«Рассвет в России»

В тот момент свобода висела на волоске. Можно было почти услышать скрежет весов, когда чаши очень медленно начали качнуться в обратную сторону. Положение уже не казалось столь обнадеживающим, каким было прежде, и многие истинные революционеры говорили о будущем с предчувствием беды. Первое прекрасное увлечение свободой прошло, и люди, которые всего три недели назад с жаром объявляли себя либералами, теперь начали шарить по карманам, колеблется и оглядываться вокруг. Торговля в сдавленном шепоте тосковала по возвращению Трепова и прежней безопасности купеческого имущества. Они притворялись, будто страшатся крестьянских бунтов и насилий со стороны банд «Черной сотни», организованных полицией лишь для того, чтобы продемонстрировать опасности реформ. Но страшились они самих реформ, и само слово «социализм» пугало их больше, чем тирания.

День за днем полиция вновь активизировалась. От семейных людей, имевших долю в стране, нельзя было ожидать, что они без борьбы позволят лишить себя источника существования. Они были так же заинтересованы в старом режиме, как русская аристократия в Париже или Каннах; и для их пропитания нищета народа была столь же необходима. При первой же возможности они преграждали путь у дверей и разгоняли собравшихся с митинга; и людям приходилось подчиняться, ибо управы на них не было — разве что на бомбы и револьверы. Каждый день я наблюдал, как полиция гонит по улицам кучки оборванных и голодающих крестьян или рабочих лишь за то, что они осмелились приехать в Санкт-Петербург без паспортов и должны сидеть в тюрьме, пока товарный поезд не отвезет их обратно в голодающие родные деревни. Несмотря на манифест, почтовый цензор снова принялся за работу. Для чиновника ужасно чувствовать, что его труд не оправдывает жалованья. И тогда цензор замазал черной краской карикатуру в журнале «Punch», изображавшую царя колеблющимся между добром и злом, после чего почувствовал, что может смотреть людям в глаза.

Народ уже осознавал, что никаких гарантий свободы у него по-прежнему нет. Пока олигархи контролировали полицию и армию, свобода существовала лишь по милости властей. Никто не знал, как поведёт себя армия, и никто не знал боевой мощи революции. Одни лишь эти неизвестные факторы приводили олигархов в такой ужас, что они шли на реформы. Но все обещания оставались лишь клочками бумаги. Давно было доказано, что царское слово ничего не стоит. При рождении сына он отменил телесные наказания, но налоги с крестьян по-прежнему «выколачивали розгами», как и прежде. Манифест за манифестом издавались без малейшего результата, если не считать одобрения пары английских публицистов. До сих пор царские обещания реформ оказывались не более действенными, чем его Мирная конференция, и он мог стать безобидным лишь в том случае, если бы утратил способность причинять вред.

И все же внешний облик свободы превосходил все надежды и воображение. Ничего подобного в России прежде не видели. Газеты осмеливались говорить правду. Проходили митинги, за которые еще несколько недель назад каждого оратора отправили бы в казематы. Поляки собрались на грандиозное собрание, требуя свержения самодержавия и солидарности с революцией среди всех государств империи. Женщины и дети дразнили патрули гвардейцев и казаков, разъезжавших по улицам. Дамы распахивали свои уютные чистые комнаты для собраний рабочих. В студенческих ресторанах гудела свобода. В воздухе звучала «Марсельеза».

«Сейчас в России думают все, — сказал мне один революционер, — а там, где люди думают, неминуемо придет свобода». Мысль и свобода через несколько недель принесут ему смерть, но в тот момент казалось невозможным, чтобы какая-либо реакция смогла вернуть старый порядок. Никакие лошади и никакие слуги короля не смогли бы восстановить эту древнюю тиранию. Весна свободы медленно подбиралась к этим местам, но наконец ее встретили как нечто неизбежное, и именно так показалось мне, когда в темноте раннего утра я покидал то рабочее собрание, все еще кипевшее спорами в обветшалом зале, ибрел домой сквозь слякоть и тающий снег, наблюдая, как грубые обломки плывущего льда укладываются на свои зимние места на Неве.

ГЛАВА II. ДОМ РАБОЧЕГО

Шлиссельбургский тракт тянется почти на всем протяжении вдоль великого потока Невы, которая в те ноябрьские дни все еще несла свои воды в половодье, хотя над ней непрестанно раздавался шепот плывущего льда. Дорога ведет из Санкт-Петербурга вдоль всего течения реки к той зловещей крепости в Ладожском озере, где столько мучеников свободы вкусили тюремное заключение или смерть, которыми Россия награждает величие. На протяжении шести или семи миль дорога проходит через череду деревень, объединившихся ныне в одну длинную и убогую улицу, неотделимую от города, хотя всего в нескольких сотнях ярдов позади заводов и рабочих жилищ лежат ровные поля, леса и унылая, но открытая местность. Это крупнейший промышленный район столицы. Его заводы уже вошли в историю благодаря пролитой крови, и именно здесь была организована рабочая партия и впервые сформирован Совет рабочих депутатов.

Заводы стоят по обеим сторонам реки, но рабочие, как правило, живут на южном или левом берегу, где пролегает дорога, поскольку на другом берегу нет пригодной для проезда дороги. Летом они платят по фартингу за проезд на паромах. Зимой они ходят на работу по льду, ориентируясь по небольшим рядам елочек, воткнутых в лед по-русски. Но в промежутках, дважды в год, наступают дни, когда они вообще не могут ходить на работу. Эти дни должны были настать к тому времени, когда я впервые посетил этот район, но морозы запаздывали.

В тот год всё было необычным. На протяжении многих месяцев работы не велось, и хотя некоторые заводы только что возобновили работу после второй всеобщей стачки, дорога была заполнена потрепанными мужчинами и женщинами, которые собирались на углах, или топтались туда-сюда в грязи, или сидели, томясь в грязных чайных и заглушая голод выпивкой. Не менее 60 тысяч из них остались без работы, поскольку в ответ на стачку многие хозяева объявили локаут.

Туда и обратно среди них маршевыми колоннами проходили небольшие отряды из шести-семи солдат с примкнутыми штыками, с заряженными винтовками, в теплых коричневых шинелях, купленных на деньги рабочих и крестьян. Группки из четырех-пяти казаков с карабинами и шашками наголо с грохотом проезжали туда и обратно, в то время как у седла, под рукой, висела страшная нагайка или казачья плеть, купленная на деньги рабочих и крестьян. Она тяжелая и массивная, с плетеной сыромятной кожей, похожая на короткий и более толстый сжамбок; на рукояти имеется петля для запястья, а у самого конца хвоста в пряди наглухо вплетений зазубренный кусок свинца. Когда казак приподнимается в стременах для удара, он может размозжить череп, а любой обычный удар рассечет лицо от брови до подбородка и скалечит женщину или ребенка на всю жизнь.

Манифест не изменил казацкой природы. Неделю назад на рабочем собрании, созванном для обсуждения стачки, было предложено остановить конные трамваи, курсирующие по дороге. Но казаки получили приказ не допускать остановки трамваев. И вот они подскакали к месту собрания; говорят, где-то в темноте послышался выстрел из пистолета, и в одно мгновение кони ринулись сквозь толпу растерянных и беспомощных людей, в то время как шашки и нагайки рубили народ. Число убитых и раненых называлось по-разному, как это обычно бывает при побоищах.

Во время одного из моих последующих визитов на эту дорогу я познакомился с человеком, пережившим еще более ужасную сцену. Когда мимо проезжал небольшой казачий патруль, восьмилетний мальчик, пришедший на завод с матерью, грозил им из окна крошечным кулачком. По приказу офицера казаки въехали во двор завода, спешились, ворвались в машинные отделения, прикололи ребенка штыками и открыли беспорядочную стрельбу по работающим людям. Восемь человек были убиты на месте. Человек, рассказавший мне об этом происшествии, спасся через боковую дверь и спрятался под котлами, пока солдаты не ускакали, упиваясь победой. Затем рабочие вытащили убитых, а тело мальчика отдали матери.

Устав от того, что их режут, как птицу, рабочие сами стали собирать оружие и организовали нечто вроде добровольческой службы, или «ополчения», как они ее называли. Вооруженные группы пробирались через поля и переулки от одного выгодного рубежа к другому. Даже днем на улицах то и дело раздавалась стрельба, и почти каждую ночь рабочие сходились с солдатами в ожесточенных стычках. Заводы, работали они или нет, охранялись часовыми внутри и снаружи. Александровский чугунолитейный завод, принадлежащий правительству и закрытый за день до моего приведения туда, был немедленно заполнен войсками, а рабочие численностью около пяти тысяч человек остались снаружи, пополнив потрепанную и возмущенную толпу на улице.

Арт Репродукшн Ко.

ОСЕННИЙ ИДИЛЛ.

Из журнала «Юпель» («Sulphur»).

Рабочие-металлурги были самыми высокооплачиваемыми среди всех рабочих этого района. Завод расположен в старом здании из красного кирпича, построенном изначально для производства оружия, но уже давно использовавшемся для выпуска паровозов для прямой линии из Санкт-Петербурга в Москву. Многие очаровательные особы в русском высшем обществе справедливо считали этот завод источником человеческого счастья. Но в своем трепете перед наслаждением они забросили самый источник наслаждения, и предприятие уже давно скатывалось к разорению. Покупать новые паровозы в Германии, Бельгии или Цюрихе, несмотря на высокие пошлины, стало уже гораздо дешевле, чем даже ремонтировать старые машины здесь. В конце концов, полагаю, настал тот самый неизбежный день, когда положение стало слишком нелепым даже для правительственных методов хозяйствования. Ворота затворили, а пять тысяч рабочих выставили на улицу размышлять об источнике человеческого счастья.

Тогда полагали, что руководство, подобно искусному хитрецу, который платит своему портному заказом новой одежды, вскоре снова откроет предприятие, поскольку из зарплаты всегда удерживался один процент в пенсионный фонд. Этот фонд оценивался примерно в 2 000 000 фунтов стерлингов, и правительство вполне могло предпочесть и дальше выплачивать по несколько тысяч в год в виде чистого убытка, нежели выкладывать солидные 2 000 000 фунтов, когда с голодающих крестьян уже нельзя было выбить ни гроша, а Франция начинала дважды смотреть на каждый соль, прежде чем ссудить его. Чем всё закончилось в итоге, я не узнал, но несколько месяцев спустя я проезжал по той дороге, и заводы по-прежнему стояли закрытыми.

Другие заводы, не опиравшиеся на государственный кредит (то есть на водку и истязание крестьян розгами) и боровшиеся не за то, чтобы оставаться закрытыми, а за то, чтобы работать, разумеется, находились в ином положении. Вдоль реки располагались хлопчатобумажные, шерстяные, бумажные и свечные фабрики, многие из которых работали на английский капитал и управлялись английскими мастерами. На большинстве текстильных фабрик машины тоже были английскими — это почти единственный вид импорта, в котором Англия все еще соперничает с Германией. Пространства в зданиях и во дворах здесь больше, чем в Англии, что, полагаю, объясняется дешевизной земли; хотя на самом деле наши старые экономические теории ренты здесь не имеют ценности, поскольку, несмотря на огромные пространства необработанной земли в России, арендная плата в столичных городах гораздо выше, чем в Лондоне. Но, не считая этого простора и некоей беспечной неторопливости в работе, можно было вообразить себя на фабрике в Ланкашире или Йоркшире. Именно на таких фабриках возникали те трудовые вопросы, которые в действительности и стали причинами стачки, потрясшей российское самодержавие. Разумеется, примешивались и вопросы политические — скандалы вокруг войны, требования автономии, амнистии, всеобщего избирательного права и Учредительного собрания. Но революция, подобно войне, требует еды, и заставить рабочих подняться трудно, если они относительно довольны своей едой и жильем. Еще труднее поднять на борьбу женщин-работниц.

Еще десять лет назад рабочее время на этих фабриках составляло семьдесят пять часов в неделю, или двенадцать с половиной часов в день, не считая времени на обед. Затем оно сократилось до шестидесяти семи часов, а стачка октября прошлого года снизила его до шестидесяти двух с половиной. В первую неделю ноября (сразу после манифеста) рабочие объявили восьмичасовой рабочий день и по окончании этого времени уходили с фабрик. После недели такого режима управляющие заперли ворота, предпочитая выплатить рабочим двухнедельное выходное пособие, на которое те имеют право при увольнении, а затем оставить фабрики простаивать. Около двух недель спустя текстильные управляющие согласились сократить рабочую неделю до шестидесяти с половиной часов, и на таких условиях рабочие возобновили работу. Таким образом, за десять лет рабочие сократили свое рабочее время почти на пятнадцать часов в неделю, причем семь из них были сброшены за два месяца исключительно благодаря стачечной борьбе. Как я уже говорил, всеобщая стачка — мощное оружие, хотя, к несчастью, опасное для тех, кто им пользуется.

В то время существовало общее мнение, что девятичасовой рабочий день будет введен императорским указом. В это верили даже предприниматели, рассчитывавшие компенсировать убытки за счет повышения импортных пошлин и роста цен на свою продукцию. Рабочие, вероятно, смирились бы с этим, поскольку стачка больнее всего бьет по ним самим, а по российским фабричным законам любой призывающий к стачке или участвующий в ней может быть заключен в тюрьму на срок от четырех до восьми месяцев. До декабря 1904 года все профсоюзы и рабочие собрания также являлись незаконными. В период своего зловещего правления Плеве делал вид, будто поощряет собрания именно в этом районе, но его единственной целью было выяснить, кто среди народа является подлинными вождями и лучшими ораторами. Когда это становилось известно, посреди ночи раздавался стук в чью-нибудь дверь. Человек открывал ее группе солдат или полицейских, и с этого момента он исчезал, таинственно увозимый неизвестно куда. Таков был метод защиты благоприобретенных интересов со стороны государства.

Заработная плата почти всегда сдельная и варьируется в зависимости от квалификации. На хлопчатобумажных фабриках мужчина может зарабатывать от 15 пенсов до 4 шиллингов 4 пенсов в день, а женщина — от 10 пенсов до 2 шиллингов 4½ пенсов. На шерстяных фабриках ткач зарабатывает около 3 шиллингов 5 пенсов в день, и у него есть два помощника (обычно девушки), которые зарабатывают от 1 шиллинга 10 пенсов до 2 шиллингов 4 пенсов каждый. Рабочие-металлурги, как я уже говорил, получают несколько более высокую зарплату, но максимум, полагаю, ни в коем случае не превышает 30 шиллингов в неделю, и я сомневаюсь, что средний заработок, включая женщин и девочек, превышает 15 шиллингов.

Сама по себе сумма выплачиваемых денег не имеет значения. Горсть крупной соли или три ярда дешевого ситца могут показаться хорошей платой для африканского туземца. Всё зависит от того, что эти деньги могут купить и какой труд они представляют, и, судя по тому, что я видел в разных странах, я склонен полагать, что в действительности заработная плата рабочего класса везде в мире примерно одинакова. Стандарт сносного существования, конечно, немного различается, но заработная плата всегда определяется самым низким уровнем, с которым согласны мириться. Везде, где я консультировался с мастером или фабрикантом относительно уровня жизни в России, мне почти всегда говорили, что не следует судить по английским понятиям, «потому что здешние люди вполне довольны черным хлебом и огурцами». Под огурцами он имел в виду мелкие соленые пикули в бочках, составляющие один из тех специфических компонентов запаха Петтикоут-Лейн. В то же время все английские мастера сходились на том, что норма выработки у русского рабочего намного ниже, чем у англичанина. Русский обслуживает всего два ткацких станка, говорили мне, тогда как англичанин обслуживает четыре или даже шесть. Им и в голову не приходило, что между качеством питания и производительностью труда может существовать какая-то связь; впрочем, это их мало волновало, поскольку в конечном счете они получали примерно тот же объем работы за ту же сумму зарплаты.

Познакомившись ближе с жизнью рабочих и побывав в нескольких их домах, я обнаружил, что, пока они были при работе, у большинства из них каждый день был суп, поскольку плохое мясо стоило дешево. Помимо супа, черный хлебом был обязанностью, соленый огурец — радостью; а питьем был почти безлимитный чай — очень слабый и без молока, но сиропный от сахара, перемежавшийся редкими запоями на казенную водку, которая покрывает большую часть расходов тирании.

На Шлиссельбургском тракте рабочие живут в деревянных хибарах, выстроенных во дворах-лабиринтах или переулках, отходящих от главной улицы. Я не видел ни одной семьи, занимающей больше одной комнаты. Если они арендуют две или три, то сдают их в поднайм. Комната стоит от 15 до 22 шиллингов в месяц, причем большие комнаты обычно делят между собой две или более семей. В некоторых случаях каждый из четырех углов занят отдельной семьей, отгороженной шалями или веревками, и живут они словно в палатках, как это было принято в Ист-Энде. До самого недавнего времени очень большая часть рабочих жила в специальных казармах, построенных для них прямо на фабриках, но в тот год стачек большинство управляющих выставило рабочих вон, поскольку те находились слишком близко к ним самим и к оборудованию, и я не видел систему проживания при заводах в действии, пока не добрался до Москвы, где она все еще была распространена, хотя, вероятно, вскоре должна была исчезнуть.

В комнатах рабочих почти никогда не было никакой мебели, кроме кровати, стола, нескольких табуреток и сундука для одежды. Я никогда не видел никаких умывальных принадлежностей. Даже зимой одежда семьи стирается в реке: женщины прорубают во льду квадратные лунки и полощут одежду в воде подо льдом. Что же до самих людей, то в соответствии с единственным спасительным правилом православной церкви все мужчины (в женщинах я не вполне уверен) обязаны вымыться перед тем, как идти на службу. Готовясь к этому священному долгу, они платят несколько пенсов в общественной бане, окатываются горячей водой, а затем лежат на полках в пару, стегая свою кожу березовыми вениками. Эффект получается весьма удовлетворительный, и русские в целом — народ чистоплотный как в личном отношении, так и в быту, если сравнивать с нами.

Рабочие имеют то дополнительное преимущество, что в году насчитывается двадцать три церковных праздника, не считая воскресений, а хозяева обязаны содержать больницу или оплачивать медицинскую помощь, даже для беременных женщин. В английской слободе на другом берегу реки только что возвели клуб для лекций, концертов и развлечений, но революция положила конец просвещению такого рода. Она также приостановила развитие футбола, который только начинал завоевывать популярность. Футбол с мячом пробовали внедрить, но он показался слишком загадочным и педантичным, слишком похожим на британскую конституцию со всеми ее наслоениями и прецедентами. Единственными исконными развлечениями, которые мне удалось обнаружить, были карты, игра в бабки да двухнедельный запой на водку после выплаты жалованья. Но во время моего первого визита существовала некоторая вероятность того, что с водкой будет покончено, поскольку в предыдущее воскресенье вечером Стачечный комитет постановил, что рабочие должны временно отказаться от спиртного, табака и прочих государственных монополий не ради воздержания, а чтобы лишить правительство доходов. Истинно националистическая партия призывала к точно таким же мерам в Ирландии.

Существует одна особенность, которая осложняет русский рабочий вопрос. Некоторые из рабочих к настоящему времени полностью утратили связь с землей, однако подавляющее большинство по-прежнему связано теснейшими узами долга и привязанности со своей деревней и небольшими земельными наделками, выделенными их семье. Вероятно, большинство рабочих на любой фабрике пришли туда в надежде выплатить земельные налоги и удержать семью от гибели в голодающей родной деревне. Они постоянно курсируют туда и обратно между деревней и заводом. Иногда до половины рабочих на фабрике отправляются в свои деревни в течение года, а затем возвращаются обратно. Я видел книги одного завода, где работало почти 2000 человек, причем более 1000 из них уехали и вернулись. Если работающий на земле сын призван в армию, фабричный рабочий уходит с завода, чтобы занять его место. Если не хватает рабочих рук во время жатвы, они уходят. Если сельская община производит передел земли, они уходят. Отец семейства из дома всегда может вызвать их, и они уходят. Это проистекает из той трогательной страсти к земле, которая является главным двигателем русского народа. Как бы безжалостно их ни грабили, ничто до сих пор не заставило их поверить в то, что земля может принадлежать царю, князю или праздному помещику. Земля, говорят они, не может принадлежать людям, которые ее не обрабатывают; конечно, не может. Земля принадлежит крестьянам. Если бы только добрый царь знал, какие страдания претерпевает народ оттого, что у него отнимают землю, он бы вернул ее им. Как давным-давно говорил Степняк, эта наивная вера — одна из трагедий русской жизни.[1]

Хроника событий

20 ноября в Москве собрался Крестьянский съезд. В нем участвовало 300 делегатов, включая несколько женщин. Их главными требованиями были созыв Учредительного собрания и национализация земли. Присутствовало шестьдесят последователей Толстого, и большинство делегатов высказывались за революцию мирным путем. И тем не менее 27 ноября все они были арестованы.

26 ноября в Севастополе вспыхнул серьезный мятеж в армии и на флоте под руководством лейтенанта Шмидта, уже исключенного из флота как социалист. В течение нескольких дней правительство охватила паника, но мятеж был подавлен без особых затруднений.

28 ноября в Москве бастовали работники почты и телеграфа, требуя права на объединение. Забастовка распространилась по всему ведомству и парализовала деловую жизнь и действия правительства. Средняя зарплата помощников составляла 5 фунтов стерлингов в месяц.

ГЛАВА III. ОТЕЦ ГАПОН СНОВА

Утро 4 декабря выдалось сырым и туманным, но с ранних часов толпы рабочих стояли в слякотном снегу у причудливого старого комплекса из двух или трех огромных ангаров, известного как «Соляной городок». Он находится через Фонтанку от Инженерного училища, совсем недалеко от двух церквей, увековечивших память об убийстве двух царей. Полагаю, когда-то он использовался в качестве склада государственной монополии на соль, отсюда и получил свое название. В обычные мирные годы он ныне служит подходящим местом для военных лекций и инженерных экспериментов, которые готовили русских офицеров к их сокрушительным поражениям. Но в вихре революции там собирались народные митинги всех видов, поскольку его суровые белые стены и железные крыши вмещали под крышей столь большие толпы рабочих, а также предоставляли место для пальто и галош интеллигенции.

Я уже побывал там на грандиозном ночном митинге с осуждением правительства за поощрение священников и погромщиков в их избиении евреев. В то самое утро 4 декабря школьные учителя собрались в одном из залов, чтобы обсудить, не следует ли им тоже объявить забастовку и потребовать права на объединение. Но главный интерес дня сосредоточился в другом большом зале, где последователи отца Гапона — те люди, которые 22 января ранее обратились с шествием к самому царю, — теперь собирались впервые после того, как на это детское обращение ответили бойней.

Собрание было назначено на десять часов утра — то ли чтобы ускользнуть от полиции, то ли ради экономии на освещении. Русское собрание, полагаю, опаздывает не менее чем на час очень редко, поскольку русские по природе своей народ вежливый, и начинать до того, как каждый желающий прийти получил возможность успеть вовремя, очевидно, не учтиво. Но задолго до одиннадцати свободных мест не оставалось ни для одной живой души, и полторы тысячи мужчин и женщин ожидали с тем неисчерпаемым русским терпением. Их бледные лица, многие из которых были суровы от голода, казались призрачными в тусклом полумраке русского утра, когда я наблюдал, как они молча устремлены взглядами вверх на трибуну.

Ходили два шепотных слуха. Один — о том, что социал-демократы намерены сорвать собрание; другой — о том, что отец Гапон все-таки не придет, и оба слуха были почти уникальными среди тех, что мне доводилось слышать во время войн и революций, ибо оба оказались правдивыми.

Наконец собрание попросили объявить, кого оно желает видеть председателем, и раздался один мощный крик: «Барашов!» Я не знаю, кем был Барашов или как он завоевал доверие рабочих, но его избрание тут же было истолковано как доказательство того, что присутствующих социал-демократов сравнительно немного. Он вышел — мужчина средних лет, с рыжеватой бородой, без явного дара красноречия или влияния, — и я не знаю, что стало с ним впоследствии и какая тюрьма приняла его. Но вот он стоял рядом со мной на трибуне и объявил собранию, что сначала они исполнят Гимн павшим в память о жертвах того Кровавого воскресенья, когда они собирались в последний раз.

Вся аудитория поднялась и стояла в абсолютной тишине, пока кто-то не задал первую ноту. Гимн состоит всего из одной строки, повторяющейся трижды, и его единственные слова: «Вечная память». И тем не менее все церковные службы, что мне доводилось слышать, казались легкомысленными по сравнению с ним. Ибо он прославлял мученичество людей, которых молящиеся знали лично и чью опасность разделяли. Я не знаю, что придает русской народной музыке столь глубокую торжественность и откуда берется то, что русская толпа создает столь мощный объем музыкального звука. Возможно, здесь сказывается бессознательное влияние старой церковной музыки, всегда столь торжественной и строгой, столь свободной от сентиментальности и мотивов. Гораздо вероятнее, что природа того и другого прорастает из монотонного несчастья русской жизни, меланхолии долгого угнетения и близости смерти изо дня в день; во всяком случае, происхождение это должно иметь иное, нежели уютный и мирской дух, порождающий песенки вроде «A little bit off the top» или «The old bull and bush».

Когда гимн был спет, нам определенно заявили, что отец Гапон присутствовать не будет, но прислал письмо, которое было зачитано. Оно призывало рабочих снова набраться мужества и приступить к восстановлению союзов и клубов, разрушенных бойней. Во время чтения письма в зале поднялось сильное волнение, поскольку среди учительской конференции в соседнем зале обнаружили полицейских шпионов. Шпионы, замаскированные под школьных учителей, замаскированные под женщин! Учителя — не воинственное сословие; разве не должны рабочие с мозолистыми руками ворваться на конференцию и защитить невинных наставников грядущего государства? Именно шпионы сводят людей с ума от ненависти, и даже рептильные правительства, которые пользуются ими, расстреливают их. В то самое утро почтово-телеграфные служащие объявили, что не прекратят забастовку до тех пор, пока не будет уничтожена чудовищная система шпионажа за письмами, газетами и телеграммами. Из всех способов, какими трусливое правительство может изводить питающий его народ, ничто не выглядит столь презренно, как паутина шпионажа, котораю оно вокруг себя плетет. Но что касается отмены, то что тогда станется со всеми этими тучами цензоров, замазчиков, переводчиков, перлюстраторов, тайных агентов, извозчиков, швейцаров и провокаторов, которые ищут пропитания от государства? Разве все эти люди не станут бороться за существование, как и прочие, будучи человеческими существами, хоть никто бы в это и не поверил? Или кто станет оплачивать аренду всех этих домов, подобных тому дому у Мойки, где закутанные фигуры беспечно отираются у дверей, сани останавливаются без видимой причины, а выходящие оттуда мужчины и женщины приобрели вид стервятников?

Но в ту минуту правительство, подкармливающее стервятников, тряслось за собственную шкуру. Полиция и шпионы бесславно ретировались из зала конференции без принуждения, а на рабочем митинге начались пятиминутные выступления. Они проходили с тем необычайным напором и огнем, которые кажутся общим достоянием почти всех русских ораторов. Как им удается унаследовать такую способность — одна из загадок этой загадочной революции. В стране, где публичные выступления обычно карались ссылкой или смертью, мы обнаруживаем целую плеяду ораторов. Карлейль имел обыкновение с восхищением рассуждать о «великой немой России» и предсказывать странное время, когда Россия обретет голос. Этой осенью она обрела свой голос, и время, поистине, было странным. Один рабочий за другим поднимался и говорил свое короткое слово без пауз и колебаний, вдохновляемый той страстью убежденности, которую способны дать лишь невыносимые обиды. Женщина также выступила с сопоставимой краткостью и силой.

Требования, звучавшие в этих коротких речах, состоявших из сгустков пламени и несущихся слов, касались прав, которые английские рабочие завоевали для себя давным-давно. Целью собрания было воссоздание одиннадцати рабочих союзов, учрежденных отцом Гапоном до январской бойни прошлого года. Такие союзы едва ли отличались от тред-юнионов нашей страны, и в гапоновской программе не было ничего хотя бы отдаленно утопического или дикого. Его последователи отказывались даже называть себя партией. У них не было печатного органа. Газета «Слово», некогда благоволившая им больше всех, в последнее время полностью перешла на сторону реакции. Один из наиболее горячо встреченных ораторов на утреннем митинге заклеймил вождей, призывавших рабочих организовываться в вооруженные отряды, тогда как знание, говорил он, должно предшествовать оружию, и организовывать следует не батальоны, а союзы. Перед собранием оставалась лишь одна задача — потребовать полной амнистии для отца Гапона и всех политических заключенных, особенно для тех, кто взял на себя ненавистную задачу политических убийств во времена мрака, предшествоваввшие появлению свободы.

Время от времени социал-демократ вскидывал руку и разражался яростной и угрожающей речью против собрания. Однажды была предпринята преднамеренная попытка очистить зал с помощью потасовки, и робкие начали пробираться к выходу, главным образом в уверенности, что горластый демократ, обличавший гапоновцев, на самом деле является тайным агентом полиции. Возможно, так оно и было, но я полагаю, что он был всего лишь социал-демократом, настаивавшим на том символе веры, посредством которого одни лишь марксисты собирались вести мир к спасению. Для этого рода католичствующих социал-демократов часто характерна определенная нетерпимость и педантичность, придающие им силу и последовательность, которыми обладает религиозный католицизм, но при этом возводящие барьер против более широких симпатий и человеческой свободы. «Нет спасения вне нас» — таков их девиз, и когда заблуждающееся собрание перекрикивает их, они чувствуют себя обделенными в своем праве спасти человечество.

С другой стороны, оратора, принесшего приветствие от бельгийских анархистов, выслушали вежливо, хотя в городах у России ныне нет никакой анархистской партии. Толстой носит столь же почитаемое имя, какое носил Руссо во Франции, и его портрет приветствуется на витринах магазинов; однако среди революционеров его анархизм слишком мягок, а христианство — пресно. Вне его собственного кружка учеников среди крестьян пламя его духа может зажечь многих, но реальных последователей у него немного. Когда каждый с увлечением переустраивает государство, вряд ли уместно поднимать вопрос о том, не лучше ли вовсе обойтись без государства.

Речи закончились около часа дня, после чего собрание распалось на группы для реорганизации союзов. По предварительной договоренности с парочкой друзей мы покинули Соляной городок по отдельности и постепенно вновь собрались в комнате над небольшим рестораном неподалеку. Там мы обнаружили самого отца Гапона, скрывавшегося от полиции, с бутылкой пива перед ним и несколькими сторонниками по боку, которые явно уступали ему по развитию. В то время он не боялся политического ареста. Вероятно, сам Дурново вряд ли осмелился бы тронуть его тогда. Но опасность заключалась в том, что его могли выдать церкви как отступника-священника и заточить до конца дней в какой-нибудь монастырь для спасения его души.

Внешне от священника в нем почти ничего не осталось, если не считать явного недостатка банальных знаний, которыми обладает большинство людей. Говорили, что его пребывание в Англии тем летом изменило его до неузнаваемости даже для близких друзей, и на митинге он присутствовал незамеченным. Но на самом деле разница была невелика, разве что он подстриг волосы и бороду на манер обычных людей и облачился в современную одежду вместо пережитка классических одежд, которому отдают предпочтение большинство европейских священников. Прозрачные глаза светло-карего оттенка, обычно опущенные или чуть скошенные вбок — они оставались прежними. Теми же были нос и худощавое лицо, тонкие и изящно изогнутые брови, тонкие руки и хрупкая фигура, сквозь бледновато-коричневую кожу просвечивала кровь — редкое явление для русского; да и по имени, и по происхождению, полагаю, он происходит из днепровских казаков или, как говорят некоторые, из греков. Если русская полиция не замечает таких вещей, Скотланд-Ярд мог бы дать ей фору. Внешний облик скорее выдавал натуру нежную и чувствительную, нежели твердость решений или пламень устремлений — одну из тех натур, в которых мы легко угадываем ребенка, все еще таящегося под личиной зрелого мужа. Что-то от детской хитрости, пожалуй, тоже таилось в нем, и от женских приемов, когда не хочется быть ненавидимым или презренным даже врагом. Столь же детской была эта явная любовь к удовольствиям, заставлявшая его радоваться Парижу и Лондону как великолепным базарам, где все игрушки были настоящими вещами, а куклы — живыми женщинами, умеющими пищать и закрывать глаза.

И тем не менее это был человек, который нанес первый удар в сердце тирании и заставил старое чудовище распластаться. Поначалу, возможно, его сердце было проще в своем невежестве, и удовольствия, будучи незнакомыми, не волновали его. Но когда теоретики осуждали его за оппортунизм, что они делали ежедневно, я вспоминал, что он, по крайней мере, знал рабочих в их повседневной жизни, а не как абстрактный пролетариат, и что он, по крайней мере, чего-то добился. Очень жаль, но иногда случается так, что именно оппортунист оказывается единственным человеком, который добивается хоть чего-то.

Разговор естественным образом зашел о митинге и об угрозе движению, которая с большой долей вероятности могла возникнуть из-за непреклонной позиции социал-демократов, с нетерпимой гордыней ненавидевших эсера сильнее великого князя, подобно тому как истинные католики наслаждались сожжением протестанта больше, чем язычника. Главной опасностью для страны отцу Гапону представлялся колоссальный конфликт между социал-демократами, представлявшими городских рабочих, и массой крестьян, составлявших более четырех пятых населения России. Но пока он говорил, раздались предостерегающие голоса, перед всеми нами возникла угроза, и живописная маленькая фигурка внезапно исчезла, а остальные из нас продолжали пить пиво за сонным карточным пасьянсом, пока со зевком не поднялись и поодиночке не направились на оживленную улицу.

В тот же день после полудня отец Гапон бежал в Финляндию, и Франция проглотила его на время.

ГЛАВА IV. СВОБОДА СЛОВА

В те счастливые недели, когда свобода была еще юной и живой, страной правили две вещи — речь и стачка, слово и удар. Стачка чувствовалась повсюду. Никакие письма или телеграммы не отправлялись и не доходили. Каждый город в России был изолирован, и вся империя оказалась отрезанной от мира. Банки переправляли свои деньги в Европу с нарочными, как короки. Телеграммы везли на границу сутки напролет. Почти каждую ночь я дежурил на Варшавском вокзале, наблюдая за пассажирами, не удастся ли кому доверить письмо на родину. Когда я путешествовал дальше вглубь России, я организовал сложную частную эстафетную почту, привлекая к службе портье из отелей, студентов, женщин-врачей, кондукторов трамваев и буфетчиц. Однажды эта схема сработала с реальным успехом и доставила мне полупенинсовую газету, которая обошлась мне в три фунта. Позже я нашел наиболее надежным отдавать собственные письма отправлявшимся домой ради безопасности ланкаширским женщинам — женам управляющих или инженеров на хлопчатобумажных фабриках, и они опускали их в почтовые ящики под своими юбками.

В Санкт-Петербурге зажиточные классы, несшие наибольшие убытки от почтовой забастовки, предприняли героическую попытку помочь правительству и самим себе. Убедившись предварительно, что у всех углов Главпочтамта и у каждой двери выставлены усиленные конные и пешие патрули, они организовали среди своих рядов добровольческую службу сортировщиков, и можно было видеть элегантных молодых людей и седовласых господ, проведших почтенную жизнь в уклонении от труда, которые теперь отчаянно пытались разобраться, как это делается. Полные энтузиазма девушки в красивейших мехах и миниатюрнейших галошах к одиннадцати часам спешили на свои стулья в душном офисе и сидели там до четырех с самоотверженным усердием барышень на церковной ярмарке. Нужно же что-то сделать для родины, когда низшие классы доставляют столько хлопот. И вот с улыбкой и блеском колец они окунались в честный труд по сортировке стопок писем, прибывавших по полмиллиона в день; и некоторые из этих писем доходили до адресатов.

Другие стачки представляли не меньший интерес. В Москве бастовали повара, шествуя по улицам с песнями, каких никогда не слыхивали в гостиных. Бастовали официанты, и дородные трактирщики неуклюже копошились с собственными тарелками и блюдами. Няни бастовали, требуя выходного в воскресенье. Горничные бастовали, требуя комнат с окнами вместо чуланов под лестницей или закутков возле ватерклозетов. Школьники бастовали, требуя более демократичных учителей и приятных уроков. Учителя бастовали ради повышения жалованья и, надеюсь, ради более приятных учеников. Все вызывали сочувствие, какое неизменно вызывают все бунтовщики. В требованиях всех присутствовало солидарное начало, и каждое движение доказывало, как далеко распространился революционный дух. Единственная опасность заключалась в том, что люди превращали хорошее дело в банальность. Стачка в те дни была гильотиной русской революции, а гильотину в свое время тоже заставляли работать слишком усердно.

Но за стачками и всем революционным движением стояла движущая сила слова. В России, даже в большей степени, чем в других странах, проявилась сила созидающего слова. Струя необычного идеализма уже давно прослушивалась во всей русской литературе и порождала надежду, что, когда пробьет час России, она пойдет по более прекрасным и высоким путям, нежели более материальные и самодовольные народы Европы. Теперь этот час, казалось, насталь, и надежда оправдалась. Народ был пьян идеями. После веков подавления вся Россия предавалась духовному разгулу слов. Почти каждую ночь проводились митинги. Войти можно было только по билетам; но толпы штурмовали двери, желая услышать дискуссии о первопричинах государства, налогообложения или права, точно так же страстно, как англичане бьются за места на футбольном матче или непристойном фарсе. Для русских вся сила слова была столь новой и восхитительной. Я сам помню первый и единственный раз, когда слушал дебаты в Палате общин. Это был день, когда мистер Уиндем «сказочной походкой» шествовал по лабиринтам ирландской статистики. Я знал эти лабиринты по меньшей мере не хуже него, но ничего более увлекательного, чем те дебаты, я не слышал. И для русских слушать выступающего человека было все равно что бежать из тюрьмы.

Я замечал это и в Стачечном комитете, и на митингах Гапона. Не имея практики или традиций публичных выступлений, Россия внезапно оказалась нацией ораторов. На всех митингах было одно и то же: оратор за оратором поднимался на трибуну, и ни один из них не запнулся ни на секунду. Не было никакой неразберихи, робости или нерешительности — никакой этой унылой то вверх, то вниз каденции, словно едешь по пахоте и бороздам, никакого этого хождения вокруг да около в поисках слов, к которым нас давно приучили наши спортивные законодатели графств у себя дома. В некоторых случаях речи, вне сомнений, оказывались скучными; но зачастую, даже не понимая и тысячной доли сказанного, по затаенному дыханию слушателей, по ощущению разлитого в толпе единства и по глубокому вздоху аплодисментов, приветствовавших финал, можно было понять, каким истинным оратором был выступающий.

Высокий уровень мысли в речах тупые люди, не верящие в идеи, могли бы высмеивать как идеалистический. Но силы ораторам придавали непрекращающаяся опасность момента и реальность ужаса, поджидавшего у дверей. Словно извиняясь за свою дерзость в участии в столь великом деле, как политика, один рабочий как-то раз смиренно сказал мне: «Я не знаю ничего, кроме улицы, завода и тюрьмы. Но я отдал бы жизнь за движение». Когда наступала его очередь выступать, он, конечно же, говорил хорошо. Обладая такой школой, он вряд ли мог говорить плохо; а что касается законотворчества, то его жизнь была куда более подлинной подготовкой к нему, чем английские университеты.

В газетах был такой же всплеск, как и в речах. До сих пор большинству российских журналистов, не являвшихся простыми наемниками, писавшими в поддержку бюрократии, приходилось работать в подполье или писать за рубежом и уповать на военные уловки ради распространения своих изданий в собственной стране. В течение шести недель после Манифеста перемены были поразительными. Какое-то время не было другой страны, кроме Англии, где свобода печати была бы столь полной. Почти через день появлялась новая газета. Время от времени один-два номера конфисковывались, а иногда газета на какое-то время прекращала выходить. Первым и наиболее известным случаем такого закрытия стал выпуск маленькой сатирической газеты под названием «Пулемет», которая напечатала текст царского манифеста со следом кровавой руки и надписью: «Подписано и запечатано». Это было сочтено оскорблением династии. Редактор был заключен в тюрьму, цена карикатуры выросла с пяти фартингов почти до стольких же фунтов стерлингов, а когда газета появилась снова, ее слава была упрочена.

Но в то время карикатура подобного рода носила преимущественно пророческий характер, а большинство газет говорили то, что им нравилось, причем делали это серьезно и сдержанно. Одной из лучших была маленькая рабочая газета «Русская газета», продававшаяся по одному фартингу. Она начала издаваться вскоре после подачи петиции отца Георгия Гапона, и со времен Манифеста был конфискован лишь один ее номер. Написанная на обычном рабочем языке, понятном каждому, она имела очень большой тираж, но ее цена оставляла средства скудными, а сведений о внешних событиях в ней было мало. В политике она называла себя социал-демократической, но, поскольку она напрямую занималась реальными рабочими и их интересами, она касалась твердой почвы, и тон ее был таким же, какой можно было слышать на собраниях рабочих делегатов.

Второе место по революционному влиянию занимала «Новая жизнь», обычно известная как газета Максима Горького. Он, безусловно, предоставил деньги и определял ее общую линию. Иногда он писал в ней длинные письма или статьи, а его нынешняя жена, актриса из его пьес, номинально числилась редактором. Но даже когда Горький находился в Санкт-Петербурге, что случалось крайне редко, газетой фактически руководил поэт Минский и несколько других социал-демократов с высоким уровнем образования и теоретических знаний. Будучи самым суровым и официальным органом этого течения, она следовала за Марксом с доктринерской точностью, и ее просветительской работе мешали чопорность и педантичность, которые свойственны социал-демократам даже в Англии. Никто не мог поставить под сомнение мастерство и энтузиазм ее нападок на олигархию и капиталистов, однако она часто уделяла больше места едкому осуждению других хороших социалистов, сомневавшихся в том, что Маркс сказал последнее слово в человеческой истории. Она напоминала поистине способного штабного офицера, который утром перед битвой ходит из бригады в бригаду и рассказывает солдатам, какими глупцами выставили себя все остальные офицеры и какое огромное бедствие произойдет, если не будет принят его собственный план атаки. Поэтому часто случалось так, что самые преданные друзья движения приходили в отчаяние от тщеславия и замкнутости «Новой жизни», и невосполнимые возможности упускались, в то время как ее редакция расчерчивала будущее человечества на аккуратные кружочки и квадраты, словно они были Творцом, а люди — столь же послушными, как звезды. Если вы работаете на основе немецких первопринципов, вы неизбежно придете к странным выводам, поскольку человечество было создано не в Германии. И тем не менее нельзя было отрицать ни честности и рвения газеты, ни ее большого влияния в собственном широком кругу благожелательных и интеллигентных людей.

«Сын Отечества» был старой газетой; он выходил с перерывами почти целое столетие, но после Манифеста он стал радикально либеральным и мог быть причислен к новым изданиям среди социал-демократических органов. Все русские признавали, что газета написана исключительно хорошо, и, будучи гораздо менее педантичной, чем «Новая жизнь», она читалась всеми передовыми партиями и обещала стать одной из сильнейших газет революции.

Когда я еще находился в Санкт-Петербурге в конце ноября, некоторые из знаменитых эмигрантов, начавших возвращаться в Россию по обещанной амнистии, основали газету под названием «Начало». Она была явно социал-демократической, и ее ведущей душой, пожалуй, была Вера Засулич, которая двадцать лет назад, в самый мрачный период тирании, совершила неудачное покушение на убийство отца Трепова. Она вернулась из Женевы старой, седой и морщинистой, но практически каждый вечер ее можно было видетьсидящей на революционных собраниях до конца, беседующей, пишущей или шьющей с неутомимой энергией; на ее лице и в ее светло-серых глазах сияла неизменная лучезарная улыбка, словно при виде исполнения надежд, за которые она и столь многие другие были готовы отдать свои жизни.

Не будучи определенно связанной с социал-демократией, но занимая крайне оппозиционную по отношению к правительству позицию, существовала другая новая газета под названием «Наша жизнь», которая начала издаваться в сентябре и сразу же заслужила признание благодаря своим прекрасным новостям и управлению. Впоследствии она укрепила свою репутацию и стала одной из ведущих газет России.

Но в то время, пожалуй, самой лучшей из всех газет как по новостям, так и по передовым статьям была «Русь». Она была основана тремя годами ранее, но стала заново датировать свои номера со дня Манифеста 30 октября. Во время войны она приобрела репутацию благодаря сокрушительному разоблачению военных скандалов, а в период движения ее читали почти повсеместно за ее прогрессивный курс и бесстрашие высказываний. В то время ее редактировал один из сынов Суворина, знаменитого редактора «Нового времени». Столь резкое расхождение политических взглядов должно было натягивать атмосферу за семейным обеденным столом, и, пожалуй, дома действительно испытали облегчение, когда сын был заключен в тюрьму, а газета стала выходить под новым названием «Молва».

Две еврейские газеты — «Новости» и «Биржевые ведомости» — обе были старыми: одна являлась чуть ли не старейшей газетой в России, а другая выходила уже двадцать пять лет, но обе стали очень прогрессивными или даже революционными. Ибо в России евреи неизбежно являются революционерами, как бы ни противилась этому их собственная природа, а биржевая газета была одним из самых передовых политических органов в империи и располагала лучшими новостями.

В то время только что начали издаваться еще две прогрессивные газеты — «Рассвет» и «Обновленная Россия», а в Москве профессор Милюков собирался выпустить свою новую газету «Жизнь», о которой я, возможно, расскажу позже. Но казалось, не было конца числу превосходных журналистов, которых могла поставить Россия, точно так же как не было конца числу прекрасных ораторов. Когда я думаю о том внезапном взрыве талантов, я вспоминаю слова одного англичанина, который прожил в России тридцать лет и высказывал добродушное презрение ко всему народу — от двора до дворников: «Но несомненно, — всегда добавлял он, — это самая интеллигентная нация в мире». Однако на самом деле именно сила убеждения и острое чувство несправедливости превратили этих неопытных людей в столь эффективных писателей и ораторов. Там, где убежденность искренна, привычка и подготовка излишщи, точно так же как поистине искренние и оригинальные пьесы должны исполняться только актерами, не привыкшими к сцене.

Противостоять этим батальонам прогресса могли лишь три-четыре журнала реакционного толка, и показательн то, что ни один из них не был новым и почти все они субсидировались. Первым шло «Новое время», едва ли не единственная русская газета, хорошо известная по названию за пределами России. Это российская «The Times», неизменно стоящая на стороне правительства, реакции и имущих классов. Презрительно относящаяся к энтузиазму, глухая к любой идее, не верящая ни в одну надежду, всегда готовая приписать реформам самые низкие мотивы, она стоит непроходимой стеной на пути человеческого прогресса. Провозглашая себя поборницей стабильности, избирая закон и порядок своим девизом, а курс ценных бумаг — мерилом, она преуспевает в угодничестве финансисту и чиновнику, а ее циничное пренебрежение к человеку под стать ее несомненному пагубному влиянию. Определенная солидность тона в сочетании с превосходными зарубежными новостями создали ей репутацию трезвого и правдивого издания, однако по отношению к правам свободы она проявляет яростную враждебность, а против любого народного лидера охотно примет любую клевету без каких-либо оговорок. Чтобы узнать, на чьей стороне справедливость, достаточно занять точку зрения, противоположную ее собственной, а согласие с ней — верный сигнал тревоги того, что ваше чувство правильного сбилось с пути. И тем не менее в моменты глубокого возмущения тем или иным правительственным позором она способна принимать народный тон и разыгрывать роль реформатора с нытьем и осуждением. Скандалы японской войны были слишком вопиющими даже для ее услужливого поклонения происхождению и чинам, и после того как Манифест даровал свободу слова, она принялась требовать этой свободы с праведной заботой.

На той же стороне, хотя и уступая по мастерству и репутации, находился «Гражданин», щедро субсидируемый правительством и имевший, как говорили, особое влияние на смятенный умишко царя; а также «Петербургский листок», также субсидируемый, но тем не менее возмущавшийся военными скандалами и великими князьями.

Последней в этой группе шла газета «Слово», некогда славившаяся своими резкими нападками на ошибки в высших эшелонах власти и бесстрашной защитой свободы, особенно в интересах старообрядцев. Но после появления Манифеста тон газеты изменился, и вместо того чтобы разделять всеобщую радость победы, она становилась все более угрюмой и недоверчивой к прогрессу. Были ли причиной перемен деньги, как утверждали слухи, я выяснить не смог, но влияние газеты приходилось причислять к силам реакции, и это была сильная газета.

Еще более показательными, чем печатные ежедневные газеты, были сатирические и иллюстрированные издания, которые появились столь же внезапно и в еще больших количествах. Пожалуй, лучшим по управлению и самым постоянным был «Зритель», но «Сигнал» (слово звучит так же и по-русски) был почти столь же хорош, а следом за ними шли «Стрелы» и «Стрекоза». «Вампир» (слово звучит так же и по-русски) появился позже, как и «Жупел», бывший самым художественным из всех, но настолько кровавым и свирепым, что просуществовал всего три номера. Характер почти всех карикатур действительно был скорее кровавым и свирепым, нежели юмористическим. Сатира едва ли когда-бывала добродушной, какой она стала в Англии теперь, когда политика столь редко является вопросом жизни и смерти. Правда, иногда в те первые недели к Витте относились с насмешкой, которую можно было назвать мягкой. Его изображали то куваром, безуспешно пытающимся приготовить обед как надо; то химиком, наблюдающим за пустой бутылкой с надписью «Конституция»; то наседкой, сидящей на яйце с той же надписью; то старой нянькой, лелеющей болезненную фигурку; то акробатом, балансирующим на натянутом канате, пока Трепов держит один конец, а внизу бушуют красные флаги революции; то хитрым старым портным, вдевающим нитку, чтобы заштопать двуглавого орла, который лежал мертвым или чучелом на его столе, в то время как перевернутая императорская диадема заменяла утюг, а свеча стояла в водочной бутылке, символизирующей виттевскую винную монополию. Но, как правило, рисунки были куда более свирепыми, и эта свирепость нарастала по мере усиления реакции, пока после Московских дней все карикатуры не стали печататься в крови, и большинство из них выходило именно в таком цвете. Тогда нам являлся скелет смерти, шествующий по опустошенным улицам, или скелет голода, выползающий на сцену из-за кулис, или Кремль, плавающий в крови, как остров, или Дубасов в роли мясника в человеческой лавке, или отвратительные чудовища, вынашивающие злые замыслы над трупами под виселицами свободы. На протяжении всей своей прошлой истории все русское искусство, имеющее значение, было либо ужасным, либо меланхоличным — миром скелетов, вампиров и запустения. Темы, выбираемые художниками, — это жестокие сцены из войн или истории, а также мрачные виды степей. Темы, выбираемые писателями, почти неизменно печальны. Это часть непрекращающейся меланхолии, пронизывающей всю русскую жизнь и столь же заметной на лицах людей, сколь и в звучании их музыки. И вся эта скорбь, свирепость и кровь лежат на совести правительства, которое держало народ в нищете и угнетении, подвергая постоянной угрозе плети, тюрьмы и тайной смерти.

ВИТТЕ И КОНСТИТУЦИЯ.

Витте: «Я купил дудку, а играть на ней теперь не умею».

Из «Спрута».

На стороне реакции, кажется, имелась лишь одна сатирическая газета — «Шут», и хотя она была довольно остроумной, существует вечный закон, запрещающий служение сатиры, литературы или любой другой формы искусства врагам свободы.

Толпа либеральных и революционных газет была лишь видимым знаком благодати, принимавшей самые разные формы. В действительности партий, пожалуй, было даже больше, чем газет, и уж точно существовало немало партий, не имевших печатного органа для их представления. Анархистов, как я уже показывал, едва ли можно было назвать партией, во всяком случае в городах, и ни одна газета не занималась упразднением государства как фетиша, когда все настаивали на укреплении государства против правления меньшинства. Но даже у такой крупной партии, как социалисты-революционеры, не было собственного органа. Наряду с социал-демократами они были наиболее мощной из передовых партий. Вероятно, численно они превосходили даже их, однако их организация была не столь совершенной, и поскольку они посвящали себя главным образом крестьянам, их голос в городах звучал не столь громко. Они были тогдашними террористами; они представляли собой то, что в Европе путано называют анархистами, и именно они держали правительственных агентов под постоянной угрозой их жизни. И все же у них не было собственной газеты.