«Закат России»

В те и более поздние дни, когда образованной молодежи страны необходимо было найти хоть какое-то занятие, власти, начиная с министров в столице и кончая беделами в провинциальных университетах, поощряли подрастающее поколение растрачивать свою избыточную или даже жизненную энергию на пьянство, разврат и сопряженные с ними пороки, поскольку это был самый легкий способ заглушить революционный порыв. Любой вид проступков находил прощение или снисхождение, кроме неблагонадежности по отношению к самодержавию. Политический диссидент, критик и ворчун были беспринципными смутьянами, для которых не было слишком сурового наказания. Когда после Крымской войны российская пресса получила относительную свободу политических мнений, она ограничивалась внешней политикой. Публицистам разрешалось описывать, анализировать и оценивать формы и пороки правления Неаполя, Испании, Британии или Франции, но царизм был священной областью, проникновение в которую было бы святотатством. Это вечное ограничение было одним из источников пагубного влияния, которое внутренние вопросы в конце концов стали оказывать на международные отношения России, что, в свою очередь, формировало внутреннюю политику правительства. Формула этой последней связи, судя по всему, была такова: каждый внешний толчок и сотрясение, вроде неудачной войны, имели своим неизбежным следствием ослабление хватки бюрократии на нации. И действительно, политические уступки различного рода и степени следовали почти сразу же за каждой неудачной военной экспедицией, и впоследствии использовался любой предлог, чтобы взять назад или урезать дарованные таким образом реформы. В этой систоле и диастоле самодержавия и резюмируется история России с начала девятнадцатого века.

К тому времени, когда борьба между старым и новым духом стала смертельной, бюрократия уже рассматривала отсталость народа как непременное условие собственного существования. Во внутренних делах нация была прилагательным, не имевшим иного назначения, кроме как определять существительное, коим являлось государство. Отсюда экономически к русскому народу относились как к производящему богатство механизму, ценность которого измерялась стоимостью его труда за вычетом издержек производства. С крестьянства, на чьих плечах покоилась тяжесть империи, власти выжимали все, что могли, отдавая взамен мало или вообще ничего, и крестьянин точно так же поступал с обрабатываемой им землей: не вкладывая в нее ничего, он выжимал из нее все, что она могла дать. Питая отвращение к интенсивному земледелию, он тем самым грабил землю, истощал ее плодородие, а затем требовал еще. Это было одной из причин криков о нехватке земли — хотя по правде говоря, во второй половине царствования Николая II среднего количества земли, находившегося в распоряжении крестьянина, должно было хватить, если бы ее обрабатывали так, как в Пруссии или Бельгии. Правительство для обслуживания своего государственного долга привыкло экспортировать большие объемы зерна своим иностранным кредиторам, оставляя тем самым отечественного производителя лицом к лицу с дефицитом продовольствия, делавшим голод регулярным, как снег, или, скорее, перманентным, как сибирская язва. Горемычные крестьяне, поставлявшие иностранным народам обильные и дешевые продукты питания, были еще одной гранью той иронии, которая столь часто в России усугубляла страдания и усиливала негодование. Как можно было ожидать от простодушных крестьян, привыкших видеть, как такие беззакония совершаются во имя Бога и царя, подчинения божественным или человеческим законам? Прямые налоги собирались с помощью кнута, а косвенные пополнения казны извлекались через кабак. Ибо обязанность пить водку усердно внушалась земледельцам, а искушение ставилось перед ними хитростью и силой по приказу или с попустительства властей, заявлявших, что они пестуют их. «Удивляет, — восклицал известный писатель, — что народ продолжает даже существовать, когда его так третируют со всех сторон и разоряют» [9]. И тем не менее министр за министром ухитрялись решать загадочную проблему выколачивания из этих неимущих денег, которых у них не было. «Эти люди, — писал другой публицист [10], — едва ли могут называться человеческими существами. Они больше похожи на машины для уплаты налогов, полусознательные создания, воображающие, что они созданы с целью трудиться в безнадежном изнурении». Подобные высказывания напоминают слова Артура Янга о Франции накануне Великой революции, и факты, которые они комментируют, отчасти объясняют, насколько невосприимчивыми оказались русские крестьяне с началом революции к порыву моральной ответственности.

Долгое время самим русским казалось, что надежды на улучшение нет. Я помню, как много лет назад обсуждал этот вопрос с ревностным архиепископом Херсонским и Одесским Никанором. Он скорбно покачал головой и напомнил мне о том, что он публично сказал по очень торжественному случаю несколько недель назад: «В целом положение дел в России превосходно печально. Умы народа ужасно темны, и нет никаких признаков грядущего рассвета». Умственная темнота и нравственная ущербность были постулатами царского государства. Стоило убрать их — и здание неминуемо рухнуло бы. В статье, написанной мной в царствование Александра III об обскурантистской политике Победоносцева, я выдвинул мысль, подтвержденную последующими событиями, о том, что этот государственный деятель прибегнул к самым действенным средствам для достижения своей цели.

Несмотря на апатию и покорность крестьянства, его земельный голод постепенно настраивал его против государства, чья жажда сельскохозяйственной продукции делала его правление деспотичным и безжалостным. Но власти перекладывали народную ненависть с себя на землевладельцев. Массы возлагали свою веру и свою покорность на фикцию, в которую они твердо верили, — будто царь желает пожаловать им всю землю, но этому временно препятствуют, отчасти злонамеренные чиновники, а главным образом помещики. Против последних зародилось гневное чувство среди богобоязненного народа, которое время от времени выплескивалось в виде бунтов и требовало периодических подачек в виде призрачных мер реформирования.

Но в конце концов деморализующее влияние системы управления, которая не заботилась об интересах народа, должно было произвести собственное противоядие. Сначала оно спровоцировало ряд локальных взрывов, которые бюрократия отказывалась истолковывать как предупреждения, а затем породило вулканический выброс огня, пламени и жидкой лавы, превративший государственный организм в кучу зловещих руин. Из них, как теперь надеются, нация однажды восстанет сияющей и с окрепшими для долгого и высокого полета крыльями.

Катастрофа произошла бы еще в прошлом веке, если бы не то обстоятельство, что русский народ оставался неподвижным и каталептичным в своем средневековом русле вследствие изоляции от западной Европы. Хотя они получали из-за рубежа большую часть того, чем дорожили, и не могли предложить ничего культурного взамен, они долгое время оставались вне досягаемости живительных течений, струившихся по континенту от французской стороны Пиренейских гор до гор Трансильвании и даже до бассейна Вислы и равнин Польши. Византийская церковь, не имеющая международного центра, отрезанная от общения с другими христианскими конфессиями и лишенная собственных источников знаний и культуры, громодилась барьером между Востоком и Западом и переплавляла своих адептов до тех пор, пока они не становились восприимчивыми к одурманивающему седативному средству парализующих доктрин. Все, что имело тенденцию разрушать этот барьер, прорывать плотину и впускать поток западной культуры в царизм, приветствовалось интеллигенцией и подавлялось властями как сила на стороне народа против преобладающей системы маскированного рабства. Одним из старейших и наиболее неуловимых проявлений этого было религиозное сектантство. Со временем эти силы стали многочисленными и грозными. Внедрение иностранного капитала в империю графом Витте, а вместе с ним и западных представлений о жизни и труде, несовместимых с традиционным укладом общества; распространение промышленности; формирование плавающего класса рабочих, которые проводили зиму на фабриках, а остальную часть года на земле, — новый слой квалифицированных ремесленников, полностью оторванных от земли, освобожденных от пут, стеснявших крестьянина, и приобщенных к системе организованной самопомощи через кооперацию и самообороны через забастовки — породили новые материальные условия, которым остальные имели тенденцию соответствовать. Прогресс образования, технического и общего, и влияние литературы и журналистики, проливавших мощные лучи прожекторов на отвратительные эпизоды народной жизни, излучали новые идеи об отношениях между правителями и подданными, работодателями и работниками и наполняли людей негодованием против класса, который до тех пор управлял империей. Более того, религиозный дух, оживленный растворяющим критическим началом, породил новые сектантские течения рационалистического и потому иконоборческого характера, которые подорвали благоговение, издавна питаемое простолюдином к своим господам, и расшатали понятие авторитета вообще до степени, немыслимой на Западе. Воинская служба, изобиловавшая прекрасными возможностями для революционной пропаганды, также предоставила подходящую среду для нового духа бунта, постепенно овладевавшего поколением современников Николая II.

[1] Русское название бюрократии или одного из ее чинов.

[2] «Знамения времени», М. Салтыков.

[3] «Письма о провинции», М. Салтыков, стр. 260.

[4] Дальнейшее излагается со слов самого Стогова.

[5] Дело происходило в 1838 году, место действия — Симбирская губерния.

[6] См. «Русские деятели» доктора Т. Шимана.

[7] В Борках.

[8] Министр народного просвещения. В общественной жизни — милейший человек, но полуобразованный сноб, который смотрел на просвещение как на средство привлечения образованных классов на сторону, противостоящую народу, и даже этот взгляд он заимствовал у графа Дмитрия Толстого.

[9] «Вестник Европы», стр. 781–782, октябрь 1890 г.

[10] В «Вестнике Европы», 1890 г.

ГЛАВА V

НЕКОТОРЫЕ ЛИЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Когда я впервые приехал в Россию, либеральное движение, набиравшее силу со смерти Николая I, находилось в самом разгаре и, несмотря на такие неудачи, как реакция, вызванная неудачным покушением на Александра II, заметно приближалось к кульминации. Я соприкасался со многими выдающимися людьми той эпохи, а также с тем типом нигилиста, который описан Тургеневым [1]. В течение тех лет у меня также была масса возможностей изучать русский характер в различных его проявлениях и в различных социальных платах, и, несмотря на его недостатки, некоторые из которых отталкивают, я чувствовал к нему непреодолимую тягу. Очарование, которым он порой обладает, едва ли поддается определению, и тем не менее в лучших своих проявлениях оно безусловно пленительно. Некоторые русские — Владимир Соловьев был тому примером — привносят с собой мистическую и тонкую атмосферу чудесного, которая полностью выбивает будничные заботы из перспективы, кажется, плавит твердые препятствия, сжимает пространство, упраздняет время и наполняет легковесным духом чудотворца. И все же самой сутью этих чар является неподдельная простота.

Одним из первых явлений, поразивших меня своей непривычностью, было привилегированное положение образованных женщин и те безупречные качества, которыми некоторые из них оправдывали и поддерживали его. Их умы были достойны их сердец — истинных источников той естественной религии сочувствия и жалости, которая редко не способна очаровать иностранца. Другой особенностью, привлекшей мое внимание, было политическое деление населения на классы и касты, среди которых в наихудшем положении находились крестьяне и евреи. В Киевской губернии у меня были благоприятные условия для того, чтобы вблизи изучить бесправное положение тех и других.

Одним из явлений, поразивших меня больше всего как характеристика политического режима, было резкое разделение между классами и массами, или, как их тогда называли, между обществом — имея в виду мыслящие и пишущие слои — и народом. Мое первое впечатление было таковым: покоренная раса и ее иноземные господа, причем последние живут за счет первой и дают взамен мало или вообще ничего. Это впечатление усугубилось тем, что я узнал о роли бюрократии, которая вскоре предстала в своем истинном свете — паразитическом. Мелкий чиновник был в некотором роде царьком. Он мог совершать такие сложные подвиги, которые были не под силу императору, и часто был способен защитить виновного, осудить невиновного, увековечить вопиющие злоупотребления и игнорировать повеления царя. Все эти впечатления были результатом пережитого в разное время и в разных местах.

Один из моих первых опытов наглядно показал незавидную участь крестьянства в одной из южных губерний, где они жили значительно лучше, чем на севере. Инцидент произошел близ села Набутов в Киевской губернии, во многих милях от какого-либо города. В воскресенье после полудня я в одиночестве бродил по степи, то отдыхая, то заглядывая в книгу, как вдруг заметил, что по пятам за мной идет группа полупьяных крестьян. Они угрожающе кричали, называли меня турецким шпионом и приказывали остановиться. Однако вместо того, чтобы подчиниться, я быстро направился к реке, отделявшей меня от далекой усадьбы, где я жил, но, не найдя лодки, чтобы переправиться на другой берег, сдался крестьянам, число которых значительно возросло, а враждебность уже не маскировалась. Они обвинили меня в том, что я турецкий шпион, и некоторые из них хотели утопить или повесить меня без дальнейших разговоров. И я полагаю, что они сделали бы это на месте, если бы не предостережение одного человека, который утверждал, что видел меня раньше, знает, что я англичанин, и что никому из них не избежать сурового наказания, если они мне навредят. Тогда они вывернули мои карманы, забрали все бывшие у меня деньги — около пятидесяти рублей — и с величайшим нежеланием позволили мне отправить гонца к хозяину дома, где я останавливался. Спустя пару часов я наконец был освобожден, но крестьяне потратили мои деньги и не смогли или не захотели их вернуть. Двумя днями позже сельский староста нанес мне визит, принес свои извинения и сообщил, что трое крестьян были сурово выпороты по его приказу и в его присутствии, и он хотел бы узнать, не желаю ли я подвергнуть тому же наказанию кого-нибудь еще. Если так, он назначит время по моему удобству, чтобы я мог понаблюдать за казнью, если захочу. Я стал увещевать его, говорил, что не одобряю порку, и рассуждал с ним о человеческом достоинстве, но он лишь заметил, что мужик, которого никогда не пороли, ни на что не годен.

В следующем году я учился в Санкт-Петербургском университете на восточных языках и имел счастливую возможность встретиться с выдающимися людьми всех классов и партий, включая писателей-романистов Достоевского, Гончарова и Лескова.[2] Однажды после полудня, в перерыве между двумя отделениями модных концертов под открытым небом, которые ежедневно давались в Павловске близ Царского Села и на которых присутствовало несколько великих князей, а также множество придворных сановников и министров, я находился в группе, в центре которой был министр внутренних дел,[3] когда подошел мой знакомый, граф А., отвел министра в сторону и в моем присутствии пожаловался на несговорчивый характер своего племянника, которому я давал уроки. «Короче говоря, — заключил он, — он повеса и того и гляди станет преступником, а я ничего не могу с ним поделать. Он занимает деньги у слуг, тратит их в заведениях дурной славы, пьет, играет в азартные игры и не поддается никаким доводам, и я хочу, чтобы вы мне помогли».

— С удовольствием, — ответил министр. — Только скажите мне, в какой форме вы желаете получить помощь. Я могу запереть вашего племянника, если это отвечает вашим пожеланиям, но полагаю, что тюремного заключения вы хотите избежать. Если так, я могу отправить его в ссылку в Архангельск, или на Кавказ, или в Среднюю Азию».

— В Среднюю Азию! То что надо. Отправьте его туда. Но как он будет жить?

— О, я определю его в армию в Ташкенте, а его непосредственный начальник сделает все остальное. Уж он-то вселит страх Божий в его душу и позаботится о том, чтобы его тело было накормлено и одето, за это я ручаюсь. Итак, послезавтра в девять утра за ним придет жандарм, и вам больше не придется беспокоиться».

Дядя выразил благодарность, и разговор принял другой оборот. Два дня спустя блудный юноша был должным образом переведен в Ташкент, и больше я о нем ничего не слышал. Я заговорил об этом позже, когда узнал министра лучше, и спросил его, действительно ли закон наделял его полномочиями, к которым он прибег. Он ответил утвердительно, процитировал статью закона и заметил, что из-за свода законов и огромных дискреционных полномочий, предоставленных министрам для расправы с лицами в административном порядке, свобода подданного гарантировалась в России не лучше, чем во Франции Людовика XIV, когда lettres de cachet открывали Бастилию для стольких представителей аристократии. Он добавил, что ни он, ни, насколько ему было известно, его коллеги не стали бы использовать эту власть, предварительно не убедив свою совесть в том, что они не являются орудием личной ненависти или несправедливости.

У меня мало сомнений в том, что г-н Тимашев был добросовестным чиновником в русском смысле этого слова, как и недавно подавший в отставку министр юстиции граф Пален. Но тем не менее система, которую они представляли, тяжелым грузом давила на нацию. До меня то и дело доходили сведения о вопиющих несправедливостях, вершимых провинциальными органами центральной власти. В университете шпионаж и его побочные продукты были заурядными явлениями. Однако справедливости ради следует отметить, что министры, к которым у меня был доступ, всегда были готовы выслушать любую апелляцию в защиту жертв, если она основывалась на фактах. Однажды, когда «либералы», как тогда эвфемистически называли революционных студентов, подвергались жестоким преследованиям со стороны полиции, большинство членов кружка, с которым я часто общался, были арестованы один за другим. Поскольку моя визитная карточка была найдена у одного из обвиняемых, его засыпали расспросами о моих взглядах и действиях, и друзья предупредили меня, чтобы я готовился к аресту. Но произошло неожиданное. Однажды утром профессора и студенты были потрясены, узнав, что один из самых перспективных студентов университета исчез, причем никто не знал как. Алексейенко — таково было его имя — никогда ни у кого из нас не вызывал подозрений. Судя по всему, и насколько нам было известно, ему был свойствен скорее академический склад ума, чем безмерное революционное рвение во благо ближних. Он регулярно посещал лекции на математическом факультете и успешно занимался там своими специальными дисциплинами. Он учился на четвертом, последнем курсе, и профессора гордились им. И тем не менее он был увезен столь загадочно, что прошло несколько дней, прежде чем мы узнали, что он был похищен полицией на улице при возвращении домой после полуночи. Поскольку было известно, что я лично знаком с министром внутренних дел, коллега и друг, ставший впоследствии одним из столпов самодержавия, попросил меня обратиться к нему с просьбой об освобождении заключенного, и я принял эту миссию. Однако на этот раз мне не удалось увидеться с самим Тимашевым, но я передал послание его зятю, который вскоре принес мне такой ответ: «Министр ничего не знает об аресте. Дайте ему подробности, и если Алексейенко так невиновен, как вы утверждаете, он будет возвращен домой и к своим занятиям». Студенты, которым я сообщил эту весть, были в восторге. Несколько дней спустя пришло еще одно послание от Тимашева с призывом продолжить дело и сообщить ему результат. Меня позабавила мысль о том, что всемогущий министр обращается к простому студенту за информацией об официальных действиях. Но след заключенного пропал. Наконец, одно из университетских писем дошло контрабандой до его друга и гласило, что его перевозили из тюрьмы в тюрьму и что в момент написания он находился в тюрьме X в западной Сибири. Я сообщил эту информацию министру, который действительно выполнил свое обещание и начал расследование фактов, но с каким результатом — я так и не узнал. Больше я ничего не слышал об Алексейенко.

Хотя поначалу вещи в царизме привлекали мое внимание скорее в силу новизны производимых ими впечатлений, чем пропорционально их удельному весу, я на каждом шагу ощущал последствия давней изоляции России от западных влияний и был поражен полной культурной разобщенностью классов в Империи. Что касается низов, то весь их ментальный склад казался отличным от склада «интеллигентов». В то время купцы образовывали почти замкнутую корпорацию со своими священными традициями, признанными обычаями, классовой ревностью и даже выдающимся литературным выразителем в лице драматурга Островского, оставившего полную и реалистичную картину их повседневной жизни, находившейся тогда накануне своей трансформации. Белое духовенство также оставалось кастой, самый язык которой был окрашен в средневековые тона, а главными источниками подготовки служили духовные школы и семинарии, где обучение носило поверхностный и богословский характер. Но самыми изолированными и своеобразными из всех были крестьяне. Пока они были крепостными, у них был совет помещика, что шло на пользу, когда тот был просвещен и благожелателен, но после их освобождения деревни были провозглашены независимыми и «самоуправляющимися» и закрытыми для всех внешних влияний. Отныне голосовать на сельском сходе мог только крестьянин. Представители высших и более осведомленных классов, такие как помещик, сельский священник, врач, даже если они прожили в деревне много лет, не имели права принимать участие в устройстве ее дел. Их моральное влияние строго исключалось, и невежественные земледельцы становились подопечными и добычей собственных более хитрых и беспринципных членов, которые безнаказанно занимались хищениями, обманом и совершали всякого рода безобразия. Ибо мир в те дни обладал властью ссылать любого из своих членов в Сибирь без суда и следствия и без предъявления ему каких-либо законных обвинений, и ловкому макиавеллистски настроенному старосте стоило лишь снабдить односельчан обильными дозами водки, чтобы заставить их вынести любое указное решение, входящее в их компетенцию. Этот тип людей обычно называли кулаком, что символизировало его полное равнодушие к жалости и состраданию. И изо всех человеческих монстров, встреченных мной в моих путешествиях, я не могу припомнить никого столь злобного и одиозного, как русский кулак. В революционных ужасах 1905 и 1917 годов он был главной движущей силой — сущим дьяволом.

В университете я оказался в контакте с апостолами революции, которые рассуждали так, будто общество представляет собой массу глины, способную принимать любую форму по воле социального гончара. Историю они презирали, не зная ее, а теорию эволюции трактовали как бестелесную фантазию псевдонаучного ума. Вопиющее невежество, укоренившиеся предрассудки и неспособность смотреть в лицо неблагоприятным фактам были характеристиками лидеров движения в университете. Я помню одного в особенности, который откровенно признавался, что никогда не открывал книги и не посещал лекции, а просто жил ради грядущей революции и за ее счет. Этот типичный юноша, пришедший в университет из духовной семинарии, не имел определенного места жительства, почти всегда носил с собой запрещенные листовки, прокламации и газеты, спрятанные внутри своей скудной одежды, однако имел счастье всегда оказываться арестованным тогда, когда у него случалось не быть при себе этих компрометирующих улик. Время от времени мы собирались для обсуждения общих принципов — я не был членом ближнего круга, — чтобы сформулировать идеалы нации и проанализировать средства, предлагаемые для их достижения. Затем зачитывались письма от пылких душ, которые посвятили свою жизнь народу, жили среди них в изоляции и лишениях и воображали, что способны постичь идеи и угадать подлинные настроения крестьянина. Некоторые из этих людей, которых всегда сопровождали и подстегивали решительные, самоотверженные и восторженные молодые женщины, были бледными отражениями тургеневского Рудина, но не один из них поддавался искушению, поворачивался против товарищей и выдавал их властям. Многие со временем остепенились и стали уважаемыми бюрократами. Естественно, я восхищался пылом и самоотверженностью меньшинства, поборников народного дела, которые пробуждали в мужчинах и женщинах осознание огромного потенциала их нации и человеческого рода, и некоторое время я принимал их определение целей России за правильное.

Но постепенно до меня, а также до моего близкого друга, будущего столпа панславизма и самодержавия, дошло, что, что бы ни думали о социальных и политических теориях революционеров, они неизменно ошибались в своих фактах и прогнозах. Так, их ожидания относительно отношения крестьян к правительству неизменно опровергались событиями. Чернышевский, например, чьи труды мы тайком читал и горячо обсуждал, поставил на карту свою репутацию, а также судьбу своего проекта на постулат о том, что крестьяне не примут освобождение в том виде, в каком его предложил Александр II, а поднимутся с оружием в руках и свергнут правительство. Далее он верил, что их спокойная покорность носит лишь временный характер, и что в течение двух лет долгожданный бунт потрясет Империю. Все ожидания и большинство предположений Бакунина и Герцена также рассеялись при соприкосновении с реальностью, а русское крестьянин остался непроницаемым Сфинксом, каким был и прежде. Никто тогда, да и в течение сорока последующих лет, не мог выразить словами идеалы народа — и даже если бы они их угадали, никакой апостол, никакой идеалист не смог бы использовать их для того, чтобы вызвать энтузиазм и породить движущую силу для революции. Основой собственных планов крестьянина на благополучие является то, что дипломаты назвали бы «здоровым, крепким эгоизмом», а его излюбленным методом — экспроприация. Картина земледельца, которую обычно рисовала «интеллигенция», была проекцией поэтического мозга, синтезом качеств, достаточных для основателей утопии нового времени. Одним словом, так называемые лидеры нации не имели ни малейшего представления о мировоззрении, инстинктах или стремлениях нации.

Оглядываясь на их слова и поступки, я могу утверждать, что они создали воображаемую нацию по своему вкусу и трудились рывками и при помощи негодных орудий ради ее блага. И с тех пор и по сей день пропасть между ними так и не была преодолена.

Неудачная революция 1905–1906 годов, неспособность конституционных партий вбить тот адамантовый клинашек, который поражение бюрократии от японцев вбило в государственный каркас, и, наконец, невежество кадетов[4] в отношении движения, вылившегося в мартовский взрыв 1917 года, их беспомощность перед лицом обстоятельств, которые при правильном обращении сохранили бы Империю на какое-то время в целости и поместили бы ее социальное и политическое устройство в их собственные руки, но которые, будучи испорчены, открыли шлюзы для потоков анархии — все это является наглядными уроками трудности правильного истолкования духовных и материальных потребностей и чаяний русского народа. Эти требования и стремления, по моему мнению, во многом обусловлены уже перечисленными историческими факторами и, в особенности, оцепенелым влиянием вековой культурной изоляции. В структуре крестьянина кроется густой пласт первобытной дикости, находящийся совсем недалеко от поверхности и сильно отделяющий его не только от западных народов, но и от интеллигенции его собственной расы, какой она предстает в своих публичных словах и поступках. Возмутительное поведение солдат и крестьян по отношению к собственной плоти и крови во время национального белой горячки после марта 1917 года, которую даже революционная история слишком стыдлива, чтобы фиксировать, служит неопровержимым доказательством того прискорбного факта, что основная масса русского народа все еще находится на той примитивной стадии, когда самоуправление, даже в разбавленном виде, в котором оно даруется некоторым континентальным нациям, принесет скорее вред, чем пользу. Образование и тщательное воспитание со временем подготовят народ к все более широкому участию в управлении своими делами, но тем временем его глашатаи и доверенные лица разрывают политический организм в клочья. При мудром и сильном правительстве крестьяне становятся подобны глине в руках гончара — пластичность является одной из черт их расы, общих у них со всем их народом. Но отнимите побудительную силу, и они превращаются в человеческое безумие. Северный славянин — это сплав противоречий: он способен на колоссальные усилия в течение короткого времени, но неспособен настойчиво поддерживать умеренное усилие до тех пор, пока цель не будет достигнута.

Некоторые из типов подрастающего поколения, с которыми я сталкивался в университете, испытали бы изобретательность самого опытного психолога и искусили бы такого литературного портретиста, как Бальзак. Проходившая перед моими глазами череда их лиц держала мой ум в постоянном активном поиске ярлыков, и порой я не находил ни одного подходящего. В частности, я помню следующий случай, характерный для многого. Я попросил одного профессора почитать со мной книгу Бытия на иврите и поделиться со мной своим специальным знанием этого предмета. Он согласился при условии, что я найду еще трех студентов, желающих присоединиться ко мне, и что он сможет читать лекции каждый понедельник в девять утра у себя на квартире. Час этот отпугивал многих, учитывая, что стояла самая середина зимы, но мне удалось уговорить двух студентов присоединиться к занятиям. Однако найти третьего казалось невозможным. Наконец я стал умолять одного из наших товарищей, красивого, высокого, ладно скроенного юношу, который изучал китайский и монгольский языки и, в отличие от многих других, был состоятелен, доволен жизнью и чурался политики. Но когда он узнал время лекции и место, которое находилось очень далеко от улицы, где располагались его собственные комнаты, он категорически отказался присоединяться к группе. И все мои уговоры были напрасны. Каким-то образом я вскользь упомянул, что это будет лишь раз в неделю, каждый понедельник утром, и он тут же воскликнул: «О, понедельник утро? Да, конечно, я могу прийти. Нет ничего проще. Видите ли, каждое воскресенье я провожу ночь в доме — веселья в двух шагах от квартиры профессора, и встаю около восьми или половины девятого, так что могу быть у него без всяких усилий к девяти. Я сделаю вам одолжение». Соответственно, он тоже пришел — прямо из увеселительного заведения — и мы провели нашу лекцию по Бытию. Однажды он опоздал, и профессор вследствие какой-то нашей шутливой аллюзии, смысл которой прошел мимо него, задал прямой вопрос и выпытал у нас секрет, а узнав о мотивов, побудивших его четвертого студента посещать его лекции по Бытию, от души рассмеялся.

Факультет восточных языков был наименее политизированной частью университета. Его студенты держались в стороне от революционных собраний и либо упорно трудились, либо наслаждались жизнью вовсю. Наш друг по утренним лекциям понедельника, паля свечу с обоих концов, а также с середины, быстро растаял и был похоронен в течение года.

С бюрократией и ее работой я познакомился под руководством нескольких ее одаренных представителей: один из них, знаменитый Тертий Филиппов, государственный контролер, привел меня в свое ведомство, дал мне там пост и приобщил к психологии чиновника; другой — Василий Григорьев, профессор восточных языков и главный начальник Департамента цензуры; а также менее возвышенный, но более одаренный цензор, который воевал в Крыму и был одним из самых одаренных, типичных, отчаянных, обаятельных русских людей и одним из самых убедительных нигилистов, каких я когда-либо встречал. С. К. был свидетелем полного краха бюрократической военной машины при Николае I и созерцал те страдания, которые она причиняла солдатам, чье геройство, не оцененное по достоинству и не вознагражденное, было беспримерным. Он наблюдал за успехами революционной пропаганды в армии, среди русских солдат, в Болгарии и Варшаве; и в качестве цензора он постоянно читал революционные листовки, манифесты, газеты и книги, обсуждая их с едва прикрытым сочувствием. Он снабжал меня запрещенными сочинениями Добролюбова, Чернышевского, Герцена и других и постепенно наполнял меня жалостью к жертвам самодержавного Молоха и отвращением к идолу и его жрецам. В умозрительных вопросах для предприимчивости С. К. не было границ: он ставил под сомнение самые священные институты, атаковал коренные догматы христианства или саму мораль выживания в этом мире нищеты и убожества, но обязанности цензора он выполнял исправно, с широтой взглядов, которой недоставало его коллегам, и всегда строго в соответствии с буквой закона. Он был одновременно и успешнейшим апостолом нигилизма, и одним из самых эффективных слуг государства.

В те дни я часто бывал во дворце в Царском Селе в сопровождении члена семьи, которая в то время жила в тесной дружбе с семьей наследника престола, впоследствии Александра III. Царевич и его супруга время от времени заезжали на виллу, где проживал глава семьи, и именно там я впервые увидел его и заговорил с ним. Когда С. К. услышал о моих визитах во дворец, он воскликнул: «Хорошо присмотритесь к детям царевича Александра Александровича. Ни один из них никогда не взойдет на престол. Запомните мои слова. Кажется, я знаю свою страну». Я записал его предсказание, которое не оправдалось, но было очень близко к истине. Я наблюдал за детьми царевича и размышлял про себя об их будущем. В частности, я наводил справки о характере и умственном багаже того, кого впоследствии видел коронованным как Николай II. Так случилось, что я присутствовал на каждом крупном событии его жизни вплоть до самого начала войны.

Отголоски подземной кузни, где готовились сейсмические взрывы, периодически доносились до нас в стенах университета, и не раз я организовывал тайное собрание (сходку) в аудитории факультета восточных языков, которая, будучи несколько удалена от главных лекционных залов, вряд ли подверглась бы вторжению властей. Там мы слушали многословные дебаты о долге патриотов отказаться от своих личных жизненных планов, осесть среди крестьян и рабочих и выполнять функцию закваски, чтобы поднять их до революционного накала;[5] об относительных достоинствах социального и политического переворота; об отделении рабочего класса от интеллигенции; и о той роли, которую должен играть террор в грядущем очищении русского мира. Мой друг студент Б. и я никогда не вступали ни в какие тайные общества, но мы слушали общие дискуссии с интересом большим, чем просто праздное любопытство, и никогда не колебались между политическими переменами и социальным крахом, проповедуемым бескомпромиссными пионерами, цитировавшими Бакунина. С. К., с другой стороны, неизменно бескомпромиссный в теории, благоволил программе Бакунина и часто цитировал эти слова мастера: «Давайте верить в вечный дух, который разрушает и уничтожает только потому, что он является непостижимым и творческим источником всей жизни. Стремление к разрушению в то же время является творческим стремлением». Среди экстремистской части партии, известной как «Народная воля», это учение было усвоено и при возможности применено на практике с далеко идущими последствиями. Семена, посеянные в те дни, принесли плоды, которые мы увидели в 1905–1906 и в 1917 годах.

Первая попытка терроризма, происшедшая во время моего пребывания в стране, была предпринята Верой Засулич, которая, не принадлежа ни к какой партии, по собственной инициативе проехала весь путь от Волги до столицы, выстрелила в градоначальника Санкт-Петербурга генерала Трепова и тяжело ранила его потому, что, согласно опубликованным в ежедневной газете заявлениям, он приказал выпороть политического заключенного. Этот дерзкий поступок вызвал волну удовлетворения по всей стране. Девушка предстала за это преступление перед судом присяжных и была оправдана, после чего волнение накалилось до предела. Власти приказали немедленно ее реарестовать, но ее след простыл. Министр юстиции, добросовестный немцев граф Пален, был вынужден подать в отставку. Полиция арестовывала толпы людей, многие были сосланы в Сибирь без суда, и террор сверху породил террор снизу. Я хорошо помню тот августовский день, когда Степняк зарезал Мезенцева в Санкт-Петербурге, и раскрасневшиеся щеки и пылающие глаза С. К., который поспешил ко мне со всеми подробностями наготове и уверял меня, что это лишь увертюра. В действительности сам царь был следующей мишенью террористов, а студенты — его несостоявшимися убийцами. В императора с умеренного расстояния было выпущено пять пуль из револьвера, но час Александра еще не пробил. Покушение не было неожиданным. Революционеры официально приговорили монарха к смерти, известили его об этом приговоре и добавили, что его единственная надежда на спасение состоит в даровании стране конституционного строя. Этот шаг свидетельствовал об изменении программы. Вместо социальной теперь требовалась политическая реновция. Террористы, до того работавшие исключительно на социальный взрыв, заручились поддержкой либералов, требовавших установления конституционной монархии, приняв их цели. Либералы засвидетельствовали свое примирение бесплодной попыткой склонить правительство заменить смертную казнь для неудавшегося цареубийцы ссылкой в Сибирь.

Для победы в борьбе, которая развернулась теперь, тайная полиция «Третьего отделения» полагалась на своих шпионов, провокаторов и на свое право наказывать недовольных в административном порядке. Но заговорщики были бесстрашны и находчивы в своих планах покушения на жизнь монарха, которые, хотя их постоянно пресекали, возобновлялись с неутомимым пылом. Раз за разом случайное открытие, забытая предосторожность, каприз судьбы спасали императора — всегда какая-то непредвиденная случайность, — которого убеждали в том, что грозящая ему опасность носила лишь мнимый характер. Но когда однажды вечером квартира под его столовой в Зимнем дворце была разнесена в щепки как раз в тот момент, когда он должен был сидеть за столом, если бы его неожиданно не задержали, он пришел к убеждению, что единственный способ обеспечить свою безопасность и спастись от врагов — это прислушаться к их требованиям и посмотреть, как далеко он может благоразумно зайти в их удовлетворении. Этот вывод обозначил поворотный пункт в его политике. Он повысил генерал-губернатора Харькова Лорис-Меликова до председателя комитета по управлению внутренними делами, наделил его почти диктаторскими полномочиями и приказал разработать проект далеко идущей реформы. К сожалению, это благое решение было неизвестно террористам, которые воображали, что внешнее изменение означает лишь усиление принуждения.

Лорис-Меликов был благонамерен и вполне осведомлен, но революционная партия не видела причин доверять ему. Было даже предпринято раннее и поспешное покушение на его жизнь. Я, живший в дружеских отношениях с ведущими армянами Петербурга — Деляновым, Эсоффами, Паткановым и др., узнавал многое из того, что происходило за стенами и дверями. С другой стороны, по высказываниям профессора Градовского, о котором говорили как о секретере Меликова, я мог оценить подозрения либеральной партии, а С. К. в общих чертах предупреждал меня, что вокруг царя, по-видимому, плетется широкая сеть террористов, в петли которой он, вероятно, попадет.

Замысел Лорис-Меликова был деловым, а способ его выполнения — тактичным. С одной стороны, он не хотел пугать императора далеко идущим проектом, обрушенным на него без предупреждения, а с другой — нельзя было допустить преждевременной утечки ни сути, ни деталей его умеренного плана, чтобы реакционная пресса во главе с грозным Катковым не организовала национальную оппозицию. Виртуальный диктатор имел в виду расширение полномочий земств, наделение их правом сотрудничать друг с другом по всей Империи и тем самым дать им возможность создать разумное представительное собрание. Посторонним наблюдателям, свободным от предвзятости, это казалось правильным шагом в создавшейся ситуации. Признаюсь, что мои собственные мысли тогда еще не устоялись, отчасти потому, что я не был уверен в данных, а отчасти потому, что я читал сочинения Каткова, которого знал лично. Мне также выпало счастье иногда слушать диатрибы Достоевского и просматривать его скучную периодику, а С. К. не уставал повторять мне, что от короны нельзя ожидать ничего, кроме указов о ссылке в Сибирь, а от революционеров — ничего, кроме мученичества одних и предательства других. Ясно было одно: социальный переворот поставил бы под угрозу само существование Империи. Максимум, что допускал культурный уровень нации, — это умеренные политические перемены.

Между тем оба противника шли своими путями: террористы замышляли гибель царя, а царь решил уступить то, чего требовали террористы, и даже помыслить о ее логическом продолжении — подлинном парламенте. Наконец Лорис-Меликов завершил свой проект и заручился согласием императора примерно в то время, когда заговорщики нанесли последние штрихи к своему плану. В субботу, 12 марта 1881 года, я прогуливался по Невскому проспекту со своим профессором армянского языка Патканяном, и мы собирались пересечь Морскую улицу, ведущую к дворцу, как вдруг полиция остановила нас, чтобы дать проехать императорским саням. С близкого расстояния мы поклонились Александру II. Он механически ответил на приветствие, выглядя задумчивым и уставшим, проскользнув тенью перед нашими глазами. — Мне не хотелось бы оказаться в шкуре этого человека сегодня, — прошептал мне профессор Патканян, когда мы отошли на расстояние, недоступное для слуха полиции. — Почему именно сегодня? — спросил я. — Разве вы не знаете, — ответил он, — что Лорис-Меликов очень беспокоится о безопасности царя? Они обнаружили новый заговор, на этот раз грозное дело, и арестовали главных заговорщиков. Но остальные все еще на свободе и могут осуществить свой план, если Лорис его не сорвет. Он тем более тревожится, что император отказывается подчиняться разумным мерам предосторожности. Он умолял его посидеть дома несколько дней, но царь безрассуден. Лорис обеспокоен».

На следующий день я оказался в заминированном доме[6], который взлетел бы на воздух, если бы царь, только что подписавший и утвердивший желанную реформу, проехал по Невскому. Но вместо этого он поехал по Мойке. Я добрался до рокового места через несколько минут после того, как бомбы взорвались, жертвы пали, а умирающий царь был увезен в Зимний дворец. Я видел кровь на снегу и толпы старух, макавших в нее платки или одежду и благоговейно осенявших себя крестным знамением. Час или два спустя я стоял перед дворцом посреди плотной толпы, ожидавшей появления монарха, так как считалось, что он избежал гибели невредимым или отделался легким ранением. И тогда мне представилась еще одна возможность наблюдать истинный характер крестьянина, проявившийся при временном освобождении от внешних ограничений. Когда я стоял тем памятным днем среди толпы на снегу, устремив глаза на балкон, с которого монарх в исключительных случаях приветствовал народ или обращался к нему, рядом со мной находились два студента, которые разговаривали в тоне, выдававшем равнодушие, черствость или удовлетворение. Время от времени они разражались смехом. Я не мог расслышать, о чем они говорили, но заметил, что тот, что стоял ближе ко мне, был особенно весел и беззабочен. Вдруг я услышал резкий голос дворника[7], кричавшего: «Ты что себе позволяешь?», за которым последовал приглушенный ответ одного из студентов, а затем хор все нараставших и нараставших сердитых голосов вокруг парочки. Резкий толчок мимо меня, где стояли студенты, сутолока, какие-то циничные восклицания, а затем череда ужасных воплей, от которых стыла кровь, — вот и все зрелища и звуки, дошедшие до меня от отвратительной трагедии, разыгравшейся почти рядом со мной. Двух студентов схватили сначала за уши, которые оторвали, а затем разорвали на куски. С тяжелым сердцем я вернулся домой и узнал, что ожидается кровавая баня, так как дворники и другие крестьяне объявили о своем намерении убить каждого прилично одетого человека в столице. Это было моим первым проникновением в то, что подразумевается под стихийной свирепостью народа. Я начал понимать, насколько внешние ограничения необходимы для хорошего, нет, человеческого поведения этих темных масс. Ни учения Христа, ни инстинкты человечности не были привиты им их лидерами. Народ веками видел грабежи, убийства, короче говоря, все виды преступлений — политические, частные и совершенно беспричинные бесчинства, совершаемые во имя Бога, царя и отечества их собственными образованными и духовными наставниками. Стоит ли удивляться тому, что, когда им выпадала возможность в свою очередь грабить, жечь, пытать и убивать, они пользовались ею сполна и безжалостно?

Как только смерть императора стала известна, Петербург погрузился в состояние хаотичной путаницы. Город был окружен военным кордоном. Противоречащие друг другу меры разрабатывались, обсуждались, принимались и отменялись. Мозги правителей казались парализованными. Но один чиновник оставался столь же хладнокровным и отрешенным, будто ничего не произошло. Этим человеком с выдержкой и находчивостью был Плеве, прокурор, которому вскоре суждено было стать директором Департамента полиции, затем диктатором России и орудием Судьбы в ее падении. Тысячи языков анафематствовали цареубийц и обсуждали изощренные меры общественной безопасности. Студентов жестоко избивали на улицах городов, а кабатчика, принятого за студента, забили до смерти на моих глазах. Из шума и гама четко оформились и предстали перед новым императором две альтернативные политики — осуществление плана его отца или новая полора «твердого правления», и он без колебаний объявил о своем предпочтении первого.

Многие из выдающихся людей, с которыми я чаще всего встречался в те дни — Катков, Победоносцев, Филиппов, митрополит Санкт-Петербургский, Делянов, Комаров, — встали на сторону самодержавия и проповедовали крестовый поход против проекта реформ, который император предлагал осуществить. Пораженный их позицией, он сначала представил его своим министрам, чтобы услышать из их уст, каких результатов они от него ждут. Большинство тепло высказалось за него, и, как ни странно, великий князь Владимир был одним из самых убежденных его ораторов. Я был лично знаком с большинством остальных,[8] но почти половина голосов оказалась на противоположной стороне.

Лидер несогласных, знаменитый К. Победоносцев, чьи бескорыстные раздумья над бездонными пучинами человеческой природы производили на императора сильное впечатление, стоил целой армии. Мне выпала честь встречаться с этим замечательным человеком снова и снова в те исторические дни и позже. После Совета министров[9], на котором обсуждался проект реформ Лорис-Меликова, я слушал его по этому поводу и внимательно наблюдал за ним во время разговора. Ибо он выглядел как одержимый. Глаза его были дикими, а голос глухим, вроде того, скажем, каким Самуил поднялся из мертвых. Одна такая сцена особенно глубоко врезалась в мою память. Он обрушивался с нападками на Лорис-Меликова, утверждая, что результатом его проекта станет передача Империи и ее судеб в руки негодяев, убивших ее защитника и царя, и алчущих уничтожить любые преграды и сдерживающие начала, божественные и человеческие. И, сжимая голову руками, он то и дело восклицал: «Они безумны, сущие безумцы». Присутствовавший при этом Виссарион Комаров заметил: «Ваш долг — оградить вашего августейшего ученика от их безумия». — «Ах, если бы только император слушал меня!» — «Вы сомневаетесь в этом?» — «Я ни в чем не уверен. Решение за ним. Он выслушал мои взгляды, а также взгляды Милютина и компании. И он колеблется между двумя путями. Сначала он казался готовым утвердить зловещий план, но, к счастью, отложил его исполнение. И теперь мы все еще можем надеяться, но только надеяться». Затем, обращаясь к Комарову, редактору старейшей газеты в Петербурге, и ко мне, в то время одному из ее передовиков, он сказал: «Пресса несет большую ответственность и должна многое исправить. Вы должны приняться за дело и помочь нам. Терять время нельзя». Пресса уже энергично принялась за дело, а в случае с московским громовержцем Катковым — с яростью. Интриги умножались и велись реакционерами в глубокой тайне. Либеральные министры были вялы и самодовольны, полагаясь на одобрение царем реформы, выраженное после смерти его отца и сопровождавшееся его обещанием осуществить ее. Они говорили, что после этого он не отступится от своего слова. Они также думали, что ему нужно время, чтобы привыкнуть к уступке. И они ждали. Остальные работали.

Пока царь колебался между двумя путями, Судьба в своем ироничном ключе сыграла шутку, которая, вероятно, и склонила чашу весов. Реформа, на которую действительно дал согласие Александр II, была, как мы видели, сорвана теми самыми людьми, которые жертвовали ради ее достижения деньгами, свободой, жизнью, — революционерами. И вот теперь снова, как раз тогда, когда она уже должна была быть подтверждена, когда она фактически была подтверждена в письменном виде царем[10] и министрами, те же самые революционеры через свой исполнительный комитет направили ему пространное, высокомерное и полное рассуждений письмо[11], приписывая себе заслугу убийства его отца, но предполагая, что сын взглянет на вещи их глазами и уступит вульгарным угрозам то, в чем, как им казалось, было отказано разуму. Они завершили свое послание требованием учреждения представительного органа, избираемого путем свободных всеобщих выборов, а до окончания голосования — свободы печати, слова и собраний. Я получил экземпляр этого любопытного документа от С. К., заметившего, что его действие на императора будет подобно действию красной тряпки на быка на арене. «Теперь о конституции не может быть и речи, — добавил он. — Исполнительный комитет революционной партии состоит из круглых дураков».

Ходившие в те смутные дни бурные слухи приписывали знаменитому генералу Скобелеву внезапный диктаторский порыв, которому он, как говорили, давал безудержную волю, пока случай или чей-то умысел не убрали его со сцены. Несомненно было то, что он крайне недоволен тем курсом, который принимала политика, и было известно, что он надуто отказался от поста, предложенного ему Лорис-Меликовым. Я, будучи тогда одним из представителей антигерманской тенденции в российской прессе, а также общаясь с офицером, бывшим близким другом и собутыльником Скобелева, прекрасно знал об этом. Согласно ходившему невероятному рассказу, он вынашивал план выступить во главе преданных войск, окружить Зимний дворец, арестовать царя и провозгласить конституцию. Чтобы лучше осуществить этот замысел, он посвятил в свои планы графа Николая Игнатьева, бывшего посла в России, и Игнатьев сначала обратился по этому поводу к Меликову, но, не встретив с той стороны никакой поддержки и опасаясь быть скомпрометированным, донес на заговор царю. Таков был слух. Но проект настолько не соответствовал всем обстоятельствам, что при отсутствии веских доказательств, которых нет, я воздерживаюсь приписывать его такому человеку, как Скобелев. Ибо, хотя он и был амбициозен, он также отличался проницательностью, имел все шансы потерять все в случае вероятного провала заговора и мало или ничего не приобрел бы от его успеха, который был сомнителен. Его внезапная смерть, приписываемая отравлению, приводилась в качестве подтверждающего обстоятельства, но жизнь Скобелева — жизнь, подобная жизни моего сокурсника по лекциям о Бытии — объясняет его смерть столь же удовлетворительно, как и предположение, что он пал от руки члена Священной дружины.[12]

Почти два месяца прошли в сомнениях и колебаниях, прежде чем новый царь определился с тем, какой курс взять. В конце концов Победоносцев склонил его на сторону самодержавия и получил приказ составить манифест к народу, возвещающий о судьбоносном решении, который был должным образом подписан и обнародован.[13] Лорис-Меликов и некоторые из его коллег, не посвященных в постепенное обращение императора к старым идеям и не имевших предчувствия относительно манифеста, подали в отставку и впали в немилость. Революционеры были приведены в ярость новым курсом, который был начат после столь долгих раздумий, проводился с твердостью и поддерживался с большей методичностью и тщательностью, чем это обычно свойственно российской политике. Однако их гнев оказался бессилен против систематических мер предосторожности, принятых новым правительством, и они больше не пользовались симпатиями народа, без которых ни одно крупное либеральное движение не могло привести к практическим результатам. Террористы перегнули палку и провалили свою цель, а новые проблемы захватывающего интереса в экономической сфере обрели актуальность и отвлекли внимание общественности в другие русла. Так завершилась захватывающая глава русской истории, которую можно резюмировать как растрату энергии из-за отсутствия проницательности. Правительство упрекало революционеров в том, что они оторваны от народа, чьи цели и стремления они неверно истолковывали, а революционеры бросали этот упрек в ответ. Правы были оба. Между тем отношение народа к обоим противникам напоминало отношение Кандида к Панглосу, когда тот излагал свои доказательства того, что это лучший из всех возможных миров: «Cela est bien dit, mais il faut cultiver notre jardin».

[1] В качестве подготовки я изучал славянские языки в Инсбрукском университете, а затем под руководством Лескина в Лейпцигском университете, и первый период моего пребывания в России прошел в степях Украины, где я овладел языком этой провинции. С тех пор я годами жил и работал в тесном контакте с либеральным движением при трех царях и в различных качествах: как студент, как выпускник двух российских факультетов и университетов, как профессор сравнительного языкознания в Харьковском университете, как автор нескольких литературных и научных трудов, как ведущий передовик двух российских газет и редактор одной, как представитель Daily Telegraph и советник моего выдающегося друга графа Витте.

[2] Другими были единственный философ России Владимир Соловьев, ставший впоследствии моим близким другом; Катков — величайший журналист, какого только знала Россия, редактор главной московской ежедневной газеты; и Бибасов, редактор петербургского «Голоса».

[3] Тимашев.

[4] «Кадеты» — это Конституционные демократы под председательством г-на Милюкова. Название возникло из начальных букв двух слов — К.Д.

[5] Это указание свято выполнялось рядышком горячих голов обоего пола, которые не жалели усилий и не страшились никаких жертв, чтобы достучаться до сердец и умов низших классов. Софья Перовская ходила среди работниц столицы, впоследствии примкнула к террористам и в конце концов была повешена за убийство Александра II. Я видел ее лицо, когда ее везли к месту казни. Такие офицеры, как Шишка, бросали армию и становились фабричными рабочими. Всего не менее трех тысяч таких апостолов ходили среди своих, и свои их не приняли. Крестьяне и рабочие смотрели на этих политических миссионеров с презрительным удивлением.

[ 6 ] В том же доме помещалось акционерное общество, директором которого был Патканян, и у меня была назначена там встреча с ним в тот самый час, когда все здание должно было взлететь на воздух, если бы царь вернулся той дорогой.

[ 7 ] Дворник — в буквальном смысле «привратник» — это один из нескольких домовых слуг, в чьи обязанности входило носить топливо в квартиры, относить паспорта в полицию, дежурить у ворот всю ночь и шпионить за жильцами дома.

[ 8 ] Сабуров, Набоков, Сольский, Абаза и Милютин.

[ 9 ] Состоялось 30 марта 1881 года.

[ 10 ] Посредством примечания, начертанного на проекте, и заявления великому князю Владимиру.

[ 11 ] Датировано 10/22 марта 1881 года.

[ 12 ] Тайное общество для охраны особы государя-императора, состоявшее из представителей дворянства под председательством великого князя Владимира, которые согласились перенять методы террористов, но, судя по всему, не решились выполнить свое обещание.

[ 13 ] 11 мая.

ГЛАВА VI

ПРАВЛЕНИЕ БЮРО

«Мои идеи об изменении режима и сопутствующие предложения, породившие столько ненависти и кровопролития, — говорил Победоносцев, наставник Александра III, в беседе с группой из трех или четырех человек, в которую входили Комаров и я, — не новы и не сложны. К чему должен стремиться любой государственный аппарат, так это к народному счастью. Но слагаемые счастья различны у разных народов и зависят от уровня их культуры. Следовательно, от законодателя помимо знания реальных потребностей нации требуется умение приспосабливать к ним свои меры, и это важнее, чем следование догматической системе. Русский народ резко отличается от западных наций как в лучшую, так и в худшую сторону, а потому к ним нельзя с одинаковым успехом применять единую формулу. Называйте наших крестьян простодушными или нецивилизованными в европейском понимании, если хотите, но остается фактом, что ни их религиозные инстинкты, ни их нравственные преграды не способны без помощи физического принуждения обуздать свирепые страсти, дремлющие в их груди. Это главный факт, и его следует принимать во вниание. В значительной степени в этой отсталости повинна наша Церковь. Всё, что должен сделать любой уважающий себя орган власти, — это позаботиться о том, чтобы христианский дух проник в Церковь и удержал революционный яд от проникновения в жилы нации. Это не означает застоя. Прогресс, безусловно, необходим, но он должен отмечаться упорядоченной постепенностью. Торжество либерализма сегодня означало бы разрыв связей, удерживающих общество вместе, и повлекло бы за собой распад».