«Хроники Ньюгейта, Том II»

К несмываемому позору более образованной и воспитанной публики, казни по-прежнему привлекали любопытных аристократов с Вест-Энда. Во время казни Мюллера шла ожесточенная борьба за места в первых рядах, а окна домов напротив, открывавшие отличный вид, по обыкновению шли по высоким ценам. За переднюю комнату на втором этаже в этот раз выкладывали до 25 фунтов стерлингов. Поистине, ни одна казнь не пользовалась столь массовым покровительством. Это доказывается современными отчетами, особенно одной яркой и реалистичной статьей, появившейся в газете «Таймс», которая в немалой степени способствовала введению закрытых казней. Ожидалось огромное скопление народа, и оно явилось. Люди собирались с ночи в ярком свете ноябрьского лунного сияния. «Здесь были те, кто одет хорошо и плохо, старики и подростки, женщины и девочки». Время от времени шел сильный дождь, но он не проредил толпу. «До трех часов ночи это было сплошное веселье из песен и смеха, криков и частых ссор, хотя, отдав им должное, по крайней мере до той поры в толпе царила подвыпившая площадная балаганная веселость, которая роднила их всех». Среди толпы находились проповедники, но добиться терпеливого слушания они не могли. Тогда кто-то затянул гимн о Земле Обетованной, и этот рефрен был тут же подхвачен мощным хором —

“Oh, my!

Think I’ve got to die.”

Вскоре его сменил новый куплет —

“Müller, Müller,

He’s the man”;

пока появление виселицы не вызвало всеобщий переполох, встреченный непрерывными криками. С рассветом истинный облик толпы обнажился. Женщин оказалось немного, да и те принадлежали к самым падким слоям; мужчины состояли в основном из молодежи — «мошенников, воров, игроков, батраков с беговых дорожек, околоспортивных зевак из мира кулачного боя, подсобных рабочих каменщиков, докеров, немецких ремесленников и пекарей-сахарников, ... вкупе с отребьем дешевых варьете и бильярдных, столичной «золотой молодежи». Но все они, молодые или старые, мужчины или женщины, казалось, ничего не знали, ничего не чувствовали, не имели никакой иной цели, кроме виселицы, и хохотали, проклинали или орали, по мере того как в этой толкающейся и борющейся массе они продвигались вперед или отставали в отчаянных попытках подобраться ближе к тому месту, где предстояло умереть Мюллеру». Сама казнь произвела некоторое впечатление. Толпа на миг замерла и утихла при виде быстрого перехода от жизни к смерти! Но не успели утихнуть «легкие медленные колебания тела, как грабеж и насилие, громкий смех, ругань, драки, непристойное поведение и еще более сквернословная речь воцарились вокруг виселицы далеко и близко. Такой же оставалась и сцена, почти без изменений и передышки, пока старый палач (Калкрафт) снова не прокрался вдоль виселицы посреди шипения и ехидных расспросов о том, сколько он сегодня с утра успел выпить. Сделав одну неудачную попытку перерезать веревку, он со второй справился успешнее, и тело Мюллера скрылось из виду» [121].

Было нелепо утверждать, будто подобная сцена несла в себе великий нравственный урок или обладала хоть каким-то сдерживающим влиянием. Множество гуманных и мыслящих людей уже давно в этом убедились. Насущная необходимость отмены публичных казней уже поднималась перед Палатой общин мистером Хиббертом, и данный вопрос в рамках всей проблемы смертной казни был передан на рассмотрение королевской комиссии в январе 1864 года. Были собраны исчерпывающие свидетельские показания по всем пунктам, и в том, что касалось публичных казней, наблюдался огромный перевес мнений в пользу их отмены, хотя свидетели и не были единодушны. Некоторые из судей предпочли бы сохранить публичное зрелище; тюремный капеллан Ньюгейта не был уверен, что публичные казни не являются лучшим вариантом. Другой выдающийся свидетель опасался, что любая скрытность в обращении с осужденными придаст им новый, еще больший интерес, чего крайне нежелательно допускать. Иностранные свидетели также высказывались за гласность. С другой стороны, лорды Крэнворт и Венслидейл рекомендовали закрытые казни; того же мнения придерживался член парламента мистер Спенсер Уолпол. Сир Джордж Грей считал, что в обществе зреет настроение в пользу казней в пределах тюремных стен. Полковник (ныне сир Эдмунд) Хендерсон решительно выступал за них, опираясь на свой опыт подобных казней в Западной Австралии. Он не только считал их более действенным средством устрашения, но и полагал, что публичная церемония полностью уничтожает всю ценность казни. Другие чиновники, видные юристы, тюремные смотрители и капелланы поддержали эту точку зрения. Единственные высказывавшиеся сомнения касались достаточности мер предосторожности, уверенности в наступлении смерти и ее последующего обнародования. Однако предполагалось, что это может быть обеспечено допуском прессы и проведением расследования коронера.

Будучи должном образом впечатленной весом свидетельских показаний в пользу отмены, комиссия рекомендовала приводить смертные приговоры в исполнение внутри тюрьмы «согласно таким правилам, которые будут сочтены необходимыми для предотвращения злоупотреблений и удовлетворения общественности в том, что закон был соблюден». Но любопытно отметить, что среди членов комиссии нашлось несколько несогласных с этим пунктом доклада. Судья Адмиралтейского суда, достопочтенный Стивен Лашингтон, достопочтенный Джеймс Монкрифф, лорд-адвокат, мистер Чарльз Нит, мистер Уильям Эварт и, наконец, что немаловажно, мистер Джон Брайт заявили, что не готовы согласиться с резолюцией относительно закрытых казней. Тем не менее уже на следующей сессии членом парламента мистером Хиббертом был внесен законопроект, принятый правительством и предусматривающий исполнение казней в будущем в стенах тюрем. Он был прочитан впервые в марте 1866 года, однако приобрел силу закона лишь в 1868 году.

Последней публичной казнью перед Ньюгейтом стало повешение феносниста Майкла Баррета, признанного виновным в соучастии в взрыве на Клеркенвелле, целью которого было освобождение Берка и Кейси из Клеркенвеллской тюрьмы, в результате чего множество людей лишилось жизни. По этому случаю были приняты необычные меры предосторожности, поскольку опасались каких-либо новых беспорядков. Никаких препятствий для толпы, собравшейся по обыкновению, хотя и не в привычном масштабе, чинить не стали. Однако Ньюгейт и его окрестности тщательно удерживались силами как городской, так и столичной полиции. В домах напротив тюрьмы среди зрителей затерялось множество сыщиков; внутри тюрьмы находился полковник Фрейзер, главный комиссар городской полиции, а на небольшом расстоянии, хотя и на заднем плане, в готовности к действию на случай необходимости находились войска. Впрочем, все прошло совершенно тихо, и Калкрафт, которому угрожали скорой расправой в случае казни Баррета, привел приговор в исполнение без каких-либо происшествий. Сам осужденный до самого конца держался невозмутимо и был немногословен.

Первая закрытая казнь по новому закону состоялась в пределах стен тюрьмы Мейдстон. Казненным оказался носильщик Лондонской, Чатемской и Дуврской железной дороги, приговоренный к смерти за расстрел начальника станции в Дувре. Церемония, свидетелями которой стали лишь немногие официальные лица и представители прессы, была проведена с величайшей пристойностью и благопристойностью. Тот факт, что казнь должна была состояться в уединении мрачных стен — факт, о свершении которого публично извещал поднятый над тюрьмой черный флаг, — несомненно оказал суровое, впечатляющее воздействие на тех, кто находился снаружи. То же самое ощущалось и при первой закрытой казни в Ньюгейте — казни Александра Маккея, который убил свою любовницу в Нортон-Фолгейт, забив ее скалкой и печной кочергой, и искупил свое преступление 8 сентября 1868 года. Трудно было вообразить себе более разительный контраст со старой картиной. Вместо рева озверевшей толпы официальные лица разговаривали шепотом; суеты и хождения туда-сюда почти не наблюдалось. Царила почти абсолютная тишина, пока большой колокол не начал отбивать свой глубокий тон, нарушая безмолвие регулярным и монотонным звоном, а тюремный капеллан дрожащим от волнения голосом читал вслух заупокойную службу. Стойкость Маккея, доселе бывшая непоколебимой, рухнула в высший момент перед лицом ужаса тишины, устрашающей внушительности сцены, главным действующим лицом которой он являлся. Время на проведение страшной церемонии терять не стали; однако она не обошлась без того, чтобы кое-кого из должностных лиц не затошнило, и едва все закончилось, как каждый, кто имел такую возможность, был рад уйти от последнего акта жуткой драмы, в которой им довелось поучаствовать.

Закрытые казни на заре их появления не пользовались популярностью у сотрудников Ньюгейта, и на то имелись понятные причины. Перемены значительно увеличили ответственность смотрителя и его подчиненных. До тех пор публика словно бы участвовала в церемонии; кроме того, в ту самую секунду, когда осужденный проходил через дверь должников на эшафот, тюрьма с ним покончила, и весь огромный внешний мир разделял завершение жертвы. Это чувство усугублялось тем, что вся жуткая бутафория, сама виселица и процесс ее возведения и демонтажа находились в ведении городского архитектора, а не тюремной администрации. Более того, при старой системе после казни последним оставалось лишь принять тело для погребения после того, как оно было снято палачом и аккуратно уложено в гроб («шелл») рабочими, демонтировавшими виселицу. При новой системе все заботы от начала и до конца падали на плечи служащих. Именно они составляли главную часть небольшой избранной группы зрителей; на них возлагалась мучительная обязанность снимать тело и готовить его к дознанию коронера. Все, что делает палач при новом режиме, кто бы он ни был — это отцепляет петлю и снимает связывающие ремни. Захоронение в гробу, наполненном гашеной известью в проходе, ведущем к Олд-Бейли, также входит в обязанности тюремного персонала. Это странное кладбище представляет собой одно из самых жутких оставшихся «достопримечательностей» Ньюгейта. Иногда оно использовалось как прогулочный двор, и для пущей безопасности заключенных оно перекрыто сверху железными решетками, что придает ему, по крайней мере сверху, вид огромной клетки. Под ногами и на стенах грубо высечены в камне одиночные инициалы — краткие эпитафии тех, кто покоится внизу. Поскольку это кладбище ведет к примыкающему Центральному уголовному суду, обвиняемые в убийстве, направляясь на суд и возвращаясь с него, буквально ходили по тому месту, которое в случае обвинительного приговора стало бы их собственными могилами.

Старые надзиратели, с несколькими из коих мне довелось беседовать, имели тем самым уникальную возможность наблюдать за поведением убийц как до суда, так и после оглашения приговора. Все они, как правило, если только пронзительные угрызения совести не рождали в них желания ускорить заслуженную кару, до последнего питаются надеждой. Всегда остается шанс на изъян в обвинительном заключении, пропавшего свидетеля или смягчающие обстоятельства. Даже находясь в камере смертников, когда позорная смерть находится на расстоянии вытянутой руки, многие все еще цепляются за жизнь, уповая на заступничество друзей или гуманизм эпохи. Почти без исключения все они крепко спят по ночам — за исключением первой ночи после вынесения приговора, когда первый шок от вердикта и торжественное извещение о надвигающемся ударе не дают сомкнуть глаз почти никому, по меньшей мере нарушая их ночной покой. Но беспокойство вскоре проходит. На вторую ночь сон приходит легко и оказывается крепким; многие закоренелые убийцы мирно похрапывают свои восемь часов даже в ночь, непосредственно предшествующую казни. У всех также отменный аппетит, и они с наслаждением едят вплоть до самого последнего момента. Некоторые идут еще дальше и проявляют почти обжорство. Джованни Ланни, итальянский парень, убивший француженку в Хеймаркете и арестованный на борту корабля как раз в тот момент, когда он собирался покинуть страну, имел при себе немного свободных денег, которые целиком тратил на покупку дополнительной еды. После оглашения приговора он ел постоянно и с жадностью, словно стремясь втиснуть как можно больше трапез в те немногие часы, что оставались ему жить. Джеффри, убивший собственного ребенка, шестилетнего младенца, путем повешения в подвале в районе Севен-Дилс, потребовал жареного утенка едва вошел в камеру смертников. В просьбе ему отказали, поскольку старый обычай разрешать приговоренным к смерти все, что они ни попросят из еды, не был заведен в Ньюгейте. Рацион смертников составляла обычная тюремная пища, в которую тюремный врач временами добавлял кое-что, главным образом стимулирующие средства, если находил это необходимым. Тяга к табаку, столь сильно доминирующая у заядлых курильщиков, часто заставляет осужденных слезно умолять о последней сигаре. В качестве особой милости Уэйнрайту разрешили выкурить сигару в ночь перед казнью; он курил ее во внутреннем дворе тюрьмы, прогуливаясь взад и вперед со смотрителем мистером Сидни Смитом.

Поведение Уэйнрайта отличалось безрассудной наглостью, которую он неизменно поддерживал до самого конца. Его разговоры неизменно сводились к его влиянию на слабый пол и тем необычайным успехам, которых он добился. Ни одна женщина не могла устоять перед ним, хладнокровно уверял он мистера Смита тем вечером во время их совместной прогулки, перечисляя свои злодеяния одно за другим. Его наглость затмевалась лишь его холодным презрением к религиозным утешениям. Человек, сделавший благочестивую жизнь прикрытием для своих неблаговидных дел, некогда образцовый молодой человек и неутомимый воскресный учитель, взошел на виселицу нераскаявшимся. Единственным проявлением чувств с его стороны была просьба позволить ему выбрать гимны в то воскресенье, когда в тюремной часовне произносилась проповедь для смертников, и это, вероятно, лишь для того, чтобы услышать пение дамы с великолепным голосом, которая обычно посещала тюремные богослужения. Во время исполнения этих гимнов Уэйнрайт потерял сознание, но

Помещение для казней (1883)

было ли это вызвано подлинным волнением или стремлением произвести сенсацию, так и осталось неизвестным. В роковое утро он бодро вышел из своей камеры, любезно кивнул смотрителю, стоявшему прямо напротив, а затем быстрым шагом направился к помещению для казней, улыбаясь по дороге. Улыбка застыла на его лице в последний раз, как раз когда на него натянули ужасный белый колпак. Казнь Уэйнрайта состоялась внутри тюрьмы, но лишь номинально была закрытой. Не менее шестидесяти семи человек присутствовали на ней по специальному разрешению шерифа. Ходили даже слухи, будто среди зрителей находилось несколько женщин, переодеттых в мужские костюмы; однако эта история так и не нашла подтверждения, и остается надеяться, что она основывалась лишь на праздных сплетнях того дня.

Многие, подобно Уэйнрайту, сохраняли спокойствие и невозмутимость на протяжении всего этого тяжелого испытания. Кэтрин Уилсон, отравительница [122], до конца держалась сдержанно и замкнуто, не выказывая ни раскаяния, ни страха — высокая, сухощавая, отталкивающей внешности женщина, которая не больше страшилась трусливых тайных преступлений, чем кары, которую они за собой влекли. Кейт Уэбстер, над которой шел суд в Центральном уголовном суде и которая прошла через Ньюгейт, хотя и приняла смерть в Уонсуэрте, запомнилась в первой из тюрем как дерзкая, жестокая особа, не проявлявшая ни малейшего раскаяния, но подверженная приступам неукротимой ярости, во время которых она разражалась чудовищной бранью. Некий Марли [123] продемонстрировал стойкость менее отталкивающего свойства. Он признал свою вину с самого начала. Когда шериф предложил ему адвоката для защиты, он отказался, заявив, что не хочет его — «свидетели обвинения говорили правду». Во время процесса и после оглашения приговора он оставался совершенно хладнокровным и собранным. Когда однажды его навестили в камере смертников как раз в тот момент, когда часы у святого Сепульхра отбивали время, он поднял голову и со смехом произнес: «Идите дальше, часы; ступай скорее, виселица». Он вприпрыжку поднялся по лестнице часовни, чтобы послушать проповедь смертника, и с жизнерадостной готовностью вышел из камеры в то утро, когда ему предстояло умереть.

Некоторые приговоренные к смерти не слишком много беседуют с надзирателями, которые несут за ними неотступный надзор. Другие охотно болтают на разные темы, но главным образом о собственных делах. Когда сильно развито тщеславие, возникает острая тревога услышать, что о них говорят на воле. Один расстроился при мысли, что у его жертв похороны были пышнее, чем будут у него. Единственный предмет, к которому проявил интерес другой, — это театры и новые пьесы, которые тогда ставили. Третий, Христиан Саттлер, смеялся и шутил с надзирателями насчет «Джека Кетча», который из-за отсрочки казни лишится своего рождественского обеда. Когда однажды ночью они привели двух сменщиков для заступления на пост, Саттлер сказал: «Два новых парня! Могу я с ними поговорить? Да! Должен вас предостеречь, — обратился он к надзирателям, — не вздумайте спать, иначе я улизну вон через ту дырочку», — указав на вентиляционное отверстие в камере. Утром в день казни он поинтересовался, далеко ли до виселицы, и услышал в ответ, что совсем близко. «Тогда я не стану надевать пальто, — воскликнув он, — Джек Кетч его не получит», пребывая в ошибочном заблуждении, будто одежда осужденного все еще является побочным заработком палача.

Зачастую осужденные предаются отчаянию. За ними следят слишком пристально, чтобы позволить им причинить себе большой вред, иначе самоубийства происходили бы, пожалуй, чаще. Но добыть орудия самоубийства непросто, равно как и ускользнуть от бдительности охраны. Однако некий Баусфилд, чья казнь была так печально сорвана [124], предпринял решительную попытку сжечь себя до смерти, бросившись всем телом на огонь в камере смертников. Его вовремя спасли от грозившей ему опасности, но не раньше, чем его лицо и руки сильно обгорели. Они все еще были сильно опухшими, когда его вывели на казнь. Миллер, убийца из Челси, упаковавший тело своей жертвы в ящик и попытавшийся отправить его с курьерской доставкой, попытался покончить с собой, но безуспешно, ударившись головой о стену камеры. Несколько других подобных случаев имело место, однако в последние годы они стали редкостью как в Ньюгейте, так и в других местах.

ГЛАВА X. НЬЮГЕЙТСКИЕ ЗНАМЕНИТОСТИ.

Последние криминальные хроники — Возрождение отравлений в еще более жутком виде — Дело Палмера — Его суд в Центральном уголовном суде и поведение в Ньюгейте — Его подражатели — Доу — Доктор Сметхерст — Кэтрин Уилсон — Мнение доктора Тейлора о том, что отравления крайне широко распространены — Пиратство и убийство — Бриг «Флауэри Лэнд» — Арест мятежников — Их суд и приговор — Подробности их поведения в Ньюгейте — Убийство мистера Бриггса в вагонном купе — Как вышли на след Мюллера — Погоня за убийцей и его арест в Нью-Йорке — Осуждение Мюллера — Его протест против справедливости приговора — Признание вины, когда веревка уже у него на шее — Христиан Саттлер убивает инспектора полиции — Последние аферы и грабежи — Подделки Уогнеров, Бейтмана и других — Главный фальшивомоетчик, пожилой мужчина Керп, избегает ареста — Кража бумаги для банкнот Банка Англии в Тавистоке — Объявленная награда — Произведенные аресты, за которыми следуют показания, ведущие к поимке всей шайки — Банчер и Гриффитс приговорены — Каммингс оправдан: его восторг — Каммингс как искусный и закоренелый фальшивомонетчик.

По мере того как эти записи подходят к концу, описываемые мною преступления становятся настолько ближе по времени, что будут свежи в памяти большинства моих читателей. Тем не менее, чтобы придать завершенность картине преступности в связи с Ньюгейтом, которую я попытался нарисовать от начала и до конца, я должен упомянуть в этой, моей предпоследней главе, о некоторых из самых гнусных преступлений современности.

Преступление отравления всегда рассматривалось в этой стране с особым отвращением и ужасом. Напомню, что еще во времена Генриха VIII было придумано новое и самое жестокое наказание для повара епископа Рочестерского, который отравил своего господина и многих его зависимых людей. Сир Томас Овербери несомненно был отравлен лордом Рочестером в правление Якова I, и намекают, что сам Яков едва не стал жертвой гнусного покушения со стороны герцога Бэкингема. Но тайное отравление в больших масштабах, какое практиковалось в Италии и Франции, к счастью, никогда не прививалось в Англии. Общеизвестная и смертоносная аква тоффана, названная так по имени ее изобретательницы, римской женщины по имени Тоффана, и столь широко применявшаяся дамами, стремившимися избавиться от своих мужей, никогда не ввозилась в эту страну. Ее допуск, вероятно, сдерживался усилением бдительности на таможнях, необходимость которой отстаивал мистер Аддисон, будучи государственным секретарем, в 1717 году. Случаи отравления в британских судебных реестрах редки, да и вина обвиняемых далеко не всегда устанавливалась с очевидностью. Вполне возможно, что Кэтрин Бланди, отравившая своего отца по наущению любовника, не ведала о разрушительных свойствах порошков, вероятно, мышьяка, которые она давала. Капитан Донеллан, осужденный за отравление своего шурина, сэра Феодосия Броутона, и казненный за это, в наши дни, вероятно, воспользовался бы сомнениями, возникшими на его процессе. Третий случай, представляющий для нас особый интерес как прошедший через Ньюгейт, — это дело Элизы Феннинг, осужденной за попытку отравлить целое семейство путем добавления мышьяка в клецки, которые она для них приготовила. Обвинение строилось исключительно на косвенных уликах, и поскольку Феннинг, хотя и будучи осужденной и казненной, до самого конца самым торжественным образом заявляла о своей невиновности, справедливость приговора подвергалась сомнению в то время. И все же было четко доказано, что клецки содержали мышьяк, что она, и только она, замешивала тесто, что мышьяк был доступен ей в доме, что у нее была ссора с хозяйкой и что последняя, наряду со всеми остальными, кто отведал клецек, подверглась такому же отравлению, хотя никто не умер.

Преступление отравления — это по сути своей то преступление, которое наиболее распространено при высоком уровне цивилизации, когда распространение научных знаний предоставляет гнусные средства в распоряжение многих, вместо того чтобы ограничивать их, как во времена Борджиа и Бринвилье, лишь узким кругом лиц, обладающих специальными знаниями и лишенных всяких моральных устоев. Первым вестником нового ужаса, угрожавшего обществу, стал арест и предание суду Уильяма Палмера, практикующего врача, обвиненного в умерщвлении людей, которые полагались на его профессиональные навыки. Дело содержало множество неясных моментов, и тем не менее было настолько жизненно важно в интересах и для надлежащей защиты общественности, чтобы было проведено самое полное и беспристрастное расследование, что судебный процесс был передан в Центральный уголовный суд на основании закона, принятого специально для этой цели, известного как Закон о судебном преследовании за преступления, а иногда — как Закон лорда Кэмпбелла. Очевидно, что перстепеннейшее значение имеет то, чтобы отправлению правосудия никогда не мешали местные предрассудки или местные настроения, и полномочия, предоставленные этим законом, с тех пор неоднократно применялись на практике. Суд над Кэтрин Уинсор, промышлявшей выкармливанием чужих детей, был таким образом перенесен в Центральный уголовный суд с сессией в Эксетере, а суд над Стаунтонами — из Мейдстона.

Суд над Палмером вызвал сильнейший ажиотаж. Страшные подозрения, окружавшие это дело, наполнили всю страну беспокойством и тревогой, и все испытывали глубочайшую озабоченность тем, чтобы преступление, если оно имело место, было доказано его виновнику. Центральный уголовный суд был набит до отказа. Знатные персоны занимали места на скамье судей; остальное свободное пространство распределялось по билетам, для получения которых требовалось величайшее влияние. Люди приходили поглазеть на предполагаемого хладнокровного узника; с болезненным любопытством вглядываться в его черты и следить за его поведением на протяжении сменяющихся, тонко сбалансированных фаз его затянувшегося процесса. Палмер, которому в то время был всего лишь тридцать один год, на вид был невысоким и плотным, с круглой головой, покрытой довольно скудными светлыми рыжеватыми волосами. Его кожа была необыкновенно светлой, щеки — свежими и румяными; в целом его лицо, хотя и заурядное, не было откровенно безобразным; в нем определенно не было ничего, что указывало бы на жестокое коварство или преднамеренную кровожадность. Его черты не были изможденными, скорее суровыми, и он выглядел старше своих лет. На протяжении всего процесса он сохранял невозмутимое выражение лица, но явно проявлял глубокий интерес ко всему происходившему. Несмотря на то что напряжение длилось четырнадцать дней, он не показывал никаких признаков истощения, ни физического, ни психического. Возвращаясь в тюрьму каждый день, он свободно и без утайки разговаривал с надзирателями, охранявшими его, в основном о событиях прошедшего дня. Он до самого конца был уверен, что признать его виновным невозможно; даже после вынесения приговора и за несколько часов до казни его поддерживала надежда на помилование. Убежденность в том, что он избежит наказания, укоренилась в нем настолько прочно, что он упорно отказывался признать свою вину, опасаясь, что это повредит его шансам. В камере смертников он часто повторял: «Я иду на смерть человеком, которого оболгали». Он не сделал никаких конкретных признаний даже на эшафоте; но когда капеллан в последний момент призывал его к покаянию, он произнес замечательные слова: «Если ради спасения моей души необходимо признаться в этом убийстве, я должен признаться и в остальных: я имею в виду убийство моей жены и моего брата». Тем не менее он хранил молчание, когда от него настойчиво требовали признаться в убийстве жены и брата.

Палмера защищали умело, но перевес улик явно был на стороне обвинения, возглавляемого сэром Александром Кокберном, и общественное мнение по окончании процесса совпало с вердиктом присяжных. Будучи некогда врачом, практикующим в Руджели, в Стаффордшире, он постепенно отошел от медицины и посвятил себя скачкам; но его спортивные операции не преуспевали, и он превратился в нуждающегося человека, которого вечно доводили до отчаянного положения денежные затруднения. Чтобы расплатиться по долгам, он привлек крупные суммы по поддельным векселям, выставленным на его мать, женщину не бедных кровей, чью подпись он подделал. В 1854 году он задолжал огромную сумму денег, но временное облегчение принесла ему смерть жены, чья жизнь была застрахована им на 13 000 фунтов стерлингов. Есть все основания полагать, что он отравил жену, чтобы завладеть этой суммой после ее смерти. Предполагается, что его брат стал его следующей жертвой, на жизнь которого он также оформил страховку еще на 13 000 фунтов. Брат тоже умер вовремя, но страховая компания выразила некоторое недовольство обстоятельствами смерти и засомневалась в выплате средств, на которые претендовал Палмер. После этого Палмер пытался оформить новую страховку на жизнь некоего прихлебателя по фамилии Бейтс, но ни одна контора ее не приняла, что, несомненно, значительно продлило жизнь Бейтсу.

Тем временем учетчики векселей, владевшие поддельными акцептами вместе с другими долговыми расписками, начали требовать оплаты и поговаривать о выдаче судебных приказов. Палмер, осознавая грозящую ему опасность судебного преследования за подлог, если совершенное им мошенничество всплывет наружу, стал подыскивать новую жертву, которая обеспечила бы его средствами. Его выбор пал на приятеля по бегам, мистера Джона Парсонса Кука, которому повезло на скачках в Шрусбери как в качестве победителя, так и игрока, сделавшего ставки; его он уговорил приехать и остановиться в Руджели в отеле как раз напротив собственного дома. Именно там Кук впервые заболел — у него начались сильные позывы на рвоту и рвота, и все это время отсчитывалось с визитов Палмера, который приносил ему лекарства и еду. План Палмера заключался в том, чтобы давать яд в количествах, недостаточных для вызова смерти, но достаточных для того, чтобы вызвать болезнь, которая объяснила бы летальный исход. С этой целью он давал, или же существовало сильнейшее предположение, что он давал, сурьму, которая и вызывала у Кука постоянную тошноту. В теле после смерти были обнаружены следы сурьмы в больших количествах. Пока Кук лежал больным, Палмер присваивал себе от его имени доходы от расчетов в Шрусбери и таким образом добыл деньги, ради которых был готов заложить свою душу. Приближался последний акт, и, дабы избежать разоблачения этого последнего обряда мошенничества, Палмер выстроил планы по избавлению от Кука. Он решил использовать стрихнин, или растительный яд, иначе известный как рвотный орех; и одним из многочисленных звеньев в длинной цепи улик стала запись в блокноте Палмера о том, что «стрихнин убивает, вызывая столбнячное окоченение дыхательных мышц».

Покупка Палмером стрихнина была доказана. В ночь, когда он его приобрел, у Кука, который принимал определенные пилюли по совету врача — не Палмера, — начались сильнейшие судороги. Он проглотил свои пилюли как обычно, по крайней мере Палмер их давал — были ли то обычные пилюли или его собственные, так никогда и не узнают, за исключением того, что можно заключить по результатам, которые указывают на то, что он принял последние. На этот раз Кук оправился; в намерения Палмера, вероятно, входило то, чтобы он поправился, так как он хотел поддержать предположение о том, что Кук находится в плохом состоянии. На следующую ночь у Кука случился второй и более сильный приступ. В тот день Палмер купил еще стрихнина и пригласил нового врача. Второй приступ оказался роковым и завершился смертью Кука от столбняка. Этот столбняк, по версии обвинения, был вызван стрихнином и последовал за приемом пилюль, данных Палмером, которые номинально прописал новый врач, но вместо которых Палмер подсунул собственные. Смерть Кука была ужасной — страшные пароксизмы и судороги, завершившиеся удушьем от столбнячного спазма, сковавшего мышцы грудной клетки.

После смерти Кука в Руджели приехал его отчим, который был к нему очень привязан. Его поразил внешний вид покойного: тело не было исхудавшим, как после долгой болезни, закончившейся смертью; в то время как мышцы пальцев были крепко сжаты, а не расслаблены, как обычно у покойника. Он ничего не сказал, но начал тревожиться, когда обнаружил, что у Кука пропала букмекерская книжка и что Палмер распускает слухи, будто его друг умер в крайне стесненных обстоятельствах, а на его имя выписаны векселя на сумму 4000 фунтов. Палмер также проявил неприличную спешку при подготовке тела к погребению и в получении обычного свидетельства. После этого отчим настоял на проведении вскрытия, которое было выполнено несколько небрежно. Тем не менее кишечник был сохранен и отправлен на анализ, но было доказано, что Палмер изо всех сил пытался завладеть банкой, в которой он находился, и даже пытался перевернуть повозку, на которой она перевозилась часть пути до Лондона. Исследование желудка выявило присутствие сурьмы в больших количествах, но никакого стрихнина, и именно на полном отсутствии последнего строилась защита в основном тогда, когда Палмер предстал перед судом. Все обстоятельства были настолько подозрительными, что он не мог избежать уголовного обвинения. Его уже арестовали по судебному приказу, выданному по требованию ростовщиков, а против миссис Палмер был начат иск по ее векселям. Сразу же выяснилось, что они были поддельными, и все дело вмиг приобрело самый неприглядный характер. Было начато правительственное расследование, и Палмер был доставлен в Ньюгейт для суда в Центральном уголовном суде. Находясь там, он держался без особого смущения. Он часто заявлял до суда и во время него, что признать его виновным невозможно. Он никогда прямо не говорил, что невиновен, но был уверен, что его не осудят. Он уповал на отсутствие стрихнина. Но цепь косвенных улик оказалась достаточно сильной, чтобы удовлетворить присяжных, которые сошлись на своем вердикте за час. В последний момент Палмер перебросил своему адвокату клочок бумаги, на котором написал: «Я думаю, будет вынесен вердикт о невиновности». Даже после того, как ему был вынесен смертный приговор, он цеплялся за надежду, что правительство дарует ему помилование. Поэтому до самого конца он разыгрывал роль несправедливо осужденного человека и не оставлял надежды даже тогда, когда шериф графства сообщил ему об отсутствии каких-либо шансов на помилование, за несколько часов до казни. Он принял казнь в Стаффорде перед зданием тюрьмы.

У Палмера быстро нашлись подражатели. Всего через несколько недель произошло дело об отравлении в Лидсе, в котором убийца несомненно вдохновился фактами, обнародованными на суде над Палмером. Доу, свирепая скотина, понял из улик по тому делу, что может убить свою жену, которую ненавидел, с изысканными мучениями и с помощью яда, который, как он думал, не оставит следов. В последней надежде он, к счастью, обманулся. Но поскольку это дело лежит за пределами моей темы, я лишь упоминаю о нем как об одном из группы, о которой уже говорилось. Три года спустя последовало дело доктора Сметхерста, обнаруживающее еще большее сходство с делом Палмера, поскольку оба они были медиками и оба породили сложные вопросы судебной медицины. В обоих случаях присяжные не сомневались в виновности обвиняемых, только в деле Сметхерста тогдашний министр внутренних дел, сэр Джордж Корньюэлл Льюис, не мог выбросить из головы серьезные сомнения, и убийца извлек из этого выгоду. Спасение Сметхерста могло повлиять на присяжных по делу об отравлении в Попларе, которое последовало по пятам за ним, хотя в том случае вердикт «не виновен» был простительным, поскольку доказательства носили полностью косвенный характер. Не было убедительных доказательств того, что обвиняемый давал яд, хотя вне всякого сомнения именно яд стал причиной смерти.

Доктор Сметхерст долгое время был узником Ньюгейта и предстал перед судом в Центральном уголовном суде. Ему были присущи все черты отравителя — хладнокровное хладнокровие, затянувшееся лицемерие, с какими это смертоносное дело вершится с непоколебимым, безжалостным злодейством до самого конца. Жертвой Сметхерста стала некая мисс Банкес, с которой он вступил в двоеженский брак. Он встретил ее в пансионе, где жил со своей собственной женой, особой с «сомнительным» прошлым, которую он без всяких угрызений совести бросил ради мисс Банкес. Последняя, по-видимому, лишь слишком охотно поддалась его обаянию и столь же легко согласилась выйти за него замуж, несмотря на существование другой миссис Сметхерст. Вероятно, доктор рассказал ей ту историю, которую приводил во время суда за двоеженство, а именно: что миссис Сметхерст не имеет прав на эту фамилию, а у нее есть собственный муж, некий Джонсон, который жив — историю, впоследствии опровергнутую. Мисс Банкес, судя по всему, рассчитывала на некое подобие обеления своего реноме, равно как и на отречение от того другого брака, о чем и поведала своей сестре при последней встрече. В течение нескольких месяцев Сметхерст и мисс Банкес жили вместе как муж и жена, сначала в Лондоне, а затем в Ричмонде. У нее было небольшое собственное состояние, какие-то 1700 или 1800 фунтов, и пожизненный доход с 5000 фунтов — факт, на котором адвокат Сметхерста делал большой акцент, указывая на мотив сохранять ее живой, а не убивать. Но, вероятно, приманкой была единовременная крупная сумма, а может быть, Сметхерст пожелал вернуться к своей временно оставленной первой жене. Какова бы ни была точная причина, побудившая его к преступлению, кажется несомненным, что он начал давать ей какой-то яд, мышьяк или сурьму, либо оба вместе, в малых количествах, с умыслом подвергать ее воздействию раздражающего яда медленно, но верно до тех пор, пока не будет достигнут желаемый результат — смерть. По мере того как ее состояние ухудшалось, Сметхерст приглашал лучших врачей Ричмонда, но заботился о том, чтобы предварительно снабдить их своей версией фактов и по возможности направить к принятию своего диагноза. Сметхерст был признан присяжными виновным и приговорен к смертной казни. Но за этим последовала долгая общественная дискуссия, в результате которой ему было даровано помилование. Министр внутренних дел в письме лорду-председателю суда заявил, что «хотя факты полны подозрений против Сметхерста, абсолютных и полных доказательств его вины нет». Поэтому Сметхерсту было даровано полное помилование за преступление убийства, однако впоследствии его вновь судили за двоеженство и приговорили к двенадцати месяцам тюремного заключения.

Кэтрин Уилсон была женщиной-отравительницей, промышлявшей этим ремеслом в оптовых масштабах. Ее судили в апреле 1862 года по подозрению в попытке отравлить соседку купоросным маслом. Обстоятельства были странными. Миссис Уилсон сходила в аптеку за лекарством и по возвращении дала дозу чего-то, что сильно сожгло рот, но не привело к летальному исходу. Уилсон была оправдана по этому обвинению, но пока она находилась в Ньюгейте, всплыли другие подозрительные факты. Выяснилось, что несколько близких ей людей внезапно скончались. Во всех случаях симптомы были практически одинаковыми: рвота, сильные позывы к рвоте, понос, такие же, как при холере, и все они исчислялись с того времени, когда она познакомилась с молодым человеком по имени Диксон, который имел привычку принимать колхицин от ревматизма. Миссис Уилсон тогда случайно услышала от врача, что это очень опасное лекарство, и воспользовалась услышанным. Вскоре после этого Диксон умер со всеми уже описанными симптомами. Вскоре после этого ее подруга, миссис Аткинсон, приехала в Лондон из Уэстморленда и остановилась в доме миссис Уилсон. Уезжая из дома, она была здорова и имела при себе крупную сумму денег. Находясь у миссис Уилсон, она внезапно и тревожно заболела и умерла в страшных мучениях. Ее муж, приехавший в город, не разрешил проводить вскрытие, и миссис Уилсон снова избежала наказания. Симптомы миссис Аткинсон были такими же, как у Диксона. Затем миссис Уилсон стала жить с мужчиной по фамилии Тейлор, на которого вскоре напала та же болезнь, что и на остальных, но благодаря быстрому принятию мер он поправился. После этого последовало обвинение в даче купоросного масла, которое провалилось, как уже описывалось. Последней миссис Уилсон отравила свою квартирхожу, миссис Соумс, при точно таких же условиях, что и предыдущие.

Здесь, однако, улики были вескими и достаточными. Было доказано, что миссис Уилсон дала миссис Соумс выпить что-то странное, что сразу после этого миссис Соумс слегла с рвотой и поносом и что миссис Уилсон давала это же лекарство снова и снова. В последний раз миссис Соумс выказывала сильное нежелание принимать его, но Уилсон сказала, что оно ей определенно поможет. Это таинственное лекарство Уилсон держала под надежным замком и никому не позволяла его видеть, но его природа выдала себя, когда эта последняя жертва тоже умерла. Первое вскрытие указало на смерть от естественных причин, но более тщательное расследование вне всяких сомнений приписало ее передозировке колхицина. Доктор Альфред Тейлор, крупный авторитет и автор трудов по судебной медицине, подтвердил это и в своих показаниях на суде буквально потряс суд, заявив, что, по его мнению, многие смерти, считавшиеся следствием холеры, на самом деле были вызваны ядом. Этот факт упомянул судья в своей напутственной речи, сказав, что, к его сожалению, похоже, было слишком правдой то, что тайные отравления в то время были весьма распространены в столице. Уилсон была должным образом приговорена к смертной казни и приняла кару нераскаявшейся, ожесточенной и без каких-либо признаний в своей вине.

Хотя убийства коварными методами стали более частыми, случаи, когда применялось насилие самого смертоносного и решительного рода, полностью не исчезли. Я упомяну два случая такого класса: один сопровождался пиратством в открытом море, другой был совершен в железнодорожном вагоне и продемонстрировал то оперативность, с которой преступники принимают и используют изменившиеся условия жизни, особенно в том, что касается передвижения.

Первым случаем было дело судна «Флауэри Лэнд», которое вышло из Лондона в Сингапур 28 июля 1863 года с грузом вина и других товаров. Его капитаном был Джон Смит; старшим и вторым помощниками — Карсвелл и Таффир; на борту находилось еще два англичанина, а остальной экипаж представлял собой разношерстную сбродную компанию, по большей части, как показало их дальнейшее поведение, отъявленных негодяев. Шестеро были испанцами, вернее, уроженцами Манилы и цветными людьми; один — греком, другой — турком; также на борту были француз, норвежец (плотник), трое китайцев, «славянин» и темнокожий. Судовождение и дисциплина не могли быть простыми с таким пестрым экипажем. Капитан был добрым, но несколько несдержанным, старший помощник — человеком решительным, и для поддержания должного порядка в работе приходилось применять такие наказания, как порка линями и привязывание к фальшборту. Шестеро испанцев, грек и турок находились в одной вахте — восемь свирепых и безрассудных негодяев, которые, вынашивая мнимые обиды и жаждая мести, сговорились между собой убить своих офицеров и захватить корабль. Мятеж был организован в строжайшем секрете и разразился совершенно неожиданно посреди ночи. На капитана и старшего помощника было совершено одновременное нападение. Последний нес вахту на палубе. Половина мятежников набросилась на него исподтишка с ручными деревянными рычагами и шпигелевыми барами. Его сбили с ног, умолявшего о пощаде, но они били его по голове и лицу до тех пор, пока от черт не осталось и следа, а затем, еще живого, швырнули в море. Тем временем капитан, разбуженный в своей каюте, вышел из нее, был пойман у трапа остальными мятежниками и тут же заколот кинжалами. Его тело было обнаружено лежащим в луже крови в ночной сорочке, с бесчисленными ножевыми ранениями в левом боку. Брат капитана, пассажир на борту «Флауэри Лэнд», также был заколот до смерти, и его тело выбросили за борт.

Второй помощник, слышавший стук шпигелевых баров и ручных рычагов, а также мучительные крики старшего помощника и капитана, вышел, установил убийц, а затем заперся в своей каюте. Вскоре его вызвали на палубу, но поскольку он отказался выходить, мятежники спустились вниз и встали кругом вокруг его койки. Леон, или Лайонс, говоривший по-английски, в ответ на вопросы заявил, что они сохранят ему жизнь, если он проведет корабль для них к Рио-де-ла-Плата или Буэнос-Айресу. Таффир, второй помощник, согласился, но до конца плавания постоянно опасался за свою жизнь; и хотя мятежники пощадили его, они дурно обратились с китайцами, а одного тяжело порезали ножами. Сразу же после убийства ящики с шампанским, входившие в состав груза, были подняты на палубу и распечатаны; каюта капитана была разграблена, его деньги и одежда разделены между мятежниками, равно как и большая часть находившихся на борту товаров. Леон хотел, чтобы все на борту делили все поровну, дабы связать невиновных с виновными; но Вартос, он же Ватто, турок, не позволил никому, кроме восьми мятежников, получить хоть что-нибудь. Убийства были совершены 10 сентября, и судно продолжало свой путь почти три недели, встретив и окликнув всего один корабль. 2 октября они увидели землю на расстоянии десяти миль; мятежники взяли управление кораблем на себя, легли в дрейф до наступления темноты, к моменту которого пробили в нем пробоину, спустили шлюпки и все покинули судно. Остальному экипажу также разрешили сесть в шлюпки, за исключением китайцев: одного из них сбросили в воду и утопили, а двоих других оставили погибать вместе с кораблем, и их видели цепляющимися за мачты, пока волны не сомкнулись над ними.

Шлюпки достигли берега 4 октября. Леон подготовил правдоподобную историю о том, что они принадлежали американскому кораблю из Перу, направлявшемуся в Бордо, который затонул в открытом море; что они провели в шлюпках пять дней и ночей, но капитан и остальные погибли. Место, где они высадились, находилось недалеко от входа в эстуарий Ла-Плата. Фермер приютил их на ночь и отвез на следующий день в Рочу, местечко к северу от Мальдонадо. Таффир, штурман, обнаружив, что в другом месте в двадцати милях оттуда есть человек, говорящий по-английски, тайком добрался туда и таким образом сообщил обо всем бразильским властям. Мятежники были арестованы, дело расследовано военно-морским трибуналом, и в конце концов заключенные были выданы британским властям, доставлены в Англию и водворены в Ньюгейт. Их судебный процесс последовал в Центральном уголовном суде. Восемь человек были преданы суду одновременно: шестеро испанцев — Леон, Бланко, Дурано, Сантос и Марсолино; турок Вартос и грек Карлос. Семеро были признаны виновными в убийстве в открытом море, а один, Карлос, оправдан. Двое из семерых, Сантос и Марсолино, были помилованы, и их приговоры заменили пожизненной каторгой; оставшиеся пятеро были казнены разом. Они были жалким, презренным сбродом, трусами в душе; но некоторые, особенно Лопес, оставались кровожадными до самого конца. Лопес питало сильную неприязнь к тюремному надзирателю, охранявшему их, и часто выражал жгучее желание разделаться с ним. Никто из них толком не говорил по-английски, кроме Леона, которого обычно звали Лайонс. После вынесения смертного приговора, поскольку правила теперь требовали строгого раздельного содержания приговоренных к высшей мере преступников, их нельзя было поместить в две камеры смертников, и каждого держали в обычной отдельной камере вновь построенного блока со опущенными «лючками» — квадратными отверстиями в дверях камер. Таким образом, надзиратели, без перерыва патрулировавшие блок день и ночь, имели возможность постоянно видеть их целиком. Утром казнители за работой по установке виселицы на улице разбудили одного или двух из них. Лайонс спросил который час и услышал в ответ, что всего пять. «Ах, — заметил он, — значит, им придется подождать нас до восьми». Лопес был более разговорчив. Когда надзиратель вошел, чтобы позвать его, он попросил свою одежду. Ему ответили, что придется надеть собственную. «Не дают одежду? В России, Италии всегда дают парням одежду». Затем ему захотелось узнать, когда прибудет полиция, и ему сказали, что никто не придет. «Тогда солдаты?» И солдат тоже не будет. «Как, вы не боитесь отпускать нас совсем одних? В России или Испании не так». Осужденных связывали по одному и поодиночке отправляли на виселицу. Поскольку первому из появившихся пришлось бы некоторое время ждать своих товарищей, что являлось трудным и мучительным испытанием, для почину выбрали того, кто казался самым храбрым. Им оказался Дурано; но вид колеблющейся массы поднятых вверх разъяренных лиц оказался слишком тяжел для его нервов, и он едва не упал в обморок, так что его пришлось усадить в кресло. Казнь прошла без сучка и задоринки.

В июле 1864 года произошло убийство мистера Бриггса, пожилого джентльмена и главного клерка банка Робертса. Поскольку обстоятельства, при которых оно было совершено, были в некотором роде новыми, а между обнаружением и поимкой предполагаемого убийцы прошло немало времени, общественное сознание было сильно взволтовано этим делом на протяжении нескольких месяцев. История этого убийства должна быть довольно хорошо знакома большинству моих читателей. Мистер Бриггс покинул банк однажды во второй половине дня, как обычно, пообедал с дочерью в Пекхэме, затем вернулся в Сити, чтобы сесть на поезд с Фенчерч-стрит домой, и ехал по Северо-Londonской железной дороге. Он жил в Хакни, но живым туда так и не добрался. Когда поезд прибыл на станцию Хакни, пассажир, собиравшийся войти в один из вагонов, обнаружил, что сиденья залиты кровью. Внутри вагона находились шляпа, трость и небольшая черная кожаная сумка. Примерно в то же время на путях у железнодорожного моста близ Виктория-Парка было обнаружено тело. Это был пожилой мужчина, чья голова была разбита тяжелым предметом — «лайф-пресевером». Прямо над ухом зияла глубокая рана, череп был размозжен, на голове имелось еще несколько ударов и ран. Странно сказать, несчастный еще не умер и фактически прожил более двадцати четырех часов. Его личность была установлена по пачке писем в кармане, на которых значился его полный адрес: «Т. Бриггс, эскв., Робертс и Ко, Ломбард-стрит».

С друзьями мистера Бриггса связались, и выяснилось, что в утро смертельного нападения, уходя из дома, он был в очках в золотой оправе, а также в золотых часах с цепочкой. Трость и сумка принадлежали ему, а вот шляпа — нет. В вагоне, должно быть, разыгралась отчаянная и смертная схватка, а дверь была помечена следом кровавой руки. Факты убийства и его цель — грабеж — таким образом неопровержимо доказывались. Также не составило труда установить, что найденная в вагоне шляпа была куплена у Уокера, шляпника с Кроуфорд-стрит, в Мэрилебоне; в то же время спустя несколько дней золотая цепочка мистера Бриггса отыскалась у ювелира в Чипсайде, мистера Дента, который отдал за нее другую в обмен человеку, предположительно иностранцу. Более точные зацепки к убийце не заставили себя долго ждать; поистине та легкость, с которой они добывались и разрабатывались, показала, сколь сильно огласка и широкое распространение новостей об убийстве способствуют раскрытию преступления. Чуть больше чем через неделю явился извозчик и добровольно сделал заявление, которое сразу же навело подозрения на немца Франца Мюллера, снимавшего у него комнату. Мюллер подарил маленькой дочке извозчика ювелирную картонную коробочку с именем мистера Дента. Показанная ювелиру фотография Мюллера была опознана как портрет человека, который обменял цепочку мистера Бриггса. Наконец, извозчик поклялся, что именно он купил ту самую шляпу, найденную в вагоне, для Мюллера у шляпника Уокера на Кроуфорд-стрит.

Это практически наверняка изобличало преступником Мюллера, который уже покинул страну, тем самым усиливая павшие на него подозрения. В его отъезде не было никакой тайны; он уплыл в Канаду на парусном судне «Виктория», отходившем из Лондонских доков и направлявшемся в Нью-Йорк. Как только вышеупомянутые факты были установлены, пара сыщиков, вооруженных ордером на арест Мюллера и в сопровождении ювелира мистера Дента и извозчика, отправилась в Ливерпуль и села на первый же пароход через Атлантику. Это был «Сити оф Манчестер», который должен был прибыть на несколько дней раньше «Виктория» и сделал это. Сыщики сразу же поднялись на борт «Виктории», мистер Дент опознал Мюллера, и был произведен арест. При обыске чемодана заключенного часы мистера Бриггса были найдены завернутыми в кусок кожи, а в момент поимки Мюллер щеголял в самой настоящей шляпе мистера Бриггса, обрезанной и несколько переделанной. Заключенный был незамедлительно экстрадирован и отправлен обратно в Англию, куда прибыл со своим конвоем 17 сентября того же года. Его суд прошел на следующих сессиях Центрального уголовного суда и завершился обвинительным приговором. Дело строилось на косвенных уликах, но, как отмечал солиситор-генерал сэр Роберт Колльер, это были самые сильные косвенные улики из всех, когда-либо представлявшихся по делу об убийстве. Это были поистине факты, которые нельзя было опровергнуть или объяснить иным образом. Налицо были бедность обвиняемого, его неспособность отчитаться за себя в ночь убийства и владение имуществом убитого человека. В защиту было выдвинуто алиби, но оно оказалось неубедительным, и присяжные без колебаний вынесли обвинительный вердикт.

После вынесения ему смертного приговора Мюллер протестовал, заявляя, что был осужден на основе ложного изложения фактов. Он придерживался этого почти до самого конца. Его дело горячо поддержало Общество защиты немцев в этой стране, и как здесь, так и за рубежом были приложены мощные усилия для получения помилования. Мюллер знал, что любое признание разрушит его шансы на спасение. Когда его принуждали к признанию, его аргументы были благовидными и увертливыми. «Зачем человеку исповедоваться перед человеком? — отвечал он. — Человек не может простить человека, это может сделать только Бог. Человек поэтому подотчетен только Богу». Но на виселице, когда капюшон был натянут на его глаза, а веревка затянута вокруг шеи, за секунду до мгновения, когда он должен был отправиться в вечность, он шепнул на ухо немецкому пастору, сопровождавшему его на эшафоте: «Это сделал я». Находясь в камере смертников, он свободно беседовал с надзирателями на ломаном английском языке или через переводчика. Его описывают как недурного собой мужчину с квадратным типом лица немецкого склада, голубыми глазами, которые обычно были наполовину прикрыты, и очень светлыми волосами. Он был невысок ростом, его ноги казались легкими по сравнению с верхней частью туловища, которая была мощной, почти геркулесовой. Принято считать, что он совершил убийство в состоянии внезапного приступа алчности и жадности. Он увидел цепочку часов мистера Бриггса и немедленно последовал за ним в вагон, решив заполучить ее любой ценой. В этом аспекте его преступление было менее спланированным, а потому и менее чудовищным, чем преступление Лефруа.

К двум предыдущим можно добавить еще одно любопытное убийство. Кристиан Саттлер был немцем по рождению. Он вел бурная жизнь: покинул родину и завербовался сначала во французскую армию в Алжире, а затем в Британский германский легион, созданный для Крымской войны. После расформирования этого формирования, поскольку он остался без средств к существованию, он обратил свое внимание на кражи в отелях, которыми промышлял несколько лет. В конце концов он украл саквояж с ценностями и бежал в Гамбург. Туда за ним последовал сыщик, инспектор Тейн, который, не имея возможности добиться его законной экстрадиции, заманил его обманом на борт английского парохода, где и произвел арест. Для надежности Саттлера заковали в железо — процедура, против которой он яростно протестировал, умоляя снять их, так как наручники резали ему запястья. Инспектор заявил, что снять их нельзя до прибытия в Англию. Этот его ответ не содержал никаких обещаний немедленного освобождения. Саттлер, вероятно, неверно истолковал слова и заявил, что полицейский нарушил данное ему слово, заявив вдобавок, что в море за безопасность заключенного отвечает капитан судна. По мере того как Саттлер предавался думам о причиненных ему обидах, ярость взяла верх, и он решил выместить ее на Тейне. Несмотря на то что он был в кандалах, ему удалось достать из своего сундука пистолет и зарядить его. Когда Тейн в следующий раз вошел в его каюту, он выстрелил в него в упор и вогнал три пули в грудь. Несчастный продержался до самого берега, но скончался в больнице Гая. Саттлер был предан суду за убийство и признан виновным; его защитой было то, что он намеревался покончить с собой, но при появлении этого обидевшего его офицера поддался непреодолимому импульсу убить его.