«Закат России»

Эти молодые люди, большинство из которых никогда не заканчивали гимназического курса, выпускались в страну, чтобы сеять семена недовольства и бунта куда бы они ни направлялись. Оглядываясь вокруг, студент видел огромный контраст между западными принципами, которые он почитал как догмы, и теми, на которых покоился отвратительный порядок вещей в царизме. И душа его восставала. В экономике ни один закон не соблюдался. Не было никакого уважения к крестьянству, на которое давило мертвое бремя империи. Массы содержались не только без политических прав, но и в полном неведении относительно того, что они имеют на них какие-либо притязания. И этот запрет испускался с беззастенчивым цинизмом. Крестьянство было не более чем машиной для производства богатства на благо правящего класса, и правители так мало думали даже о собственных менее насущных интересах, что не заботились о надлежащей смазке этой машины или поддержании ее в исправном рабочем состоянии. И повсюду в глаза брозались те же хищнические инстинкты самодержавия и его орудий. Когда студент, который сам был крестьянином и чьи отец, дядья и братья все еще работали на земле, усваивал западные доктрины и претворял их в религиозный символ веры, его чувства к людям и институтам, которые веками систематически попирали их и втаптывали в грязь его собственный класс, были чувствами религиозного фанатика, готового предать ересиархов даже на земле невообразимым мукам вечного проклятия. Ничто из того, что делало самодержавие или его сообщник — бюрократия, не казалось ему ничем иным, как тяжким грехом. Администрация была конституционно неспособна на благородный, похвальный или хотя бы морально индифферентный поступок.

Это соединение восточной политической системы с научными идеями и прогрессивными принципами запада, воздействующее на русский ум с его своеобразным складом, порождало революционный дух столь же неизбежно, сколь смешение в определенных пропорциях древесного угля, серы и селитры порождает порох.

Интеллигенция не имела корней в народе. Ее члены были оторваны и отделены от него, но они напоминали один из тех проповедческих орденов, которые возникли в Средние века, чья энергия и успех во многом зависели от их полной оторванности от любого класса и конкретного интереса. Обрывки западных теорий и систем, которые они широко разбрасывали по России — о «правах человека», происхождении самодержавия, единственно истинной основе человеческого общества, необходимости свободы совести как коррелята личной ответственности и прочем, — полностью игнорировались крестьянским и купеческим классами, но стали источником вдохновения для отдельных лиц среди них и служили с частыми изменениями революционным символом веры. Интеллигенция была тем сословием, из которого рекрутировались два враждебных друг другу лагеря: апостолы революции и заквасочные элементы бюрократии. Именно интеллигенция сеяла революционные семена и поливала их. Именно из ее среды выходили школьные учителя и профессоры, врачи, литераторы, публицисты, юристы, большинство из которых вносили свой вклад в общее брожение. Особенно публицисты, журналисты и литераторы проделали основную черновую работу и посеяли семена, которые в конце концов взошли в виде вооруженных людей. Они оперировали абстракциями, оперировали западными теориями, пересаживали осколки Гегеля, Маркса, Каутского, Милля, Бокля на русскую почву и доводили каждое положение до Ultima Thule его последствий. Хотя они принадлежали к разным школам мысли, они объединялись ради разрушения. Кадеты, заслужившие репутацию наиболее организованной партии в империи, не имели прочной опоры в народе, потому что не были частью его; они не могли встать на его точку зрения, были неспособны оценить его мировоззрение, не имели корней в народе. Отсюда они не привлекали в свою партию ни крестьянина, ни рабочего и выступали только от собственного имени. Когда пахари и фабричные рабочие создали каждый собственную организацию, кадеты приняли их в качестве союзников. Но союз может быть расторгнут в любой момент, особенно в России.

Распадение Российской империи можно безошибочно проследить до той формы, которую окончательно придали царизму его два выдающихся основателя — Иван и Петр. Его характер, внутренний и внешний, был несовместим с выживанием в демократическую эпоху европейского развития. Ибо изнутри оно представляло собой растущее царство с крепостным правом в качестве основы, и даже после отмены крепостного права оно оставалось по духу тем, чем так долго было на деле. Основная масса населения трудилась в поте лица на привилегированное меньшинство, к ней относились как к низшей расе и систематически мешали подняться как классу до уровня своих правителей в любой сфере. Внешне это было хищническое общество, которое рассчитывало на свое нынешнее благополучие и будущее процветание благодаря торжеству силы и направляло всю свою энергию на превращение своих ресурсов в орудия нападения и защиты. Словом, развитие царизма постулировало состояние войны с соседями и состояние хронического искусственного неравенства среди собственных народов, и все его устои — финансовые, экономические, военные и политические — были тщательно приспособлены к этим двум аспектам. В этом не было ничего нового для народа, который между 1228 и 1462 годами вел девяносто междоусобных войн и сто пятьдесят восемь зарубежных походов.

Грубо говоря, существует два главных типа государств, которые можно различать по названиям европейский и азиатский. Первый, как можно сказать, концентрирует свои усилия на упорядочении внутренних дел на благо общества. Он создает эффективный механизм для поддержания порядка и обеспечения безопасности личности и собственности, переводит обычаи, сформированные необходимостью, целесообразностью или вкусом, в законы и институты, и имеет своей истинной, а также видимой целью общий прогресс всего народа. Азиатское же государство, озабоченное главным образом чужими войнами и международными отношениями, мало заботится о внутренних устоях нации, воспитании честных администраторов, приведении институтов в соответствие с характером народа и постоянными условиями, определяющими его развитие, и пренебрегает экономией труда путем распределения ролей и создания соответствующих органов для гармонизации порядка и прогресса. Предполагая, что международное сообщество живет и будет продолжать жить в состоянии скрытой или открытой войны, одной из его главных целей является завоевание чужих территорий и эксплуатация чужих народов и стран. По своей сути это идея гогенцоллернского правления, но без его искупительных черт справедливого управления, народного образования и государственной поддержки торговли, промышленности, литературы и искусства. В соответствии с этой упрощенческой концепцией монголы Золотой Орды, покорив Россию, оставили все там в точности так, как застали, не утруждая себя мыслями об ассимиляции или денационализации, довольствуясь наложением дани на побежденный народ и делая местного князя главным сборщиком этого ежегодного налога. Турки точно так же при аннексии занятой ими территории не предпринимали систематических попыток денационализировать коренных жителей или осуществлять постоянный контроль над внутренними делами. Во всех подобных вопросах народ пользовался большой мерой свободы, а их завоеватели эксплуатировали их экономически. И русское государство было смоделировано по азиатскому образцу.[1]

Так было не всегда. Самые первые зачатки политического сообщества в России — в течение одиннадцатого и двенадцатого веков, когда племена были однородными и чисто славянскими — происходили по европейским лекалам, и великие киевские князья принимались в семью восточных императоров и западных королей. Но со временем Киев[2] был захвачен и разрушен, жители долины Днепра переселились на северо-восток, переженились с финскими кочевниками земель между Верхней Волгой и Окой, и результатом этого смешения стала гибридная великорусская раса. По сей день их характеристики остаются до конца не понятыми. Недостаточно принимается во внимание то обстоятельство, что финны, которых эти славяне с юга ассимилировали, были кочевниками и, как мне хотелось бы выразиться, аполитичными, то есть они не проявляли ни желания, ни способности объединяться в компактные сообщества, способные к жизнеобеспечению и самообороне. Во всяком случае, ничего не слышно о каких-либо государствах, созданных ими на Волге. Личные интересы, семейные распри, драки, охота, кочевья и песнопения о легендарных подвигах великих воинов и магов, по-видимому, вызывали к жизни и поглощали их энергию. Это впечатление существенно не меняется от того, что нам известно о развитии финнов в том единственном государственном образовании, которому они дали свое имя. Верно то, что княжество Финляндия управлялось сначала шведами, а затем русскими и только теперь стало независимым, и это состояние подчиненности отчасти может объяснять тот факт, что они оставили шведам задачу продвижения социального и политического прогресса на следующий этап. Это духовное лидерство скандинавов продолжалось непрерывно на протяжении всего периода российского владычества.

Правление царя над княжеством было поначалу азиатского типа в том смысле, что оно оставляло самим людям работу и ответственность по управлению собственными делами. Но из двух рас в стране только скандинавы шевелились с некоторой пользой. Именно они выступали в роли культурных сеятелей с запада на северо-восток. Когда началось финское националистическое движение, некоторые из ведущих шведов, чтобы получить больше простора для действий, сменили свои скандинавские имена на финские эквиваленты, как это делают евреи и немцы в Венгрии, но этническая закваска оставалась прежней. Много лет назад у меня была долгая беседа на эту тему с единственным государственным деятелем, которого породила Финляндия, — Мехелином, и он выслушал с интересом, и, думаю, я могу добавить, с одобрением, этот взгляд на данный вопрос, который я обрисовал ему в общих чертах. Когда истинная финская демократия обрела или получила свободу действий после падения царизма, любые проявления здравого политического смысла или организаторских способностей, которые могли ощущаться среди финских элементов республики, затерялись в последовавшем водовороте анархии. Великая война подвергла политические способности народов и режимов суровому испытанию, и сюрпризы, последовавшие за этим испытанием, мягко говоря, унизительны. Создается впечатление, что определенные европейские народы конституционально противятся социальному коллективизму и что только сила способна удерживать их вместе.

Итак, именно с этими аполитичными, кочевыми финскими племенами переженились славянские бродяги с юга, и именно от них новый русский народ, который с тех пор едва ли можно считать славянским,[3] унаследовал некоторые из своих наиболее ярких черт. Нашествие татар, державших страну в подчинении два века, также внесло заметный вклад в те факторы, которые сформировали русский народ. Правда, ханы, жившие и правившие на расстоянии, никогда не вмешивались в домашние дела своих вассалов, довольствуясь ежегодной данью. Но они оставляли постоянных представителей, выслушивали жалобы одного русского князя на другого и поощряли тайные интриги. Именно во время этого долгого рабства народ стал мастером на все руки в хитрости, уловках, интригах, взяточничестве и всех тактиках слабого, которому приходится защищаться от сильного. Именно в этот период московские князья ознакомились с татарским типом государства и впитали его дух завоеваний вовне, его презрение к живой эластичной организации внутри, которая руководила бы общим прогрессом на мирных путях и придавала ему форму. И Иван III воплотил эти экзотические идеи в том простом типе общества, который он создал. Он обезглавил всех неугодных ему бояр, сломил могущество этого класса как фактора в государстве, подстрекал одну часть своих подданных децимировать другую и предстал перед ослепленным населением абсолютным монархом, чьи повеления и прихоти исполнялись корпусом солдат — опричниной, — которые проливали кровь опальных лиц по мановению тирана.

Связанные присягой выполнять все приказы монарха, опричники представляли собой особую силу, интересы которой отличались, более того, противоречили интересам населения. Эта обособленность выражена самим названием «опричнина».[4] И эта вненациональная сила содержала в себе зародыши грозной армии, созданной позже Петром Великим, а также бюрократии, которую этот император смоделировал по подобию своей армии. Таковы институты, придавтвшие русскому государству тот своеобразный характер, который с тех пор раскрывается перед взорами изумленной Европы. Даже после победы большевиков, чьим доктринальным принципом является международный пацифизм, отношения государства с населением остались такими же, какими они были при царях, и опричники Ивана сменились красными гвардейцами Ленина.

Петр, несомненно, был политическим гением, но материал, с которым он работал, форма, созданная его предшественниками, давление внешних войн и внутренних неурядиц, а также образ жизни, который он вел, делали для него невозможным копнуть достаточно глубоко в политическую почву, чтобы заложить фундамент нового здания. Он застал азиатский тип государства в готовом виде, унаследованном от предшественников, и задался целью приспособить его к изменившимся требованиям. Вот и все. Так, он осознал необходимость флота и хорошо обученной армии и обеспечил и то, и другое. Он также уразумел потребность в корпусе государственных служащих, которые обеспечивали бы армию и флот всем необходимым и вели общие дела нации. И в качестве образца он выбрал самую эффективную бюрократию Европы — прусскую. Но хищническую природу петровского царизма нельзя оспаривать. Он снарядил его новыми и временно эффективными органами, стремился модернизировать его администрацию и формально поставил в один ряд с соседями. Но саму сущность старого азиатского государства он оставил в неприкосновенности. Способ Петра прививать новые бюрократические институты к государству напоминал поступок новгородских славян, которые в девятом веке отправили посольство к варягам с приглашением прийти навести порядок и править в России. Петр точно так же обратился к Западу, использовал иностранцев везде, где только мог, и в особенности благоволил немцам, чьи организаторские способности он ценил.

С тех самых пор немцы играли доминирующую роль в российской гражданской администрации, в армии и на флоте, при дворе, в школах и университетах, в науке и литературе, в журналистике, в торговле и промышленности — словом, везде, кроме Церкви. Их часто обвиняли в перенятии пороков русских и в содействии их разложению. Верно, что, подобно русским, они не стеснялись обкрадывать казну при удобном случае, но справедливость требует добавить, что они обладали по крайней мере неким чувством меры, которого русскому бюрократу слишком часто не хватало. Они порой присваивали средства, но обычно ограничивали суммы своими реальными потребностями, вместо того чтобы соразмерять их со своими грандиозными возможностями. Они верно служили своему русскому государю, благоприятствовали людям своей расы и религии и наложили тевтонский отпечаток на большинство вещей в царизме. В армии, на флоте, в управлении провинциями, в центральных министерствах, в школах и университетах, в имениях крупных землевладельцев, во главе заводов, в правлениях компаний и банков, в аптеках и пекарнях — повсюду были немцы. Куда бы вы ни направились, большинство людей, вершивших государственные и частные дела России, имели немецкие манеры, говорили на немецком языке; следует также признать, что в целом они не обманули ожиданий царей, которые жаловали их и защищали.

Александр III не принадлежал к их числу. От линии, проводимой его предшественниками, он заметно отклонился. Он питался антипатией к тевтонам и, по правде говоря, ко всем иностранцам. Ибо он был националистом и считал, что православие, панславизм и самодержавие составляют ту троицу, вера в которую однажды вознесет русский народ на высочайшую вершину славы, и что ни один иностранец не может поклоняться у ее алтаря. Соответственно, он отменил многие привилегии, которыми до того пользовались его немецкие и другие нерусские подданные. Утверждалось, будто его благие намерения привели к катастрофическим результатам, что русификация государственной службы была далеко не благом, а, напротив, серьезным упущением — не только для гражданской администрации, но также для армии и флота. Это утверждение было выдвинуто столь недавно, что материалы для решительного суждения о нем еще недоступны.

Таким образом, строители государства, известные и малоизвестные, запечатлели на царизме печать Азии, впрыснули в формируемый ими организм хищническую душу и приучили его искать честь, славу и даже удовлетворение растущих экономических потребностей в территориальной экспансии за счет соседей. Они создали вокруг тех, кто думал, говорил и действовал от имени общества, атмосферу, которая искривляла их суждения и затушевывала все вопросы, чуждые тому единственному виду прогресса, который они были способны оценить. Стандарты, которыми они измеряли международные и национальные ситуации и кризисы, и принципы, коими они определяли свои внешние отношения, были сообразованы с идеалами, заданными обществу при его зарождении. Это направление, издавна заданное основному течению национальной жизни, сохранялось вплоть до царствования Александра I, когда оно впервые было слегка приторможено экономическими силами, давившими на население внутри страны и перерезавшими пуповину, привязывавшую крестьян к земле. Но дух этот сохранялся и тогда, и славянофильская партия во главе с Аксаковым, постепенно толкнувшая миролюбивое правительство Александра на войну с Турцией, несомненно, была истинным выразителем чаяний «России». Ибо политическое сообщество при царе, подобно сообществу Афин или Спарты во времена Платона или Павсания, ограничивалось привилегированным меньшинством населения и распространялось лишь на часть из них. При таких обстоятельствах каждый одаренный подлинным видением русский общественный деятель, чья политическая энергия пропитывалась «национальным» духом, находил убежище от неразрешимых внутренних проблем в рискованных внешних предприятиях. В этом заключалась главная пружина стремления Плеве развязать войну против Японии, нежелания Сазонова позволить Австро-Венгрии вытеснить свою страну с Балканского полуострова, урезания религиозной свободы Победоносцевым, образовательных ограничений, введенных Толстым, эксплуатации крестьянства Вышнеградским, финансовой системы, основанной на спаивании народа. Политика всех этих государственных деятелей, сколь бы противоречащей разуму она ни казалась, коренилась в глубочайших настроениях артикулированного общества и гармонировала с духом, вложенным в него его знаменитыми основателями. Практически непреклонная настойчивость различных правительств на этом хищническом пути натолкнула иностранных наблюдателей на две абсурдные легенды: одна касалась глубокого и далеко идущего видения русской государственной мысли, сознательно концентрирующей свое внимание и свою энергию на отдаленной цели, а другая — воображаемого завещания Петра Великого, предписывавшего его преемникам неуклонное расширение империи за счет более слабых соседей. По правде говоря, министры, вершившие иностранные дела России со смерти Петра до свержения Николая II, за единственным исключением Витте, были самыми заурядными бюрократами, которых несло по течению невидимого потока, двигавшегося под поверхностью событий. Эта аморальная система, которая изрядно уступала прусской, имела одно уязвимое место, по которому царизм неизбежно должен был получить смертельный удар со временем и самым автоматическим образом — в силу простого прогресса европейской цивилизации. Этнические осколки, а также русские классы и массы вместо того, чтобы быть сплавленными воедино, были, как мы видели, лишь очень слабо связаны государством при помощи военных жгутов. Перережьте эти жгуты — и кажущийся монолитным узел распадется на части. А принятие западных институтов неминуемо разорвало бы эти связи и разрушило бы империю. Это была постоянная опасность, которая становилась все более неизбежной и грозной по мере того, как шло время, а стропила и балки былых дней давали трещины. Некоторые из правителей осознавали это отчетливо; другие чувствовали инстинктивно. Одни выступали за заимствование подпорок и опор с Запада, другие — за укрепление древнего сооружения в соотнесении со стилем архитектуры, в котором оно было возведено. Но ролковой исход этих чередующихся паллиативов был очевиден, более того, осознавался Витте — единственным крупным государственным деятелем, которого Россия породила со времен Петра.

Самодержавие было в такой же степени религией, сколь и политической системой. Усвоив теократические корни, оно претендовало на то, чтобы регулировать жизнь в целом, охватывая каждую ее потребность и способность. Поэтому оно держалось воедино и не могло быть расчленено на политическую, экономическую и религиозную составляющие. Отступить от него в чем-то одном означало порвать со всем целым. Этот ключевой факт лежал в основе политики Победоносцева. Тем не менее Александр I одно время был готов ввести либеральные институты по совету своего министра Сперанского. Но впоследствии более логично мыслящие умы, подобные Победоносцеву и его соратникам, предпочли бы обнести его оградой из принудительного законодательства. Для них было очевидно, что до тех пор, пока правит бюрократия, в стране нет места никакому другому влиятельному институту. Более того, любые либеральные институты, дарованные нации, составили бы непреодолимый рычаг в руках нерусских национальностей, таких как поляки, немцы, литовцы, финны, чья культура стояла выше культуры правящей расы. С другой стороны, давление со всех сторон делало модернизацию государства необходимостью. Между Сциллой и Харибдой был найден средний курс, предложенный годами ранее выдающимся московским журналистом Катковым: определенные западные институты были дарованы населению центральной России, но отказаны более развитым обитателям окраин. Более того, многие права, которыми те до того пользовались, были у них отняты. Эта жалкая крючкотворство лишь обнажило бедственное положение, до которого докатилось самодержавие.

Нововведения первого Александра носили скорее симптоматический, нежели реальный характер, и их видимым знаком стал Государственный совет — законодательный орган, назначаемый царем для изучения, рекомендации и составления законопроектов, которые монарх ветировал или ратифицировал по своему усмотрению. Это была придуманная в последний момент замена законодательной палате, создание которой замышлял царь. Его преемник Николай I ощущал давление экономических нужд и, проживи он дольше, мог бы быть вынужден освободить крестьян просто из соображений материальной выгоды, однако эта реформа выпала на долю Александра II. Как только этот монарх освободил крестьян, открыв череду реформ, случилось неизбежное: самодержавие в лице центральных властей утратило контроль над рычагами власти, которые ускользнули в руки бесчисленных темных и безответственных лиц по всей империи, и государственный каркас перекосило.

Этот мужественный шаг высвободил ряд этнических сил, со временем незаметно сформировавших новую Россию или, вернее, несколько новых Россий. Ядрами новых образований стали освобожденные крестьяне, их восторженные поклонники из числа «интеллигентов» и нерусские национальности, которые с готовностью влились в скрытую агарацию против устаревшего и гнетущего режима. В последовавшем полуартикулированном требовании отмены самодержавия — хотя, возможно, и не всего, что за ним стояло — прогрессивные русские были едины с поляками, евреями, армянами и мусульманами. Лишь немецкий элемент продолжал сражаться за царизм.

Облегчение участи крестьян принесло одно далеко идущее изменение в административный аппарат: оно устранило крупных землевладельцев, дворянство, с той позиции, которую они до того занимали в своем совокупном качестве посредников между центральным правительством и массами. Это смещение требовало корректива, иначе власть, некогда сосредоточенная в высших ведомствах, оказалась бы распыленной по всей России и оторванной от ответственности. В сознании Александра II и его главных советников коррелятом его великой реформы было расширение полномочий новосозданных земств, ковка органической связи между ними и древними институтами, а также создание политического представительства. Мой бывший коллега и друг профессор Максим Ковалевский считал, что если бы эти намерения были осуществлены, русское средневековое государство «было бы преобразовано» в то, что гармонировало бы с требованиями современной цивилизации. Возможно, и так, но лишь, осмелюсь утверждать, как прелюдия к распаду России. Сам Ковалевский признавал, что народ России не созрел для таких реформ, как прямое, равное и всеобщее избирательное право. Если бы оно тогда было установлено, государство было бы расчленено центробежной силой его национальностей, составлявших 52 процента от общей численности населения, в то время как если бы в нем отказали, попытка вырвать его у правительства спровоцировала бы принуждение и революцию. Более того, бюрократия была становым хребтом русского государства, и она не терпела создания никаких институтов, которые могли бы подорвать ее влияние или умалить ее престиж. Никто, кто глубоко заглядывал в дух царизма в любую эпоху его существования, не мог не понимать, насколько трудным и опасным было бы браться за задачу его трансформации в соответствии с современными требованиями. Витте, возможно, и преуспел бы, если бы ему предоставили полную свободу действий, массу времени и особенно если бы ему позволили начать при правлении Александра III.

Реформаторское движение, начавшееся теперь, было сдержанным и робким по принуждению, но агрессивным и нетерпимым везде, где имело простор. Оно требовало лояльности от каждого представителя интеллигенции на любом поприще и наказывало иномыслие везде, куда оно прорывалось — не только в политике, но также в литературе, науке и искусстве, куда политика была вынуждена бежать от преследований. Тот, кто был не с либералами, тот был против них, и подвергался каре соответствующим образом. Некоторые последствия этого абсолютизма выглядели нелепо. Съезд врачей в 1905 году серьезно заявлял, что медицинские работники не могут должным образом исполнять свой профессиональный долг, пока власть самодержца не будет ограничена. Одно из городских самоуправлений приняло резолюцию о том, что высокая смертность на юге России является прямым и неизбежным следствием устаревшей формы правления. Съезд учителей начальных школ постановил, что успешно обучать детей чтению и письму было и будет невозможно до тех пор, пока абсолютное правительство не будет упразднено. С другой стороны, некоторые из тех, кто искренне желал продлить дни Российской империи, возродить ее угасающие силы, удержать вместе ее этнические элементы и разнородные классы, обращались к зарубежным полям сражений в поисках территориальной экспансии и отвлечения внимания. Аксаков, Победоносцев, Плеве, Сазонов были истинными представителями Святой Руси. Этот инстинкт проистекал из глубочайшего духа людей, создавших царизм.

Государственная мудрость Витте сильно отличалась от их взглядов. Ее можно охарактеризовать как систематическое стремление примирить и удовлетворить две тенденции: демократизацию режима и экспансию вовне. Оттого она носила по преимуществу синтетический характер. Думаю, я справедливо истолковываю центральную идею моего друга, уподобляя ее идее Фридриха, когда тот приступил к созданию всесторонне независимой извне и хорошо сплоченной и единой изнутри Пруссии. Сам Витте никогда не прибегал к столь амбициозным сравнениям, даже рассуждая вслух в моем присутствии, но сходство вырисовывается автоматически из многого из того, что он действительно говорил. В конфиденциальных беседах со мной он часто подчеркивал примечательный факт: Россия занимала в иерархии наций место, на которое ее удельный вес никоим образом не давал ей прав. И если бы это открытие когда-либо сделал кайзер, добавлял он, последствия могли бы стать катастрофическими. Царизм был слаб, разобщен, готов взорваться на мельчайшие осколки, и кампания, особенно против такой державы, как Германия, обнаружила бы это положение очень быстро. Поэтому ее следовало избегать — всех войн следовало избегать из-за того фатального разоблачения, к которому они привели бы. Экономические потребности России на Востоке могли быть обеспечены мирным проникновением и железнодорожным строительством, а ее запросы на Западе — наилучшим образом удовлетворены посредством коалиции с Германией, Австрией и Францией. Поскольку те являлись великими сухопутными державами, их интересы можно было согласовать так, чтобы они шли вполне параллельно друг другу, в то время как интересы Великобритании зачастую были присущи только ей одной. Тем не менее целью лиги должна была стать не война, а прочный мир, и никаких территориальных изменений не предусматривалось.

Тем временем он приступил бы к изменению внутреннего режима столь радикально, сколь это представлялось возможным без провоцирования бурных реакций.

Метод Витте заключался в серии постепенно принимаемых экономических, социальных и политических преобразований. Во-первых, он дал бы образование всему народу и постарался бы квалифицировать государство или какое-либо его ведомство на выполнение функции социального руководства. Почему, задавался он вопросом, немцы настолько превосходят своих соседей в общем и техническом образовании? Из-за заботы их правителей? Отличались ли их правители от правителей других народов своими моральными идеалами? Нисколько. Но они обладали более ясным видением, большей инициативой и владели верой в тот догмат, что судьбы, если не характер людей, могут быть беспредельно изменены образованием, обучением и социальным управлением. Он сам способствовал открытию и финансированию технических школ и училищ везде и всюду, где это было возможно.

Витте уловил главную истину: освобождение крестьян означало высвобождение стихийной силы, которую, подобно огню или воде, необходимо держать под контролем, дабы она не стала разрушительной. Он знал, что это повлечет за собой череду роковых нововведений, которые, в зависимости от формы, придаваемой им законодателем, могли либо возвысить, либо погубить империю. Поэтому он стремился создать такие экономические и политические условия, при которых вновь получившие права элементы общества могли бы расти и развиваться морально и интеллектуально для той руководящей роли, которую им однажды суждено будет сыграть в России, а возможно, и в Европе. И он желал, чтобы центральные власти были освобождены от бесплодного занятия вникать в детали местных нужд. Говорить мириадам освобожденных людей, подобно Победоносцеву, Дмитрию Толстому и Плеве: "До сих пор и не дальше", — отзывалось заклинаниями, к которым прибегали боксеры в Китае, чтобы пули не проникали в их тела. Государство должно было начать новую жизнь. Образование стало явной необходимостью; его сдерживали, карали. Политические права были следствием освобождения от крепостного права. Прессе было запрещено обсуждать это. Приобщение крестьян к обязанностям гражданственности, к коллективному труду, осуществляемому на основе личной ответственности, было предварительным условием национального прогресса, но даже простое обсуждение такого нововведения каралось как государственная измена. По меньшей мере, свобода в выборе средств, с помощью которых освобожденные миллионы могли бы пожелать удовлетворить свою совесть и спасти свои души, являлась постулатом здорового нравственного развития, но мужику в ней не только упорно отказывали, ее не предоставляли даже интеллигенции. Первого заставляли оставаться в государственной церкви, поскольку без принуждения государственная церковь, представлявшая теперь едва ли не полицейский департамент, вскоре могла остаться без прихожан, а вторым позволяли выбирать лишь между православием и атеизмом, и большинство из них выбирало атеизм.

От этой принудительной системы Витте отвернулся с гневным отвращением. Он не разделял симпатий к репрессиям. Но его политика вдохновлялась соображениями более респектабельными и более способствующими общественному благополучию, чем простые личные симпатии или антипатии. Он отчетливо видел хрупкость связей, удерживавших различные национальности, различные классы, а также население различных территорий и климатических зон в едином обществе, не имевшем общего знаменателя, никакой точки схождения, кроме слабого и нерешительного монарха. Интуитивно он оценивал силу национального стремления к территориальной экспансии и по опыту знал, что экономическое давление вскоре заставит правителей выбирать между чередой реформ, с которыми иностранные завоевания и даже сохранение режима будут несовместимы, и системой принуждения, которая привела бы к тому, что Россия оказалась бы вне закона для цивилизованных стран мира. И его выходом из затруднительного положения, будь он уполномочен им воспользоваться, было бы незамедлительное проведение самых насущных реформ, изъятие их раз и навсегда из сферы влияния реакционеров; замена произвол закона властью закона; защита свободы и воспитание достоинства личности; и параллельно с этими мерами — укрепление законодательным путем нивелирующего влияния экономических сил, приводимых в действие его финансовой и промышленной политикой. В отношении нерусских народностей, чей национальный дух под воздействием преследований усилился и приобрел агрессивный характер и которые теперь менее чем когда-либо были склонны добровольно объединяться с господствующим народом, он выступал за политику великодушия, постоянное воззвание к их благородным инстинктам и общности интересов. Так он примирил бы финнов и ускорил их продвижение по пути цивилизации. Полякам он даровал бы широкую автономию. С евреев он снял бы унизительные оковы. Армян и все прочие кавказские народы он оставил бы в покое. Наконец, он стремился бы унять жажду страны к территориальному расширению путем внедрения интенсивного земледелия среди крестьянства и тем самым устранения одной из его причин — нехватки земли, а также путем поощрения российской промышленности и открытия огромных новых рынков на Востоке для российской продукции посредством железных дорог и «мирного проникновения». В этом заключался ключ к его грандиозным планам железнодорожного строительства, а также к его менее похвальным делам в Китае. Таково было направление политики Витте. То, как он применял ее к группировке держав, европейских и азиатских, — это другой вопрос, который меня сейчас не интересует.

Я ни на минуту не утверждаю, что Витте когда-либо всерьез подходил к этой всеобъемлющей проблеме прошлого России в ее связи с ее будущим в целом. Это было бы пустой тратой усилий как в царствование Александра III, так и Николая II, а он не был человеком, способным тратить время на непродуктивные размышления. Но я знаю, что некоторые ее аспекты всегда стояли перед ним и ни один из них не был упущен полностью. Однако перед ним стояли более серьезные и многочисленные препятствия, чем перед любым из его предшественников, не только потому, что он плыл против главного течения русской жизни, но и потому, что его назначение на высший пост в империи навлекло на него оппозицию, ненависть, клевету и коварные интриги множества врагов, к которым последний царь охотно прислушивался. При Александре III великому государственному деятелю не разрешалось отваживаться даже на временные экскурсии в область политических реформ, и любые успехи, которых он мог добиться в этом направлении, носили косвенный характер. И, насколько мне известно, Николай II заверял глав двух государств, из уст которых я слышал это заявление, что он с самого начала не испытывал ни малейшего доверия к Витте, никогда охотно не давал ему карт-бланш и не доверял ему ни как государственному служащему, ни как частному лицу.

Я часто говорил Витте, что его надежды и чаяния обречены на разочарование, и его природная проницательность давала ему это понять. Но он никогда полностью не оставлял надежды. Он бывало говаривал, что если бы Александр III был жив, или если бы его сын Михаил наследовал ему или еще взошел бы на престол, многое могло бы измениться к лучшему, а международное положение России — укрепиться. Мое возражение сводилось к тому, что было уже слишком поздно. Часы царизма дотикали свои последние дни. И он порой соглашался со мной в те минуты уныния, которые часто накатывали на него в последние годы, особенно после оживленной беседы с императором или обнаружения очередной интриги против него самого.

Тонкое мерцающее пламя демократии получило мощную подпитку, когда армия перестала быть профессиональной. Насколько мне известно, значение и вес этого нововведения как фактора судеб России не были осознаны ни тогда, ни позже. Витте ни разу не упомянул об этом. И тем не менее, по моему мнению, оно придало колоссальный импульс силам, которые сначала ослабили, а затем разрушили царское государство. Профессиональная армия была страшным оружием, увеличенной и усовершенствованной опричниной, чьи части были ровно настолько человечны, чтобы принимать и выполнять приказы, но во всем остальном оставались машинами. Солдат служил четверть века. Надевая мундир, он расставался не только с семьей, но и с гражданским обществом навсегда. Он становился единицей организма, функцией. Он был оторван от нации, как и опричники Ивана, закален, обучен, настроен на обособленную жизнь. Военная дисциплина была столь суровой, сколь она должна была быть в дни Рамсеса Египетского или Набонассара Вавилонского. Наказания были свирепми, дьявольскими. Солдаты, вылепленные и сформированные таким образом, могли совершать великие дела и совершали их. Ибо они были солдатами и никем более. Они любили только воевать и переставали быть крестьянами, как только вступали в ряды армии. Тогда не было запасных офицеров. Офицер имел столь же мало общего с народом, сколь и солдат. Ни офицер, ни рядовой не чувствовали никакой солидарности с народом. Но с изменением системы комплектования изменился весь характер армии, а также ее способность к военным достижениям. Если внимательно сопоставить войны Петра, Екатерины, Павла, Александра I и Николая I с турецкой войной 1877 года и маньчжурской кампанией 1904–1905 годов, эта разница предстанет со всей очевидностью. Впрочем, это было лишь одним и наименее значительным последствием перемен.

После установления демократического метода всеобщей и краткосрочной службы черты крестьянства перекочевали в армию и на флот: ворчливая, критическая, сатирическая жилка, отсутствие окончательности в повиновении и во всем остальном, короче говоря — анархическая тенденция. И со временем боеспособность русского солдата заметно снизилась. Их генералы тоже, по-видимому, оставались ниже прежнего высокого уровня. Но что еще важнее, старая армия Николая I стала бы непреодолимым препятствием на пути народной революции. При Николае II мартовский взрыв был бы подавлен, если бы армия выступила против него. Но крестьянская армия, отправленная против германских захватчиков, не была закалена так, как воины, прославившие имя России в восемнадцатом и начале девятнадцатого веков. Они ненавидели войну, рвались вернуться к своим полям и при первой же возможности — когда была отменена смертная казнь — бросили винтовки в кусты и ушли к своим семьям. И когда голодающие братья воззвали к ним с требованием повернуть винты против властей и заслужить долгожданную землю, они прислушались к этому призыву и развеяли легенду о Царе-батюшке.

Таковы были некоторые из отдаленных и более глубоких причин русской революции. Их сила возрастала из-за неразумных действий царских министров, которые позволили отношениям между центральными властями и народными массами — становившимися теперь все более сознательными и требовательными — разорваться на части мириадами безответственных и бессовестных мелких чиновников вместо того, чтобы возложить эту работу на земства и муниципалитеты. Ибо скандальная нечестность этих неправедных управителей озлобляем крестьян и рабочих, раздувала угли недовольства и существенно помогала профессиональным революционерам из интеллигенции. Именно этот огромный изъян самодержавия и инстинкт самосохранения, который он подстегивал, побудили его защитников перешагнуть все границы и создать слой людей, для чьей мерзости в западных языках нет подходящего названия, — людей, которые вербовали заговорщиков, замышляли проклятые заговоры, уговорами и деньгами подбивали юношей приводить их в исполнение, а по мере возможности либо хватавших этих орудий преступления и отправлявших их на смерть, либо наблюдавших со стороны, как те совершают порученные им бессмысленные гнусности. Читая или слыша о грязных делах таких негодяев, как Азеф, Гапон и Распутин, а также о пытках и ужасной смерти их жертв, я вспоминаю строки, которые поэт Суинберн написал по моей просьбе к моей статье о русских тюрьмах:

"Земля — это ад, и ад преклоняется перед Царем, все его чудовищные, кровожадные, сладострастные порождения восхваляют Того, чья империя живет, чтобы соперничать со своей огненной славой. О нет, быть может, при виде или ощущении творимых здесь дел, здесь, где люди могут поднять глаза, чтобы встретить солнце, ад отпрянул, сраженный в самое сердце; ужас худший, чем ад, омрачает землю и томит небеса; жизнь знает эти чары, содрогается, трепещет и падает — или, наполненная яростным дыханием, восстает в багрянце с оружием, порожденным мрачной смертью. Жалость, безумная от страсти, и мука, безумная от стыда, взывают к правосудию под ее более мрачным именем..." Fortnightly Review, август 1890 г., стр. 166.

[1] Сатирические очерки Щедрина проливают яркий свет на хищническую природу царизма, и в особенности одна сатира под названием «Ташкентцы».

[2] В 1240 году.

[3] Белорусы, несомненно, являются чистокровными славянами.

[4] Опричник означает посторонний, изгнанник, тот, кто держится или кого держат обособленно.

ГЛАВА IV

ЦАРИЗМ

Среди всех странных причуд в политической сфере, сопоставимых, скажем, с падающей Пизанской башней в архитектурной области, самой поразительной было могучее самодержавие. Ибо оно представляло собой синтез противоречий. Множество этнических осколков без внутренней сплоченности, с взаимоисключающими тенденциями были кое-как скреплены вместе и превращены в огромный политический организм. Из расы, склонной к анархии и лишенной политического чутья, была сформирована всемогущая бюрократия, которая претендовала на то, чтобы регулировать не только дела государства, но и поступки, слова и мысли отдельного человека. Воистину, это было немалым достижением — слепить из крестьянства, которое ненавидит войну и питает отвращение к дисциплине, одну из лучших армий в Европе. И тем не менее этого добились русские цари, предшествовавшие Александру II. Если смотреть со стороны, этот прочный сплав на контрасте с мелкостью его составных частей напоминал конгломерат, состоящий из округлых галек, заключенных в кремнистую матрицу. При взгляде изнутри его можно было уподобить политическому канату из песка, скрученному неким таинственным заклинанием. Эта веревка о трех прядях — православие, самодержавие, бюрократия, или, как выражалось правительство, Бог, Царь и отечество с их армией и бюрократией, — скрепляла враждебные друг другу элементы империи. И сильнейшей из трех была бюрократия, которая с ее шестнадцатью классами была создана Петром Великим по прусскому образцу. Прежде чем превратиться в простого паразита, бюрократия демократизировала дворянство, возвела в дворянское достоинство отдельных крестьян и подготовила население к деятельности церкви, тем самым позволив империи занять высокое место в иерархии наций. К середине XVIII века это политическое образование настолько выросло в своей силе, что Екатерина II сказала: «Если бы я могла процарствовать хотя бы двести лет, вся Европа должна была бы склонить выю под скипетр России». И тем не менее основная масса русских была убежденными пацифистами и неявными анархистами. После смерти Николая I самодержавие было лишь названием режима, который, сам будучи свободным от сдержек и независимым от контроля, тяжким грузом давил на население и возлагал на одного человека моральную ответственность за решения, для принятия которых ему всегда не хватало данных, а зачастую и воли, превращая его при этом в простую марионетку.

Теневая сторона российской бюрократии не должна заслонять от нас тот факт, что у нее была и положительная сторона, особенно заметная, когда Петр впервые учредил ее, и что услуги, оказанные ею стране — пусть и неуклюжим, медлительным образом, — были реальными и в известной степени просветительскими. Рывок, посредством которого император-реформатор вытащил Россию из глубокой колеи, в которую она скатилась, на магистральный путь культурного прогресса, высвободил мощные силы, которые могли бы сокрушить государственное здание, если бы не сдерживающее действие бюрократии. Именно чин [1] выявил созидательные качества петровских мер и придал форму тем грубым идеям справедливости и нравственности, которые несомненно лежали в основе его коренного преобразования. Российская бюрократия, предопределенная со временем превратиться в огромного вампира, поначалу была подражанием прусской бюрократии, которая вознесла эту страну на высшее место среди военных держав мира благодаря своей добросовестной службе и изумительным организаторским способностям. Различие между этими двумя институтами заключалось не столько в замыслах их основателей или в форме их организации, сколько в природе их материала и в том каркасе, в который они были помещены. Это разница между добросовестным, трудолюбивым, находчивым пруссаком и благодушным, моральным, анархичным русским. Эта разница, проявлявшаяся всегда, особенно ярко обнажилась с исчезновением бюрократии и выходом народных масс на сцену. И вполне можно понять яростное желание тех, кто пережил ужасные месяцы 1917 года, детали которых слишком отвратительны, чтобы о них даже намекать, вернуть старую систему или ее производное ради обретения того ограниченного спокойствия, которым они когда-то наслаждались, не ценя его.

Что касается церкви, то она представляла собой не что иное, как музей литургических древностей. Владимир Соловьев уподоблял ее ларцу для восточной жемчужины, блеск которой затменен толстой коркой византийской пыли. Ее роль в государстве никогда не выходила за рамки полицейского департамента по надзору за теми мыслями, которые наименее поддаются внешнему регулированию, — теми, что рассуждают о проблемах религии. Духовенство, за исключением немногих изнуряющих плоть отшельников и аскетов, представляло собой корпус социальных паразитов: бедных, убогих, алчных и невежественных, — чья жизнь вызывала и получала попеременно жалость и презрение со стороны темной пасты, пастырями которой они себя объявляли.

С самого начала Русская церковь была хранилищем окаменелых форм, которым приписывалась магическая сила. Никакой животворящий дух никогда не оживлял это косное тело, ибо Византия была бессильна дать то, чем не обладала. О том, как полностью духовные энергии, источником которых должна являться церковь, были вытеснены механическими приемами, можно судить по достоверному факту — одному из многих, — что второй царь из дома Романовых, Алексей Михайлович, будучи «истинно религиозным монархом», имел обыкновение благоговейно кланяться святым иконам, ударяясь лбом о холодный каменный пол тысячу пятьсот раз каждое утро. Святой государь!

Религия русского народа — снисхождение к заблуждающимся и сочувствие к страдающим — всегда была в такой степени большим, чем просто результат христианства, что я склонен рассматривать ее как совершенно независимую от этого учения. Много лет назад я вел горячие дискуссии на эту тему с графом Л. Толстым, который тогда утверждал, что простой русский в лучших своих проявлениях является живой иллюстрацией того преображающего чуда, которое христианство, правильно понятое, способно сотворить с самым грубым этническим материалом. Будучи не в силах разделить этот тезис, я собрал все доступные культурные пережитки дохристианской эпохи России, а также некоторые другие данные, которые, по моему мнению, свидетельствуют о том, что религия русских — подобно религии других народов — в очень большой степени является результатом того глубинного, постоянного душевного течения, которое свойственно расе. И я могу добавить, что после серии оживленных бесед Толстой признал мою теорию вполне состоятельной и предлагающей, пожалуй, лучшее объяснение всех фактов.

То, насколько полно душа и разум народа содержались во тьме и были лишены духовной пищи, особенно после того, как Борис Годунов прикрепил крестьянина к земле, можно проиллюстрировать несколькими конкретными примерами. Существует анекдот о том, как Петр Великий, находясь в Копенгагене, приказал одному из своих подданных броситься с вершины высокой башни просто для того, чтобы продемонстрировать свой дух подчинения. Но он апокрифичен. Другая история, исторически подтвержденная, изображает великого царя, чье любопытство не знало границ, просившим курфюрста Фридриха III предоставить ему возможность посмотреть, как ведет себя человек при колесовании, причем в качестве упрощения задачи он предложил для казни одного из членов собственной свиты. Следующий рассказ также документально подтвержден и описывает сцену, разыгравшуюся во время смотра новобранцев в Вильно незадолго до того, как Николай II вступил на престол. Я был тогда в России. «Что такое воинская дисциплина?» — спросил командующий генерала одного из новобранцев. «Это значит, ваше превосходительство, что солдат должен делать точно то, что велит ему старший офицер, только ничего против царя». — «Правильно, а теперь давай проверим это на деле. Возьми свою фуражку, простись с товарищами и иди утопись вон в том озере. Живо!» На глазах бедняги заблестели слезы, он с мольбой посмотрел на командира, внезапно сделал поворот кругом, бросился к озеру и был уже на самом краю, когда его окликнул унтер-офицер, посланный предотвратить это невольное самоубийство.

Это слепое послушание крестьянина лежало в основе боеспособности русского солдата до того, как всеобщая воинская повинность стала обязательной. По лихости в бою, выносливости перед лицом лишений и страданий, а также по презрению к смерти та старая армия занимала одно из первых мест среди вооруженных сил мира. Это превращение индивидуального пацифизма и фатализма в воинские добродетели — одна из ироний судьбы. После поколений страшной дисциплины средний русский человек уже не осознавал, что у него есть хоть какие-то права на справедливость или жалость. Принимая все как должное, он объяснял свои собственные страдания железными велениями судьбы, роптать на которые было бы столь же тщетно, сколь и грешно. «Почему, — пишет знаменитый Салтыков, — почему наш крестьянин ходит в лаптях вместо кожаных сапог? Почему по всей земле царит такое дремучее и всеобщее невежество? Почему мужик редко или никогда не ест мяса, масла или даже животного жира? Как получается, что редко встретишь крестьянина, который знает, что такое кровать? Почему мы замечаем во всех движениях русского мужика фаталистическую жилку, лишенную отпечатка совести? Почему, одним словом, крестьяне появляются на свет как насекомые и умирают как летние мухи?» [2] И далее: «Простой русский человек не только страдает, но сознание его боли удивительным образом притуплено, заглушено. Он смотрит на свое несчастье как на разновидность первородного греха, который следует терпеть, а не бороться с ним, пока хватает сил» [3]. Его следует жалеть в его несчастье и опасаться в его освобождении. Подобно огню или воде, он хороший слуга, но плохой господин.

История освобождения крестьян, от замысла до воплощения, выявляет целый ряд любопытных иллюстраций нравов крестьян, их вопиющего невежества и абсурдного сопротивления мерам, предпринятым для облегчения их бедственного положения. Николай I вынашивал намерение поднять статус крестьянина, привязанного в то время к земле, от кабалы до относительной свободы и начать с крестьян удельных имений. Но первое препятствие, с которым он столкнулся, было создано самими крестьянами. Около восьми тысяч земледельцев, которых он собирался освободить, решили оказать пассивное сопротивление этим мероприятиям. И они противились своему императорскому освободителю со стоицизмом. Офицер жандармерии Стогов появился на месте происшествия с двенадцатью жандармами с заряженными ружьями наперевес, чтобы привести их в чувство одобренным в России способом.

Стогов сначала обратился к крестьянам, примерно половина которых были татарами, и спросил, не передумают ли они и не покорятся ли. «Нет», — был краткий ответ, данный хором [4]. «Ну что ж, дети, вы же знаете, что по закону мне придется стрелять». — «Стреляй тогда, батюшка, пуля найдет виноватых, как Бог рассудит». — «Ну что же, братья, слушайте». Тут я снял фуражку, благоговейно повернулся к церкви, перекрестился и воскликнул: «Как и вы, братья, я православный. Стрелять никогда не поздно. Мы все в руках Божьих. Если будет убит невинный человек, Бог спросит с меня по всей строгости. Поэтому, чтобы не совершить ошибки, я задам этот вопрос каждому из вас по очереди. И тот, кто не покорится закону, сам будет виноват».

«Затем я повернулся к первому: „Ты подчинишься закону?“ — „Нет, не подчинюсь“. — „Но ведь царь — помазанник Божий. Ты идешь против Бога“. — „Не подчинюсь“. После этого я передал крестьянина жандарму со словами: „Ну, теперь не вини меня“. Жандарм передал его другому, и так его передавали дальше, пока он не попал в крытый двор, где ему набили рот паклей, связали руки ремнями, ноги веревками и растянули на полу. У меня хватило терпения задать один и тот же вопрос каждому крестьянину, и от каждого я получил тот же ответ, и каждый был аккуратно связан и положен на пол. Эта процедура продолжалась до вечерней церковной службы. Последняя десятка, наполовину мордвины, наполовину русские, покорились, и их отпустили по домам. В ту ночь я ни спал, ни ел, ни пил, ибо в деле такого рода все зависит от скорости ваших действий».

«Когда я вошел во двор, он был полон бунтовщиков, связанных по рукам и ногам. „Розги, — закричал я. — Приведите первого“. И они вывели старика лет семидесяти. „Будешь подчиняться?“ — „Нет, не буду“. — „Выпороть его тогда...“ Старик поднял голову и взмолился: „Прикажи бить быстрее“. Но я был не в силах ему помочь, потому что никак нельзя было помиловать первого, иначе все было бы потеряно. В конце концов, однако, старик умер, и я приказал надеть на труп наручники. Таким же образом после этого до смерти забили остальных тринадцать человек. Четырнадцатый шагнул вперед и воскликнул: „Сдаюсь!“ — „Ах ты негодяй, почему раньше не сдался? Сделай ты это, и остальные, забитые до смерти, тоже подчинились бы. Эй, дать ему триста ударов!“ Это решило дело. Все лежавшие на земле закричали: „Мы все сдаемся! Прости нас!“ — „Простить вас не в моей власти, ибо вы виновны перед Богом и царем“. — „Ну так покарай нас, но будь милосерд."»

«Нужно понимать русского человека, — добавляет Стогов. — Он откровенен, покорен и спокоен, когда его наказывают за вину, но без наказания его обещания ничего не стоят, он начинает беспокоиться, ждет, что еще повернется, и совершает новые глупости. Но тот, кто был наказан, боится согрешить снова и успокаивается. Я приказал солдатам разбиться на группы и нанести по сто ударов каждому из бунтовщиков на глазах у смотрителя, затем я собрал их всех вместе и сказал: „Я сделал то, к чему меня обязывал закон. Помиловать может только губернатор. Он также может запереть вас всех в тюрьму и оставить там гнить“ [5]. „Батюшка, — кричали они, — ты наш истинный отец. Замолви за нас слово. Обрати гнев в милость, как Бог“ [6]. Я заставил их встать на колени, научил, как вымаливать прощение, и пообещал заступиться, но добавил, что губернатор очень сердит». На самом деле губернатор лежал в постели, больной от страха. Стогов разыграл с ним небольшую фарсовую сценку, а затем в присутствии крестьян взял на себя ответственность ручаться за их дальнейшее хорошее поведение. После этого он распрощался и отправился в Петербург, увозя с собой благословения и благодарности крестьян!

Веками хватка правящей касты даже на душах народа была везде прочна, за исключением тех мест, где ее ослаблял религиозный фанатизм. Ибо всегда находилось несколько миллионов людей из теста мучеников, которые цеплялись за свою веру сквозь безжалостные преследования и жестокие пытки, даже когда эта вера отличалась от государственной религии лишь самыми ничтожными деталями, вроде крестного знамения двумя перстами вместо трех или двукратного повторения аллилуйя в литургии вместо трехразового. И тем не менее, насколько я помню, община старообрядцев в Курске однажды решила выразить свою радость по поводу спасения Александра III от покушения на его жизнь, унесшего жизни многих членов его свиты [7], отказавшись от собственной религиозной веры и приняв ту, которая имела честь числить его Величество среди своих приверженцев. Число душ, рискнувших таким ради царя своим спасением, составило 1146 человек, и они получили благодарность государя за свою верность. Без преувеличения можно сказать, что порой основная масса православного народа обладала не большим упорством, чем те старообрядцы, которые заслужили название «желейников».

Материал, с которым приходилось работать правителям, был необычайно жестким и неуступчивым, но долгое время их усилия не были вовсе бесплодными. Даже позже, если бы правительство воспринимало свою роль серьезно и стремилось привить народу привычки трезвости, бережливости, самопомощи и способствовать его благосостоянию в определенных широких рамках, можно было бы сквозь пальцы смотреть на некоторые методы, преследовавшие интересы самодержавия за счет нации. Но система была безнравственной, позорной. Я наблюдал ее изнанку с близкого расстояния, побывав последовательно студентом, выпускником университета, доктором, профессором, сотрудником двух газет и редактором третьей. Когда я занимал кафедру сравнительного языкознания в Украинском университете в Харькове, центральное правительство, представленное тогда графом Деляновым [8], армянином, учредило должность нравственных цензоров, известных как «беделы», чьей функцией было следить за нравственностью студентов и за тем, чтобы влияние профессоров на них не было политически пагубным. По правде говоря, они были шпионами и разжигателями розни. Поскольку их ненавидели и студенты, и профессура, я поначалу не верил зловещим рассказам о них, которые звучали как дикие выдумки. Но один мой коллега, ученый с вкрадчивыми манерами, сговорился со мной вызвать двух Катонов, отвечавших за нравственность нашего Харьковского университета, чтобы завоевать их доверие и дружески побеседовать с ними на тему их прошлого. Щедро одарив нуждающихся чиновников, мы в дружеской беседе расспросили их, после чего они излили нам свои души на русский язык. Повернувшись к одному из них, мой коллега спросил: «Какую профессию вы имели в прошлом году, до того как вас назначили беделом?» Ничтоже сумняшеся, тот ответил: «Я жил довольно неплохо до болезни. У меня было доходное место официанта в танцевальном кабаке Т., куда по ночам захаживают гулящие девицы города, чтобы подзаработать немного денег у разгульных парней, у которых их слишком много. И мне перепадало немало денег и ценных подарков, знаете ли. Но у меня начались неприятности и...» — «А вы?» — поинтересовался мой друг, кивая на второго бедела. — «А я был вышибалой в борделе на улице Х, вы знаете ту, что рядом с площадью Y X слева, помните? Я и сам имел долю в этом предприятии, но, к несчастью, оно прогорело из-за недоразумения с полицией, и тогда я лишился куска хлеба. Но Бог был милостив и послал мне эту должность, да будет благословенно имя Его». Позже я пересказал эту историю его превосходительству попечителю университета с тем, чтобы этих двух наставников нравственности определили на места, более подходящие для их особых квалификаций, чем воспитание молодежи. Но он хохотал так, что чуть не свалился с оттоманки. «Как раз подходящий тип для того, чтобы строить студентов-подлецов и учить их уму-разуму», — сказал он, и слезы катились по его почтенным щекам. По правде говоря, механизм управления износился, и некому было его завести. В этом и заключалась разгадка ситуации. Не нужно объяснять, насколько разлагающим было влияние агентов подобного рода на молодежь страны. Здесь и проходит водораздел между российским и прусским государствами.