сектантов, какие человеческие или сугубо русские потребности удовлетворяются их вероучениями и практиками. В сборе материалов для этих изысканий мне помогали митрополит и министр внутренних дел граф Дмитрий Толстой, атеист и бывший глава Русской церкви, благодаря вмешательству которого мне были переданы важнейшие секретные доклады о сектантстве в империи, касавшиеся главным образом того, что можно назвать гротескным в религиозных заблуждениях.

Именно в то время, когда я занимался этими штудиями, работу по возрождению русского народа предпринял Победоносцев, который к тому времени стал обер-прокурором Святейшего Синода. Этот государственный деятель носился с иллюзией, будто политическое и социальное улучшение в самодержавном смысле явится результатом того подъема религиозных чувств, к вызову которого он прилагал усилия. Он был честным, бескорыстным фанатиком, который устремлял взгляд на цель и двигался к ней твердым шагом, не обращая внимания на подстерегавшие на пути ловушки. Победоносцев-мирянин был одним из немногих образованных церковников в Православной церкви. Этому институту он отвел государственную миссию, к которой, в той мере, в какой это совместимо с ее естественными функциями, она не могла быть подготовлена менее чем за два-или-три поколения. Могу сразу сказать, что на меня произвели благоприятное впечатление его намерения и поразило искажение, омрачавшее его суждения. Он стал жертвой идеи, которую, на манер столь многих своих соотечественников, он считал способной к универсальному применению, — слияния самодержавия, православия и народности в единой тринитарной концепции. Именно это побуждало в нем похвальное стремление вдохнуть религиозный ихор в Церковь, что позволило бы ей выполнить свою высокую миссию и сделать русский народ причастником таинственной благодати, хранительницей которой он должен был стать.

Поскольку свобода совести была бы равносильна отказу от этой цели, в ней было отказано. Учитывая процесс дезинтеграции, происходивший в Церкви, и слабость ее духовной и нравственной основы, такая свобода подорвала бы ее устои и устои самодержавия, с которым она была неразрывно связана. Более того, неверие в церковные догматы, особенно когда оно сопровождается, как в рационалистических сектах, критическим складом ума по отношению ко всем институтам и традициям, едва ли отличимо, как утверждалось, от нелояльности по отношению к царю. Соответственно, Победоносцев отказывался делать разницу. И тем не менее он не отличался черствостью сердца, но проблема, за которую он взялся, кишела трудностями и провоцировала поступки, которые часто ставили его в противоречие с его лучшим «я». Эти мучительные дилеммы порой отражались в официальных отчетах. Обер-прокурор Святейшего Синода, который, в отличие от своего предшественника-атеиста, был ревностным верующим, каждый год публиковал отчет о продвижении православия, перипетиях его борьбы с восставшими сектантами и план кампании на ближайшее будущее. В этих ежегодниках он неизменно подчеркивал необходимость «воздействовать на заблудших кротостью и мягкостью, в духе терпимости, христианской любви и снисхождения». С другой стороны, однако, он имел обыкновение жаловаться на снисходительность, проявляемую светской властью, на бездействие гражданской администрации и на апатию судов, которые, по его утверждению, порой попустительствовали и даже помогали распространению лжеучений. Образование, религия, веротерпимость, свобода печати, любое сотрудничество между гражданами, за исключением церковных братств, признавались несовместимыми с благоустройством державы.

Меня поразили противоречия между словами и делами, в которые эта политика ввергла Победоносцева. В 1883 году был принят закон, разрешавший штудистам — разновидности баптистской секты — собираться и владеть молитвенными домами наравне со старообрядцами, и он также негласно позволял членам государственной церкви вступать в их общину. Но на деле каторжные работы, ссылка в смертоносный климат и лишение родительских прав были среди наказаний, налагавшихся на тех, кто оставлял православие ради евангельского христианства. Штудисты находились в черных списках Синода. «Чрезвычайно вредные в церковном и политическом отношениях» — такое клеймо прикрепил к ним Победоносцев. Авторитетный российский печатный орган заклеймил позже действия, предпринятые против этих и других религий, как позорные. Эти сектанты, читаем мы, «не просто преследуются, но травятся на манер средневековья. Ссылка в Сибирь и Закавказье, заточение в монастырские тюрьмы, сечение казацкими нагайками, военные расправы, подобные расправе над духоборцами в 1895 году, произвол в судах, подобный отъему детей у молоканов в 1897 году, частые самосуды над сектантами со стороны искусственно подстрекаемых масс, как в 1901 году, — вот лишь несколько фактов, очерчивающих правовой статус, а вернее, бесправное положение религиозных диссидентов».

Легко вообразить влияние на впечатлительное население России этих преданных фанатизму людей при их насильственном расселении по империи. Ибо они пользовались уважением сограждан, в отличие от духоборцев, которые отказывались служить в армии, были легкомысленны и временами подвержены приступам религиозной мании. Пример штудистов был ободряющим. Их хозяйство было ухожено, дома чисты, слово уважаемо. Тем не менее 200 000 из них в одно время готовились эмигрировать партиями. Насколько мне известно, многие покинули свою страну. Один из самых влиятельных органов печати писал о них: «Штудисты никогда не отказывались от военной службы или уплаты налогов. Они были и остаются самыми мирными из наших граждан; они отличаются трезвостью и чистотой жизни, трудолюбием и любовью к порядку... и тем не менее их обвиняли в различных «склонностях», политических и социальных, а мнение Комитета министров клеймило их как «особенно вредных». С тех пор они были лишены прав молиться вместе даже в частных квартирах, хижинах и других жилищах. Разве такое положение дел является нормальным, более того, разве оно вообще терпимо?» И тем не менее это было действительно необходимо — если царское государство должно было быть сохранено.

Непосредственным следствием этого законодательства стало систематическое нарушение законов, которое, превратившись в заслуженный поступок, оказало деморализующее воздействие на большие слои населения, а дальнейшим результатом — полное презрение к правительству. Вынужденные выбирать между нарушением того, что они считали Божьей заповедью, и прихотями или злобой грешного человека, эти святые последних дней быстро покончили со вторыми. В сектантской епархии Нижнего Новгорода властями было разрешено всего двенадцать молитвенных мест для примерно 75 000 человек, после чего было незаконно открыто еще 172. Шестьдесят таких молитвенных домов были тайно созданы в Вятской губернии. Таким образом миллионы иномыслящих были превращены в политических преступников, и страна была источена недовольством. Ибо принципом государства было то, что всех русских следует мягко или грубо загнать в истинное стадо и ввести в контакт с Создателем через проводящую среду Его наместника — Царя.

Старообрядцам, с которыми я находился в тесном контакте, во многих случаях запрещалось вступать в брак в собственной церкви. Те, кто пренебрегал запретом, наказывались указом, объявлявшим их детей бастардами, а жен — наложницами. Российский публицист, годами проявлявший просвещенный интерес к церковным делам, писал о них: «Они лишены права воспитывать семью; они отстранены от государственной службы; им заказана молитва... Все это я утверждаю определенно и не отступая ни на йоту от реальности. Когда я читаю в письме с Урала, что браки старообрядцев — чья семейная жизнь поистине более безмятежна, скромна, благочестива, чем наша, — не признаются; что их жены, их матери, их бабушки продолжают официально числиться девицами; что союз мужа и жены, обвенчанных по старому русскому чину, именуется блудом точно так же, как и нецеломудренные узы, связывающие пьяниц и воров в горьковских «На дне», — признаюсь, у меня волосы встали дыбом. Горьковские «На дне», право слово! Вот где поистине дно. Дело не только в том, что эти люди, как говорят, живут скверно; но закон определяет, классифицирует и устанавливает для них такие правила и предписания, как если бы они были собаками, и отказывает им в гражданских правах, даже в таком элементарном праве человечества, как право иметь семью.

«Государство реализует свое право, когда лишает права на свою службу как хулигана со дна, так и честного купца-раскольника, которого в этом отношении ставит на одну доску с вором. Ибо оно может делать со своим имуществом всё, что пожелает. Но пусть дикий самоед из-за полярного круга, с одной стороны, женится на своей самоедке, а русский старообрядец, с другой стороны, возьмет в жены девушку-раскольницу, и посмотрите, что тогда произойдет. Первый, как известно, молится деревянной кукле, а второй — святому Николаю Чудотворцу. И тем не менее государство говорит: „Я признаю брак самоеда, но заявляю, что раскольники живут в запретной нецеломудренной близости, и эта мать шестерых и эта мать десятерых детей — не более чем девицы, виновные в блуде“».

Масштабы преследований, необходимых для успеха кампании Победоносцева, едва ли могут быть понятны кому-либо, кроме тех, кто был их свидетелем. Меня однажды попросили обратиться к этому государственному деятелю или кому-то из его коллег от имени православного священника по имени Цветков, чьей навязчивой идеей было освобождение Церкви от ее подчинения светским элементам и в особенности государству. Подобно многим своим соотечественникам, он был диалектиком. Он указывал на то, что один из недавних глав Святейшего Синода был атеистом, что симония является обычным и антихристианским явлением, что Святейший Синод является в меньшей степени каналом божественной благодати, чем полицейским ведомством, и что без промедления должен быть созван вселенский собор. Неудивительно, что Святейший Синод приговорил Цветкова к заключению в Суздальский монастырский тюремный замок. На пороге его встретил настоятель, бывший полковник артиллерии, встретивший его словами: «До сих пор ты пел! А? Ну, отныне тебе придется танцевать». История злоключений этого священника ценна тем светом, который она проливает на церковный дух, царивший во время правления Александра III и в первый период правления Николая II, а также тем вкладом, который она вносит в частичное объяснение последовавшего переворота. Ибо хотя верно, что политическая и социальная революции 1917 года были вначале делом меньшинства, можно сформулировать как аксиому, что в конечном счете ни одно крупное политическое движение не могло надеяться даже на частичный успех, если оно не пользовалось молчаливой поддержкой народных масс.

Цветков записал свои впечатления по горячим следам, и они были переданы мне. Вот эта волнующая история в его собственных словах: «Ужасное чувство охватило меня, когда эта могила открылась, чтобы принять меня. Оно стало еще страшнее, когда я начал осознавать, где нахожусь: я занимал камеру между двумя сошедшими с ума людьми. В каждой двери было небольшое отверстие, и время от времени один или другой из моих соседей приближался к этому отверстию и кричал во всю мочь. Его бред перемежался страшными проклятиями, изрыгаемыми на мою голову, голову нечестивого еретика, и эти крики, от которых у меня мороз по коже драл по спине, продолжались по тридцать-сорок минут и дольше. Даже сейчас я содрогаюсь, когда вспоминаю о них. Охранявшие снаружи солдаты пристально заглядывали в глазок, но никто не выказывал жалости. Я спрашивал их, подозревают ли они меня или хотят ли что-то сказать мне, но затем глаз у отверстия на время исчезал, чтобы вскоре появиться вновь. И это тоже было пыткой.

«Военные имели возможность отравить жизнь заключенного, и они отравили мою до конца. Монахи оставляли нас полностью на их попечение и почти никогда не вмешивались. Поэтому солдаты могли мешать человеку ходить по коридору, могли не давать чаю и в целом омрачать его существование мелким преследованием. Но их расположение было легко завоевать взяткой, если у заключенного было что дать. У меня ничего не было. Я помню Подгорного, члена мистической секты хлыстов, который сидел там, и поскольку у него были богатые друзья на воле, он часто получал пирожные и другие лакомства.

«Наконец я догадался из обрывков разговоров солдат, что они принимали меня за сумасшедшего. Вероятно, им так и сказали. Это открытие чуть не лишило меня рассудка. Живя на воле, я часто слышал угрозы отправить меня в Суздальский монастырский замок, но я ни разу не осознавал, что в этой крепости есть самые настоящие могилы для живых. Теперь я знал это и содрогался. Я был заживо погребен.

«Казематы крепости — это ужасные каменные клетки. Проведя в своей несколько часов, я подумал, что не смогу остаться там еще на месяц и выжить. Но проходили недели и много других месяцев. И день за днем меня преследовало чувство, что я могу сломаться в любой момент, что я должен сломаться очень скоро. Так прошел год, а затем еще один. Я боялся, что лишусь рассудка. Я впадал в отчаяние и принял отчаянное решение после того, как провел в этой несчастной норе около двух с половиной лет.

«Я написал заявление на имя настоятеля Серафима, в котором изложил, что, хотя меня никогда не судили ни по какому обвинению, я тем не менее сижу здесь, будучи наказан так, будто виновен в гнусных преступлениях. Это несправедливо, заявлял я, и решительно протестовал против этого. Если я совершил проступок, пусть покажут, в чем я согрешил, и я понесу наказание, как подобает мужчине. Поэтому я просил предать меня публичному суду и, если я не буду признан виновным, отпустить на свободу. Но я отказываюсь умирать по кусочкам в подземелье. Жизнь потеряла для меня смысл. Это было выше моих сил. Поэтому я сообщил настоятелю, что если меня в скором времени не судять или не освободят, я откажусь от пищи и умру от голода».

«На это письмо я не получил ответа. Я ждал, но игумен Серафим не подавал знаков. Казалось, он находился за тридевять земель. Тогда я приступил к осуществлению своего решения. 13 ноября 1903 года я решил больше не есть. С тех пор еда, которую приносили в мою камеру, оставалась нетронутой. Мое здоровье начало угасать и вскоре сдало. Я перестал двигаться. Вялость и сонливость охватили меня, а затем жгучие муки жажды. Голод был ужасен, но жажда сводила с ума. Мой язык пересох, губы потрескались, и мне казалось, что я вижу безумие как призрака. Это была агонизирующая пытка. Тогда я собрался с силами, встал и дошел, как мог, до конца камеры, дотянувшись до окна, где из-за холода и сырости свисали сосульки. Мне удалось обломать несколько штук и, растопив их в ладонях, утолить жажду. Я знал, что настанет день, когда истощение приковывает меня к постели и у меня не будет сосулек, чтобы остудить огонь в внутренностях. Это была ужасная мысль; в целом это был мучительный процесс — умирать вот так, дюйм за дюймом, теряя надежду за надеждой, без человеческого сочувствия или духовного утешения, покинутый небом и землей. Так казалось порой, когда перспективы выглядели наиболее мрачно».

Тем временем игумен Серафим встревожился. Заключенный на его попечении медленно заморивал себя голодом ради получения справедливости. Своевременное слово могло предотвратить трагедию. И в его обязанности входило добиться того, чтобы это слово было произнесено. Соответственно, он отправил телеграмму в Святейший Синод, изложив факты и запросив указания. Отец Цветков отказывался от пищи и через несколько дней умрет от голода, если его не вывезут из крепости. Была ли воля высшего органа, стоящего перед лицом Христа, в том, чтобы этого человека спасли от смерти актом элементарной справедливости, или в том, чтобы он умер? То были, конечно, не точные формулировки его послания, но они передают его суть. Ответ, как он, вероятно, и предполагал, не вызывал сомнений. Христианское милосердие предписывало милосердие как долг, а мирская благоразумность подсказывала его как политику. Серафим счел ответ само собой разумеющимся и перевел узника из крепости в монашескую келью. И это было сделано вовремя.

Восемьдесят дней поста и воздержания превратили священника в скелет. Обессиленный, обескровленный, исхудавший и бессильный, он лежал на жестком ложе в новом жилище. «Я знал, что умру, если съем много, — заметил он, — поэтому в тот день я взял немного каши и чуть больше на следующий день. Я намеревался возвращаться к нормальному рациону очень постепенно». Между тем ответа от Святейшего Синода ждали с часу на час. Игумен Серафим дал телеграмму 2 декабря, но, как ни странно, 4 декабря до наступления сумерек ответа не принесло. Вечером, однако, из Святейшего Синода пришла телеграмма. Игумен распечатал ее, прочел и сильно заволновался. Она была безличной, и в ней говорилось следующее: «Священника Цветкова снова поместить в арестантское отделение, и если он умрет от голода, немедленно сообщить об этом в Святейший Синод, дабы могли быть приняты меры от его имени относительно похорон».

Эти указания грянули как гром среди ясного неба. Даже изворотливый игумен, думавший, что знает свет и Святейший Синод, был ошеломлен. Священник лишь укрепил свою волю умереть. Он объявил о своем решении снова отказаться от еды. У игумена Серафима не было выбора, кроме как подчиниться инструкциям, но он выразил сочувствие своему узнику и заверил его, что немедленно напишет в Санкт-Петербург и сделает все возможное, чтобы жестокий приказ был отменен. Опасность заключалась в том, что успех мог прийти слишком поздно. Цветков продолжает: «Я прочел эту телеграмму так, будто это был мой смертный приговор. Безнадежность смешалась с мраком и сыростью моей кельи, но перед тем как предаться своей судьбе, я написал духовное завещание, прося не служить по мне панихиду. После этого я погрузился в процесс умирания от голода. В один прекрасный день я был выведен из оцепенения и неожиданно освобожден. Ходатайство Серафима увенчалось успехом. Я был освобожден из ненавистной крепости, но вынужден занимать келью в монастыре, где нахожусь до сих пор. Я не могу сделать шагу, сказать слова, бросить взгляд так, чтобы это не было замечено и запротоколировано. Мое здоровье? Боюсь, оно подорвано навсегда».

Не следует забывать, что этим возмутительным бесчинствам буквально не было числа и что они совершались с одобрения и в интересах Церкви и самодержавия — двух источников власти в империи. И тем не менее Победоносцев не был от природы жестоким человеком, он был лишь русским диалектиком, человеком, который, будучи загнан в угол, сталкиваясь с логическим, но абсурдным выводом из своих посылок и получая вопрос, признает ли он его, восклицает: «Ну, а почему бы и нет?» Мне на вопрос о сектантах он ответил точно так же, как несколько лет спустя отвечали те люди, которые впоследствии стали лидерами Думы, когда я умолял их поддержать администрацию Витте и обещал им от его имени власть в течение года: «Это невозможно». — «Но если вы будете упорствовать, — утверждал я, — вы погубите собственное дело, вы вызовете результаты, которые неминуемо уничтожат его». — «Ну что ж, доктор Диллон, я действительно думал, что по крайней мере вы понимаете характер нашего народа. Но теперь я вижу, что ошибся».

Инстинкты Победоносцева были на стороне организованной власти — религиозной, нравственной и политической, — и он искренне верил, что её наиболее эффективным орудием является один человек. В отличие от многих других реформаторов, он не был честолюбив; по сути, он растворил свою личность в деле. Он мог бы занять любой административный пост по своему выбору, но довольствовался наименьшим и держался в тени настолько, насколько это было совместимо с исполнением его обязанностей. Он стремился поставить Русское государство на прочный фундамент, уходящий корнями в его историческое прошлое, и поднять его на высшее место среди европейских народов. Это же было главной целью, на достижение которой направляли свою изобретательность и концентрировали энергию его коллега, министр внутренних дел граф Дмитрий Толстой. Оба они ясно видели, что освобождение крестьян привело к двум крупным переменам во вред самодержавию. С одной стороны, оно увеличило численность, расширило независимость и безответственность бюрократии, так что организм, который должен был снабжать прогресс движущей силой, выродился в чудовищного паразита, высасывающего жизненную сокровищницу нации. С другой стороны, оно экономически, а следовательно, и политически разорило дворянство, вынудив царизм либо искать поддержки у народных масс, либо возрождать дворянское сословие — если это сословие вообще было ещё способно к возрождению.

Эти два государственных деятеля выбрали разные опоры для института, который хотели защитить: Толстой, будучи атеистом, уповал на дворянство и начал с улучшения его материального положения — учредил банк для удовлетворения его нужд, предоставил ему исключительное право занимать посты земских начальников и подчинять крестьян правительственным целям, а закончил тем, что прозрел перед лицом фатального обстоятельства: дворянство было политически мертво и не подлежало реанимации. Победоносцев подошёл к правильной формуле чуть ближе, но всё же оставался так далеко от неё, что разница между ними была ничтожной. Понимая, что основная масса нации всё ещё отстала и неразвита, он воображал, будто православная церковь, слитая с главными органами национальной жизни, способна склонить общественное мнение и настроения в пользу самодержавного устройства политических и социальных порядков и позволить царизму опереться на широкие массы русского народа. Его идеал государства представлял собой нечто вроде славянского Парагвая под руководством православного духовенства. Ему тоже суждено было столкнуться с разочарованием и крахом, поскольку, во-первых, православная церковь никогда не была органической силой в России, а являлась лишь государственным ведомством, которое неизменно осуждало инакомыслие в политической сфере гораздо суровее, чем конфликты в области веры. Мысль о том, что столь искусственный институт способен заквасить, преобразить и облагородить затуманенные анархические массы и сформировать из них пьедестал для царизма, была несбыточной мечтой фантазёра.

Однажды я выразил всё это в придворных выражениях и в форме возражения, выдвигаемого его оппонентами. «Они знакомы с русскими массами точно так же мало, — ответил он, — как и иностранцы. Наш народ отличается от всех остальных, и обращаться с ним нужно иначе. Что для англичанина здорово, то для русского смерть». Истина заключается в том, что Победоносцев, подобно своим политическим противникам и, по сути, подобно всем русским «интеллигентам», неверно истолковывал основной характер собственного народа и — что ещё более удивительно — некоторые из самых значительных его проявлений. Он, судя по всему, не до конца понимал ни природу государства, ни инстинкты масс. Любитель формы и искусный софист, он был неспособен выделить центральную суть какой бы то ни было проблемы.

Я встретился с ним в последний год его жизни, когда хватка самодержавия на стране ослабевала и наступили сумерки православия. Победоносцев, здоровье которого тогда пошатнулось, был мрачен, ворчлив и уныл. Но хотя у него, возможно, и было смутное предчувствие масштабов бедствий, готовых обрушиться на его страну, едва ли можно предположить, что он считал дело своей жизни одной из причин, породивших эти бедствия. И тем не менее очевидно, что его идеи носили разрушительный характер и что попытка реализовать их силой ускорила распад общества, и без того глубоко дезорганизованного. Самодержавие, правда, уже давно стало неспособным ни к каким созидательным функциям, а русская церковь никогда не была приспособлена для своей духовной миссии. Сектанты, которые поначалу просили лишь о том, чтобы им позволили молиться, и подвергались преследованиям во имя Бога и Царя, обратились к политической пропаганде ради получения религиозной свободы и тем самым заразили народные массы недовольством.

Политически русский народ с момента своего появления в истории колебался между абсолютизмом и анархизмом, а в религиозной сфере — между сектантским аскетизмом и махровым неверием. Всё, что сделал Победоносцев, — это скомпрометировал православие и самодержавие, нанёс ущерб делу религии и царизма, усилил бюрократию за счёт монарха, поощрил её паразитические инстинкты и подорвал сам принцип власти в его источнике.

[ 1 ] Земские начальники.

[ 2 ] Писец, переписчик, переписчик рукописей.

[ 3 ] Упомянутые статьи появились в журналах «Фортнайтли Ревью» (Fortnightly Review), «Контемпорери Ревью» (Contemporary Review) и «Нэшнл Ревью» (National Review).

[ 4 ] Владимир Соловьёв. У меня сохранились два его богословских этюда, которые он написал в моих записных книжках во время встреч, на которых он, А. Пашков и я обычно обсуждали философские, теологические и политические вопросы в Санкт-Петербурге.

[ 5 ] До встречи с Соловьёвым, в царствование Александра II, я изучал богословские труды Хомякова. Но они представляют собой работу дилетанта, прочитавшего ряд зарубежных трактатов по истории церкви.

[ 6 ] Сначала в «Дейли Телеграф» (Daily Telegraph).

[ 7 ] Мне разрешили оставить у себя некоторые из этих отчётов только после того, как я дал присягу и подписал обязательство держать их постоянно под замком. Одна работа в особенности — о секте скопцов с многочисленными иллюстрациями — содержит поразительные откровения о том, до каких неестественных пределов может дойти исковерканный религиозный дух.

[ 8 ] Граф Дмитрий Толстой.

[ 9 ] Часть православной церкви, отличающаяся от неё лишь в тривиальных деталях обряда.

[ 10 ] «Русские ведомости», 16 декабря 1904 г.

[ 11 ] В Киевской и Херсонской губерниях.

[ 12 ] «Русские ведомости», указ. соч.

[ 13 ] Орган, осуществлявший законодательство в отношении религиозных сект «в духе веротерпимости».

[ 14 ] «Русское слово», 19 февраля 1905 г.

[ 15 ] Разница в заступниках может показаться западным народам менее важной, чем выдающемуся русскому писателю.

[ 16 ] В. В. Розанов, «Новое время», 17 февраля 1905 г.

[ 17 ] Тамбовской губернии.

[ 18 ] Граф Дмитрий Толстой.

[ 19 ] Во Владимирской губернии.

[ 20 ] С 15 ноября по 3 декабря.

[ 21 ] Исходившее от православного священника, это было странное, еретическое наставление.

[ 22 ] 13 декабря.

ГЛАВА VII

ВОЦАРЕНИЕ НИКОЛАЯ II

В последние годы спокойного царствования Александра III курс царизма явственно склонялся к политическим переменам, однако направление это носило преимущественно экономический характер. Витте удалось ввести золотой стандарт, возможность которого так многие из его коллег отрицали. Быстро строились железные дороги, оживлялась торговля, создавались и защищались отечественные отрасли промышленности. Проблемы заработной платы, жилищных условий и гигиены открыто обсуждались, если и не решались на практике; уровень жизни той части крестьян, которая дополняла свои доходы от земли заработком на фабрике, быстро рос, тогда как негодование множества тех, кто не имел иных источников существования, кроме земельного надела, тщетно искало страстного выхода. Литература и журналистика продолжали излучать сдержанное тепло наряду со светом, а ведение международных дел государства служило излюбленной темой для сдержанных выпадов, направленных против государственного уклада. Публицисты — и я сам в то время принадлежал к их братии — использовали любой предлог и всё своё мастерство, приобретённое в трудном искусстве писать убедительно между строк, чтобы сеять семена бунта. И семена эти падале в восприимчивые умы читателей, чтобы прорасти со всей дикостью и яркостью идей Бакунина. Во всём этом не было и попытки самоограничения, внутренней дисциплины или того, что можно было бы назвать консервативным реформированием. Даже монолитность политического организма не принималась в расчет — центробежные силы поощрялись и укреплялись везде и во всякое время, без оглядки на последствия.

Александр III был физически здоровым, нравственно честным, умственно поверхностным человеком, который поступал правильно в меру своего понимания, к несчастью весьма тусклого и зыбкого. Сознавая свои умственные ограничения, он искренне желал заменить собственные интеллектуальные ориентиры самыми дальновидными из тех, что мог отыскать. Но в массе своей он выбирал настолько неудачно, что умственное начало в общественном организме оказалось столь же исковерканным, как и нравственное. Когда по проводам пронеслись вести о его болезни, среди всеобщего волнения и любопытства можно было различить пробуждение человеческой жизни и широких интересов, которые дотоле оставались невысказанными.

Я отправился в Крым, чтобы быть ближе к нему, будучи конфиденциально предупрежден, что его постигла последняя болезнь. Среди моих попутчиков в поезде оказался знаменитый отец Иоанн Кронштадтский — священник, которого неверующие описывали как лицемерного пройдоху, а благочестивые почитали как новозаветного святого. Несмотря на определенные чудачества, он никогда не порывал с православной церковью и даровал ей сомнительную привилегию иметь в своем лоне чудотворца. Я встречался с ним и раньше в частных домах, куда он отправлялся молиться и, по возможности, исцелять. Иногда он объявлял об исцелении, иногда намекал на приближение кончины, но никогда не претендовал на сверхчеловеческие способности. Спрос на него был столь велик, что некая дама-импресарио составляла расписание его визитов за недели вперед, причем предпочтение обычно отдавалось тем, кто делал наибольшие пожертвования на дела благотворительности[ 1 ]. Император питала живую веру в святость священника и пригласил его в Крым. Однако в отношениях между ними не было ничего мистического, подобно тому, как это впоследствии наблюдалось между Николаем II и Филиппом. На одной из железнодорожных станций пассажиры вышли из поезда на обед, и там мое внимание привлекла странная церемония. Иоанн Кронштадтский, сидевший во главе стола в окружении богобоязненных дам, взял свою тарелку с супом, благословил ее, поднял ложку ко рту, вкусил так, будто это было причастие, и передал тарелку соседу. Та благоговейно перекрестилась, проглотила ложку супа и передала сосуд дальше. Когда он дошел до некоего крымского помещика, который был моим хорошим знакомым[ 2 ], тот взял тарелку и передал ее попутчику, не притронувшись к содержимому. В ответ раздался громкий ропот возмущения.

День или два спустя отец Иоанн произнес в Ялте проповедь перед огромной толпой, в числе которой находился и я. Он сказал: «Царь нужен России, Европе, миру. Он — миротворец человечества. Поэтому не бойтесь, что он умрет. На Бога воля, чтобы он жил. Утешьтесь». После этого монарх прожил дней десять или две недели. В следующий раз я слышал проповедь чудотворца после смерти императора, также под открытым небом, и вот что он сказал: «Бог призвал своего славного слугу к Себе, потому что у вас не хватило веры. Если бы вы верили, что он будет жить, когда я возвестил об этом, ваш великий император жил бы и работал среди вас поныне. Маловерные вы люди». По сути же народные массы, сколь бы глубоко ни были они тронуты кончиной своего полумифического вождя, ведшего столь же уединенную жизнь, как мидиец Дейок, отнеслись к этому событию скорее с любопытством к его политическим последствиям, чем с подлинной скорбью.

Незадолго до его кончины в Ялту прибыла принцесса Алиса Гессенская, которой предстояло венчаться с его сыном. Точная дата ее высадки на берег, возможно, не была известна заранее, к ней во всяком случае не готовились. Застигнутые врасплох и не имея в своем распоряжении фрейлин для прислуживания принцессе, придворные чиновники могли выбирать из различных способов выхода из затруднительного положения. Для аморализма мышления, не смягченного даже элементарным чувством приличия, характерно то, что из всех возможных вариантов они выбрали — или, скорее, изобрели — худший. В приступе грубого юмора, который многим может показаться квинтэссенцией двора, страны и декадентской эпохи, князь Ю. отправился в город и пригласил молодых женщин из профессии миссис Уоррен явиться во дворец и прислуживать будущей императрице, пока обычные горничные не освободят их от этих непривычных обязанностей. И именно эти куртизанки встречали, одевали и обслуживали даму, которой впоследствии суждено было оказать столь губительное влияние на нацию, в которую она собиралась войти. Я видел двух из этих доморощенных служанок, наслаждавшихся придворными лакомствами, полученными от князя Ю. и его друзей, и критиковавших устройство дворца. Годы спустя — весной 1913 года — встретив князя за обедом в Петербурге, я напомнил ему об этих экстравагантных выходках его нераскаянных дней, но он все еще получал удовольствие от воспоминаний и задавал мне вопросы, чтобы освежить память.

В целом начало общественной деятельности императорской четы было отмечено тем, что суеверные русские называют зловещими предзнаменованиями — подобно знамениям при начале правления Ричарда II Английского, Людовика XVI и Марии Антуанетты во Франции, — и эти знамения свободно обсуждались повсеместно, толкуясь и молодыми, и старыми от Риги до Астрахани.

В самом начале своего правления молодой царь, в ком, по мнению некоторых знавших его ближе всего людей, напрочь отсутствовало то сострадание к ближним, которое Будда полагал основой всей морали, продемонстрировал поразительную невосприимчивость к человеческому горю. Среди торжеств по случаю его коронации был народный праздник, в ходе которого отчасти возрождался старинный московский обычай. Еда и сладости, носовой платок и эмалированный кубок с императорским гербом жаловались монархами всем подданным, которые являлись в назначенное время. Карусели, театры, балаганы, разнообразные развлечения и оркестры были обеспечены в щедром масштабе. Сотни тысяч крестьян, ремесленников и нищих из ближних и дальних мест стекались в древнюю столицу, чтобы насладиться национальным праздником. К наступлению темноты накануне подходы к огромному Ходынскому полю — месту, выбранному властями, — были заблокированы, и на мили вокруг давление толпы стало чудовищным. Прохладная майская ночь прошла в песнях, криках, шутках и буйных забавах. Сначала повозка за повозкой, груженные провизией, проезжали сквозь плотное скопление народа, вызывая крики, вопли и ура, люди давили и толкали друг друга, расчищая путь; то тут, то там проносился казак или жандарм на лошади, пугая, калеча или убивая кого-то из уставших зевак, ибо с наступлением утра толпа становилась все более плотной и слитной. К рассвету давление у входов сделалось устрашающим, однако жандармы и казаки ухитрялись сдерживать народ примерно до полудня, пока императорская чета не заняла места на трибуне. Военный оркестр заиграл гимн «Боже, Царя храни!» и фрагменты из известной оперы «Жизнь за царя». Пока полмиллиона голосов приветствовали молодого самодержца Святой Руси и его супругу, полиция распахнула входы, устроенные так, чтобы пропускать людей через турникеты поодиночке. Но качающееся и бурлящее человеческое море снесло некоторые заграждения и ворвалось внутрь огороженного пространства, волна ударялась о волну, превращаясь в кровавую пену и брызги среди раздирающих душу воплей, мучительных криков и радостных звуков военной музыки. Вскоре земля была усеяна несколькими тысячами изуродованных тел. Старшим офицерам она показалась полем боя, массам — кромешным адом. Число убитых, раздавленных, затоптанных и задушенных людей, так и не установленное точно, оценивалось по-разному: в три, пять, семь тысяч человек[ 3 ]. Цензор потребовал от меня либо воздержаться от комментариев по поводу «досадного инцидента», либо пересказать официальную версию без каких-либо добавлений. Я не сделал ни того, ни другого.