«Атлантический ежемесячник, том 10, № 62, декабрь 1862 г.»

После лагерей у Катадина любое жилье в лесу без величественной горы перед крыльцом показалось бы скучным. Должно быть, именно это, а вовсе не усталость от лесной жизни заставило нас спешить к крайней бревенчатой избушке на волоке Миллинокет до наступления темноты. Ощущение дома и жизни под крышей сулило стать новым и само по себе настолько отрадным, что мы не стали бы требовать красивых предметов, которые встретили бы наш первый утренний взгляд при пробуждении.

За час до заката Канкат направил нас к берегу и указал на просек в лесу — явно рукотворный, судя по всему, наезженный ногами и копытами и изборожденный параллельными колесами. Дорога — один из самых благотворных даров человека брату своему: если это тропа в дикой глуши, она выступает вперед, как дружелюбный проводник, предлагающий свой опыт и сулящий спутника, готового глубже погрузиться в неизведанный мир; если же это большак, то перед нами великий, смелый, размашистый почерк, которым цивилизация выводит свой автограф на континенте. Оставив свой скарб на берегу, вне досягаемости мародеров, в чьи необъятные владения мы собирались вступить, мы направились к первому дому, при расставании убежденные в том, что, хотя мы не стали любить варварство меньше, цивилизацию мы стали любить больше. Утром Канкат должен был на воловьей повозке перевезти Берча и наши пожитки через трехмильный волок.

ГЛАВА XV.

ИЗ ЛЕСУ. Что смогло бы делать общество без женщин и детей? И тех, и других мы нашли в первом доме, в двадцати милях от второго. Дети роились вокруг нас; мать доила для нас одну из передовых коров штата Мэн. Она испекла для нас хлеб, свежий хлеб, — такой хлеб! Не опора жизни — шест для прыжков самой жизни. Она угостила нас голубикой со сливками из сливок. Ах, какая перемена! Мы сидели на стульях, за столом, и ели с тарелок. Там была скатерть, стеклянная солонка — из стекла, какого сроду не видывали в лагерях у Катадина. Там стояли сахарница, молочник и прочая утварь цивилизации, включая — о воспоминания о Жозефе Бургонь! — холм печеной фасоли с торчащим из макушки утесом свинины. Мы угощались чинно, с прижатыми к болам локтями, стараясь выглядеть так, будто привыкли сидеть за столами и управляться с тарелками. Мужчины, женщины и дети Миллинокета были гостеприимны и рады видеть незнакомцев, а мужчины, как все американцы летом накануне президентских выборов, жаждали потолковать о политике. Последнее полновесное появление Катадина было здесь; он возвышается за полосой черного леса более массивной громадой, но не столь симметричной, как с южных точек зрения. Спали мы в ту ночь на пуховой перине и под крышей простудились от недостатка воздуха.

К тому времени, как мы позавтракали, прибыл Канкат с Берчем на воловьих санях. Здесь наша горячо любимая западная ветвь Пенобскота, в былые времена звавшаяся Норимбагуа, соединяется с восточной ветвью и, конечно, в силу этого союза со временем утрачивает свою индивидуальность, превращаясь из дикого, вольного, безрассудного бродяги девственных лесов в подобие одомашненного семьянина — реки, пригодной для сплава плотов и вращения мельничных колес. Впрочем, в первые мгновения медового месяца счастливая чета, мистер Пенобскот и мисс Милли Нокет, составляющие отныне единое целое под общим брачным именем, вполне веселы и скользят вдоль тенистых излучин и меж прекрасных островов с бесконечными нежностями и улыбками, отчего мир вокруг искрится и звенит музыкой. Вскоре они пускаются в баловство, и, чтобы уберечься от одной из их бурных забав, Канкат высадил нас, как ему казалось, на материк, чтобы облегчить каноэ. Едва он отчалил вниз по течению, мы обнаружили, что он оставил нас на острове посреди неистовых, непроходимых порогов. «Стоп, стоп, Джон Гилпин!» — и к счастью, он действительно остановился, иначе его унесло бы к приливной зоне в полной уверенности, что мы впереди него, в то время как мы, с нашими лесными аппетитами, исступленно глядели бы друг на друга или, возможно, тянули жребий в преддверии участи каннибалов. И снова, когда мы проносились через длинный порог, плоская скала подстерегла нас посреди течения. Мы потерпели крушение. Положение было критическим. Волны опасно кренили нас из стороны в сторону. Берч мог в любую секунду наполниться водой или перевернуться. Невелики шансы у пловца в таких водоворотах! Все это мы видели, но содрогаться было некогда. Подгоняемые напористым потоком, мы осторожно и деликатно — ибо неловкое движение означало смерть — высвободили нашу лодку со скалы и помчались сквозь лабиринт новых опасностей, вперед, с диким упоением, словно скача по охваченной пламенем прерии. Из всех высших отличительно национальных удовольствий Америки, будь то охота на буйволов, предвыборные речи на пнях или тому подобное, ни одно не сравнится по силе с прохождением порогов на берестяной лодке. Всякий раз, когда я вспоминаю наш сплав по Пенобскоту, меня охватывает тоска повторить его.

Мы спустились вниз по течению без дальнейших приключений. Мы миновали второй дом, первую деревню и другие селения — очень чистые и оживленные, с мелодичными названиями Никертоу, Паттагумпус и Маттаскунк. Первую ночь мы провели в Маттавамкеаге. Нас снова теснили за таверным столом, и нам пришлось сражаться с настоящими, а не идеальными пионерами за жареный бифштекс и сырые клецки. Последний речной день был пресноват, но не утомителен. Мы дружно гребли сменяя друг друга, остановившись лишь единожды, у чистейшей фермы, чтобы перекусить самым воздушным хлебом, печеными яблоками и сливками. Удивительно, до чего же откровенен путешественник в вопросах своих гастрономических наслаждений. Ему непременно нужно, чтобы весь мир знал, как он смаковал свой обед, быть может, в надежде, что мир из сочувствия насладится собственным.

Уже поздно пополудни на восьмой день нашего пути от Гринвилла, что на озере Мусихед, мы достигли конца плавания на берестяных лодках — больших лесопильных плотин Индиан-Олдтауна, близ Бангора. Акры огромных сосновых бревен, помеченных тремя крестами и чертой, плавали здесь у бона; мы воочию увидели то, для чего, по мнению жителей штата Мэн, была создана древесина. Согласно взглядам, преобладающим в Олдтауне, Сенальчекуна веками взращивала свои величественные сосны лишь для того, чтобы многопильные рамы, приводимые в движение Пенобскотом, с визгом проносились сквозь их беспомощные стволы, размалывая их на доски и пережевывая в опилки.

Бедный Берч! Каким чужеродным оно казалось, водруженное на товарную платформу и путешествующее по железной дороге в Бангор! Там мы распрощались с Берчем и Канкатом. Да пребудут с ним мир и обильная провизия! Путешествия делают людей либо друзьями, либо врагами; и мы вспоминаем нашего толстого проводника не как того, кто то и дело чудом нас не утопил, а как веселого товарища восьми дней, доверху наполненных новизной, красотой и прекрасной, энергичной, мужественной жизнью. КОНЕЦ.

* * * * *

ЖЕНЩИНА.

Несовершенная, о нет! но полная нежных запросов. — ПРИНЦЕССА

Я сидела у окна с шитьем ясным осенним днем, думая о самых разных вещах и почти не обращая внимания на длинный шов, который медленно, но неуклонно ускользал из-под моих пальцев, как вдруг услышала, как входная дверь отворилась от быстрого толчка, и прямо в мою распахнутую дверь вошла Лора Лейн с таким импульсом, который объяснял прежний звук в прихожей. Она бросилась в кресло передо мной, швырнула шляпку на пол, перекинула шаль через подоконник и посмотрела на меня, не говоря ни слова: впрочем, у нее совсем не было дыхания, чтобы говорить.

Я привыкла к стремительности Лоры, поэтому лишь улыбнулась и сказала: «Доброе утро».

— Ох! — с长инутым вздохом произнесла Лора. — Мне нужно кое-что рассказать тебе, Сью.

— Это прекрасно, — откликнулась я. — Новость здесь, в провинции, ценится вдвое дороже; рассказывай не спеша, чтобы продлить удовольствие.

— Сначала ты должна угадать. Я хочу, чтобы ты хоть раз испробовала свои способности; отгадай же, ну!

— Линкольн потерпел поражение?

— О нет, — по крайней мере, насколько мне известно; все результаты из нашего штата еще не поступили, из других, конечно, тоже; к тому же, неужели ты думаешь, что я стала бы поднимать такой шум из-за политики?

— Могла бы и поднять, — заметила я, вспоминая всех прекрасных и блистательных женщин, которые в другие времена и в других странах поднимали из-за политики «шум» куда более мощный, чем Лорин.

— А вот и не стала бы, — парировала она.

— Тогда вышел новый роман?

— Нет! (с величайшим возмущением).

— Или приход решил утвердить мистера Херманна?

— До чего же ты бестолкова, Сью! Об этом вчера еще все знали.

— Но я же не все.

— Вижу, мне придется тебе помочь, — вздохнула Лора, полусердито. — Кое-кто собирается жениться.

— Мадемуазель, великая мадемуазель!

— Лора уставилась на меня. Мне следовало помнить, что ей восемнадцать и вряд ли она читала Севинье. Я заговорила серьезнее, отложив свое шитье.

— Это кто-то из моих знакомых, Лора?

— Конечно, иначе тебе было бы все равно, да и рассказывать было бы неинтересно.

— Это ты?

Лора возмутилась.

— Ты думаешь, я бы ворвалась вот так, чтобы заявить, что я помолвлена?

— Почему нет? Разве ты не была бы счастлива?

— Ну, если бы и была, то я бы...

Лора опустила свои прекрасные глаза и покраснела.

«Длинны, длинны думы юноши».

Я уверена, что в ту минуту ее девичьи уста сковывала столь же странная, сладкая робость, как и год спустя, когда она пришла очень медленно и молчаливо сообщить мне о своей помолвке с мистером Херманном. Мне пришлось одновременно и улыбнуться, и вздохнуть.

— Скажи же мне тогда, Лора, ибо я не могу угадать.

— Я назову тебе имя джентльмена, и тогда, возможно, ты догадаешься, кто дама: это Фрэнк Аддисон.

— Фрэнк Аддисон! — в изумлении повторила я, ибо этого молодого человека я знала и горячо любила, и никак не могла взять в толк, у кого в нашей тихой деревушке хватит привлекательности для его разборчивого вкуса.

Он определенно стоил того, чтобы за него вышли замуж, хотя имел и недостатки: был горд донельзя, застенчив, как ребенок, и в целом обладал — по меньшей мере — полным осознанием собственных прелестей и достоинств; но при этом он был искренен, верен и нежен; прекрасно образован, но без ханжества и педантизма; храбр, воспитан, благороден, к тому же хорош собой. Я знала его досконально; я не раз держала его на коленях, пичкала сластями, утешала его детские горести и отчитывала за проказы; я стояла вместе с ним у смертного одра его матери и утешала его собственными слезами, ибо мать его я нежно любила; с тех пор Фрэнк неизменно был близок и дорог мне, ибо общая скорбь — это узы, способные сплотить даже юношу и старую деву в крепкую и сердечную дружбу. Его помолвка удивила меня еще и потому, что я полагала, будто он первый поведает мне о ней; но я подумала, что Лора приходится ему кузиной, а у родства есть свой этикет старшинства, стоящий выше любых иных общественных связей.

— Да, Фрэнк Аддисон! А теперь угадывай, мисс Сью! Ведь его здесь нет, чтобы тебе рассказать, — он в Нью-Йорке; а у меня в кармане припасено для тебя письмо, но ты не получишь его, пока хорошенько не угадаешь.

Я была — стыдно признаться, но я была немало утешена известием об этом письме. Женское сердце можно перетряхнуть со всеми примесями житейских сплавов, истолочь, разбить, рассеять так, что в нем едва забьется хоть один юношеский пульс, но до самого последнего осколка оно остается женским; и я испытала внезапную сладостную отраду от осознания того, что мой мальчик меня не забыл.

— Я не знаю, кого и угадывать, Лора; разве кто-нибудь женится по чужому вкусу? Если я назову Салли Хетеридж, то вряд ли попаду ближе к истине.

Лора рассмеялась.

— Ты же знаешь лучше, — произнесла она. — Фрэнк Аддисон — последний человек, который женится на высохшей старой портнихе.

— Откуда мне знать; судя по его теориям о женщинах и браке, Салли сделала бы его счастливым. Она наверняка преданная, щедрая, добрая, ласковая, разумная и бедная. Фрэнк вечно бредил красотой души и пагубностью брака по расчету, поэтому, Лора, я полагаю, он собирается жениться на красавице и наследнице. Мое предположение — Джозефина Боуэн.

— Сьюзан! — воскликнула Лора с выражением крайнего изумления. — Как ты догадалась?

— Значит, это она?

— Да, она, — и как же я огорчена! Такое инфантильное, хихикающее, бестолковое создание! Не постигаю, как Фрэнк мог увлечься ею; она точь-в-точь как Дора в «Дэвиде Копперфилде» — круглый гусенок! Я вне себя от досады...

— Но она изысканно хорошенькая.

— Хорошенькая! Ну вот и всё; мог бы с тем же успехом купить красивую картинку или куклу! Моему терпению с Фрэнком пришел конец. У меня просто нет духу поздравлять его.

— Не будь неразумной, Лора; когда доживешь до моих лет, ты поймешь, насколько факты лучше и значительнее теорий. Мужчинам очень легко говорить:

«Красота — обман незрелого детства», —

что они любят лишь душу: прекрасный, кроткий нрав, возвышенный ум, нежное женское сердце и мягкую прелесть; но когда дело доходит до статистики любви и брака, оказывается, что Салли Хетеридж в шестьдесят лет остается старой девой, а мисс Боуэн в девятнадцать обожают дюжина мужчин и один предлагает ей руку. Нет, Лора, будь у меня десять сестер и для каждой по фее-крестной, я попросила бы эту древнюю даму наделить их всех красотой и глупостью, будучи уверенной, что тогда они достигнут лучшего женского предназначения — очага.

Лицо Лоры вспыхнуло от возмущения; она едва дала мне закончить, как воскликнула:

— Сьюзан Ли! Мне стыдно за тебя! Ты же старая дева, счастливая, как и все остальные, и при этом отвергаешь все благие дары, данные женщине, кроме красоты, лишь потому, что они, видите ли, мешают ей выйти замуж! Будто женщина создана лишь затем, чтобы быть экономкой!

Возмущение Лоры позабавило меня. Я продолжила.

— Да, я счастлива в достаточной мере; но была бы куда счастливее, если бы вышла замуж. Не растрачивай свое возмущение попусту, дорогая; ты достаточно хорошенькая, чтобы оправдать свою рассудительность, и тебе следовало бы разделить мои взгляды, поскольку они оправдывают Фрэнка, а твои — нет.

— Я не хочу его оправдывать; я по-настоящему зла на него. Мне невыносимо видеть, как Фрэнк растрачивает себя почем зря; сейчас она хорошенькая, но что с ней станет через десять лет?

— Влюбленные обычно не пускаются в столь долгосрочные расчеты; любовь — это сиюминутное помрачение рассудка; в ней есть элемент божественной веры, заключающийся в том, чтобы не заботиться о завтрашнем дне. Но, Лора, мы не в силах это исправить, и ни на одной из нас нет груза ответственности за это. Мисс Боуэн может оказаться лучше, чем мы думаем. Во всяком случае, Фрэнк счастлив, и это должно удовлетворить и тебя, и меня прямо сейчас.

Глаза Лоры наполнились слезами. Я видела, как они блестят на темных ресницах, пока она делала вид, что завязывает шляпку, а сама теребила ленту так, что узел развязывался еще быстрее. Она была сочувствующим созданьицем и очень искренне любила Фрэнка, зная его столько, сколько себя помнила. Она молча поцеловала меня и ушла, оставив на моих коленях еще не вскрытое письмо. Распечатывать его я тогда не стала. Я думала о Джозефине Боуэн.

Каждое лето на протяжении трех лет мистер и миссис Боуэн приезжали в Риджфилд ради деревенского воздуха, привозя с собой приемную дочь, чье крестильное имя уступило место домашнему прозвищу «Киттен» (Кошечка) — имени, куда более подходящему ее натуре и внешности, чем принадлежавшее ей императорское имя. Она была поистине столь очаровательным созданием, какое только доводилось встречать во плоти и крови. Ее милое детское личико, ямочки на светлых щечках, рот-бутончик и огромные, исполненные тоски голубые глаза, которые смеялись, как цветы льна на южном ветру, ее крошечный округлый подбородок и низкий белый лоб — все это украшали густые кольца, завитки и кудри истинно золотисто-желтого цвета, которые никогда не отрастали, не заплетались, не лежали гладко и не делали ничего иного, кроме как вились, переплетались и высовывали свои сияющие усики из-под любой шляпки, капора или чепца, что носила малышка, словно блуждающий пучок солнечных лучей, который так и норовил засветиться. Ее хрупкая крошечная фигурка была округлой, как у ребенка, — ее потешные ручки были столь же забавными, как у пухлого младенца, с короткими пальчиками и ямочками на суставах. Это было создание, созданное для того, чтобы его баловали, словно кинг-чарльз-спаниеля, — и ее баловали, превзойдя любые опасения насчет замятого лепестка розы. Миссис Боуэн была полной, любящей, несколько простоватой, но лучшей из подруг и худшей из врагов; она хотела, чтобы все вокруг были так же счастливы, полны и здорово выглядели, как она сама, и с такой же честностью и энергией убеждала бедного пастора в необходимости вина, полной праздности и конных прогулок, словно тот мог себе все это позволить; мысль о том, что дело обстоит иначе, никогда не приходила ей в голову сама по себе, но будучи внушена, приносила прямые результаты в виде бутылок, пачек банкнот и одолженных старых лошадей, пресечь которые удавалось лишь дружеским увещеванием или намеком на то, что бедный человек может обладать еще и гордостью. Мистер Боуэн был высок и сух, обладал здравым смыслом и проницательным добродушием, но целиком подчинялся малейшему желанию «Киттен». Она никогда ни в чем не нуждалась; ни у одной принцессы из сказочной книги не было столь малого повода для желаний; и это всеобщее балование и потворство казались ей лишь естественным ходом вещей. Она принимала их так же, как раскрытая роза принимает солнечный свет, — с такой простотой, душевностью, лучистым довольством и благоуханием сладкой, беспечной привязанности, что не предавалась никаким мелким тщеславиям или жеманству, но всегда оставалась милым, хорошим ребенком, счастливым с утра до вечера, совершенно не ведая страхов и тревог. Я очень мало видела ее в те три лета, ибо отсутствовала у моря, пытаясь поддержать теплящуюся искру жизни, что у меня оставалась, с помощью резких соленых ветров и жгучих брызг прибоя, но эта малышка мне очень нравилась. Она не казалась мне такой уж глупышкой, какой ее считала Лора; она казалась мне настолько чистой в своей простоте, что порой я задавалась вопросом, была ли ее искренняя прямота и отсутствие лукавства глупостью или нет. Но мне нравилось смотреть на нее, когда она проезжала галопом мимо моего дома на пони, с золотыми усиками, густо клубившимися вокруг шеи и под полями черной шляпки, со сверкающими от прохладного воздуха ярко-голубыми глазами и румянцем дикой розы на улыбающемся лице. Она была еще более прекрасным зрелищем, чем мои пышные хризантемы, чьи шапки гранатовых, желтых и белых тонов лениво кивали сегодня осенним ветрам.

Я вернулась мыслями из этого царства воспоминаний, чувствуя себя куда более довольной мисс Боуэн, чем прежде. Я живо представляла себе, как именно ее красота околдовала Фрэнка, — такая яркая, крошечная, любящая: всегда хочется сорвать маленькую, веселую, источающую аромат розочку для себя самого, и таковой она для него и стала.

Тогда я вскрыла его письмо. Оно было сухим и чопорным: письма мужчин почти всегда таковы; они не умеют выразить то, что чувствуют; они будут сыпать статистикой, описаниями, философией или политикой, но что касается чувств — тут они немы, за исключением подлинных любовных писем, и, конечно же, письмо Фрэнка оказалось в этом отношении неудовлетворительным. Ближе к концу проскользнула естественная фраза: «О Сью! Если бы ты знала ее, ты бы не удивлялась!» Значит, он все-таки чувствовал то оправдание, которое не решался высказать вслух; у него осталось еще немного пиетета перед собственными поверженными теориями.

Я прекрасно знала, что именно задело его гордость и исторгло эту маленькую выдающуюся искру из его взвешенного пера: Джозефина Боуэн была богата, а он — всего лишь бедный адвокат в провинциальном городке; он ощущал это даже в самом пылу первой любви, и именно на это чувство мне следовало ответить в своем письме — не просто на саму весть, на восторг и мужскую гордость. Поэтому я ответила на его письмо незамедлительно, а он ответил на мое лично. Когда я увидела его, мне нечего было ему сказать; было достаточно увидеть, как донельзя счастлив и доволен он был — как его гордые, беспокойные бросившие вызов всему миру глаза стали безмятежными до самого дна. Ничто не встало на пути его страсти. Миссис Боуэн всегда благоволила ему, мистер Боуэн жаловал его и теперь; никто не возражал, никому даже в голову не приходило возражать; о деньгах не было сказано ни слова, точно так же, как их не упомянули бы в Аркадии. Как ни странно, добрая, простая женщина и добрый, проницательный мужчина оба разгадали особую чувствительность Фрэнка и отнеслись к ней с уважением.

Сроки помолвки не оговаривались, она пока оставалась бессрочной, и зима со всеми ее тревогами на Юге и Севере наконец миновала, а первого апреля семья Боуэн перебралась в Риджфилд. Это произошло раньше обычного; но город был охвачен безумием тревог, а мистер Боуэн был измотан и утомлен; ему хотелось покоя. С тех пор я много общалась с Джозефиной, и вопреки Лоре и ее непрекращающимся возражениям против детской, смешливой, легкомысленной манеры девочки, я прониклась к ней симпатией; не то чтобы в ней обнаруживалась какая-то великая глубина: она не отличалась особенным интеллектом, остроумием, прилежностью или практичностью; она и не пыталась кем-то казаться — возможно, в этом и заключалось ее очарование для меня. Я видела столько женщин, которые из кожи вон лезли, пытаясь кем-то стать, что та, которая довольствовалась жизнью без раздумий о ней, казалась мне настоящим феноменом. Ничто не утомляет меня (пусть меня побьют камнями за это признание, но я должна его сделать!) больше, чем женщина, одержимая самосовершенствованием, выработкой манер, формированием характера или отслеживанием собственных мотивов с той смертельно-унылой добросовестностью, которая делает стольких хороших людей невыносимыми. Почему они не могут последовать примеру лилий полевых, которые растут, принимая солнце, воздух и росу от Бога, а не скачут по лугам в поисках самого теплого угла или самой влажной низинки, чтобы проверить, насколько крупнее и ярче они смогут вырасти? Для меня было истинным отдыхом то, что это крошечное, лучезарное создание навещало меня каждый день в часы приема Фрэнка так же ненамеренно, как желтая бабочка влетает в окно. Иногда она забредала на кухонное крыльцо и, опершись локтями о подоконник, а подбородком на обе ладони, смотрела на меня удивленными глазами, пока я стряпала хлеб или пирог; порой она подходила к высокому окну гостиной и садилась на пуфик у моих ног, пока я шила, беседуя в своей прямой, незатейливой манере, столь свежо и вместе с тем так благостно и чисто, что я начинала считать день на редкость унылым, если «Киттен» не заглядывала ко мне.

Девятнадцатого апреля, под вечер, моя дверь снова отворилась от резкого стука; но на сей раз это был Фрэнк Аддисон, с полыхающими глазами, раскрасневшимися темными щеками, со всем видом распаленным и разъяренным.

— Боже правый, Сью! Ты знаешь, что они натворили в Балтиморе?

— Что? — спросила я в смутном ужасе, ибо с самого начала слыла паникершей: некогда мне довелось пожить на Юге.

— Обстреляли массачусетский полк и убили — пока никто не знает точно сколько, но убили и ранили.

Я лишилась дар речи: это был бикфордов шнур порохового погреба, горевший прямо у меня на глазах. Фрэнк заходил по комнате взад и вперед.

— Я должен ехать! Должен! Должен! — невольно сорвалось с его подергивающихся губ.

— Фрэнк! Фрэнк! Подумай о Джозефине.

Это был малодушный поступок, но я совершила его. Фрэнк сделался смертельно бледным и опустился в кресло напротив меня. На мгновение я угасила его пыл; он посмотрел на меня тревожными глазами и испустил долгий вздох, едва не перешедший в стон.

— Джозефина! — произнес он так, будто это имя было для него внове, настолько все его существо захватила эта мысль.

— Ну вот и я, милый! — раздался нежный голосок у дверей.

Фрэнк обернулся и, казалось, увидел призрака: в дверном проеме стояла «Киттен», ее лицо выглядело, пожалуй, чуть спокойнее обычного, в одной руке она покачивала капор с кистями, который носила по вечерам, а другой придерживала на груди шаль. Над ее головой мы разглядели сухощавую, прямую фигуру мистера Боуэна, выглядевшего сурово и проницательно, но не без доброжелательности.

— Что случилось? — продолжала маленькая леди.

Никто не ответил, но мы с Фрэнком переглянулись. Теперь она вошла и направилась к нему, а мистер Боуэн следовал за ней на почтительном расстоянии, словно ее лакей.

— Я повсюду тебя искала, — промолвила она с малейшим намеком на сдержанность или, быть может, робость в голосе. — Сначала отец обошел все места для меня, а когда тебя не оказалось ни у Лоры, ни в конторе, ни на почте, ни у миссис Слэдж, я поняла, что ты здесь; и я пришла с ним, потому что — потому что... — тут она самую малость замялась, — потому что мы любим Сью.

Фрэнк все так же глядел на нее глазами, полными самой души, словно желал впитать ее без остатка и умереть. Никогда прежде не видела я такого взгляда; надеюсь, и не увижу больше; он преследует меня по сей день.

Теперь я могу остановиться, чтобы вспомнить и поразмыслить над той странной, возвышенной атмосферой, что внезапно окружила нас, будто здесь общались чистые духи, а не плоть и кровь. Фрэнк не шелохнулся; он сидел и смотрел на стоящую рядом с ним девушку — так близко, что ее шаль задевала его кресло; но вскоре, когда ей понадобилось за что-то ухватиться, она отступила в сторону и взялась за другое кресло, не за его: мелочь, но она говорила сама за себя.

— Ну? — хрипло произнес он.

В этот момент она, как я уже сказала, качнулась и положила руку на спинку стула: это было единственным проявлением чувств с ее стороны; голос ее звучал по-детски чисто и ровно, как и прежде.

— Ты хочешь уйти, Фрэнк, и я подумала, что ты предпочел бы сначала жениться на мне; поэтому я пришла найти тебя и сказать, что согласна.

Фрэнк вскочил на ноги, как раненый птиц; я заплакала; Джозефина стояла и смотрела на нас совершенно спокойно, склонив голову в мою сторону, с безмятежными, но широко раскрытыми глазами; а мистер Боуэн издал отчетливое хрипение. Полагаю, в любом благопристойном романе Фрэнк должен был бы рухнуть на колени и осыпать ее всяческими эпитетами; но люди в жизни — по крайней мере те, которых знаю я — никогда не поступают точно так же, как джентльмены в романах; поэтому он просто отошел и уставился в окно. На помощь мне пришла богиня сленга. Я тут же перестала хлюпать носом.

— Джозефина, — торжественно произнесла я. — Ты просто кремень!

— Ну, еще бы! — с легким сарказмом отозвался мистер Боуэн.

Джози тихонько рассмеялась. Фрэнк вернулся от окна, и затем все трое удалились вместе: она держалась за отцовскую руку, а Фрэнк шел по другую его сторону. Я не могла не смотреть им вслед, стоя в дверях прихожей, а затем вернулась и села читать газету, которую Фрэнк швырнул на пол, когда вошел. Этого хватило, чтобы отвлечь мысли от себя самой и позволить мне уснуть; ибо я сгорала от омерзения к собственной персоне при мысли о собственном малодушии. Я, взрослая женщина, которую некоторые считают обладательницей на редкость твердого характера, была начисто посрамлена и повержена девчонкой, которую Лора Лейн назвала «Дорой»!

Утром Фрэнк явился сразу после завтрака. Дар речи к нему определенно вернулся — слова теперь казались ему совершенно недостаточными, когда он говорил о Джозефине; а вскоре пришла и она, такая же отважная и лучезарная, как прежде, усердно вышивая длинный дорожный несессер для Фрэнка; следом за ней появилась и миссис Боуэн, мастерившая огромную игольницу в красно-бело-синих тонах и сокрушавшаяся о чемодане, который она укладывала для Фрэнка, чтобы набить его малиновым джемом, твердым имбирным печеньем, старым бренди, гвоздичным ликером, гуалевым желе, крепкой мятой, хинином, черным свадебным пирогом, рыбьим жиром, леденцами от кашля, пилюлями Брандрета, сливовым пастимеладом и грудным эликсиром вперемешку с фланелевыми и хлопчатобумажными бинтами, корпией, ланцетами, старым полотном и батистовыми носовыми платками.

Я не удержалась от смеха и уже собиралась выразить протест, как Фрэнк предостерегающе покачал мне головой из-за ее спины. Позже он признался, что позволил ей заниматься этим потому, что так она не плакала из-за Джозефины. Что же до чемодана, он собирался отдать его мисс Дикс, как только доберется до Вашингтона.

Через неделю Фрэнк получил патент капитана роты волонтерского полка; он разбил лагерь в Дартфорде, нашем главном городе, и со всей серьезностью принялся за тактику и муштру. Боуэны тоже отправились в Дартфорд, а в последнюю неделю мая вернулись ради свадьбы Джози. Я натура суеверная — большинство женщин таковы, — и мне было тяжело на сердце от мысли о свадьбе в мае; но я промолчала, ибо это казалось неизбежным, так как в начале июня полк должен был убыть в Вашингтон.

За день до свадьбы выдался один из тех теплых, мягких дней, что так редко выпадают в мае. Мои окна были открыты, и со всяким дуновением южного ветра в комнату залетал слабый аромат пробивающейся травы и распускающихся почек. Джози принесла свое шитье ко мне, чтобы посидеть рядом. Она подрубала свою свадебную фату — длинное облако тюля; и пока она сидела там, зажав хрупкую ткань пальцами и управлась с иглой с такими ловкими ужимками, словно они были старыми приятельницами и отлично понимали друг друга, в ее облике было столько юношеского, бессознательного и щемяще-нежного, что я не могла поверить, будто передо мной та самая решительная, храбрая особа, которую я видела в ту апрельскую ночь.

— Джози, — сказала я, — я не понимаю, как ты можешь спокойно отпускать Фрэнка.

Это было тяжело произнести, и я вымолвила это не задумываясь.

Она откинулась на спинку кресла и принялась тормошить подружку еще усерднее.

— Я и сама не знаю, — ответила она. — Наверное, потому, что так надо. Не думаю, что сейчас мне так уж легко, Сью: сначала это давалось просто, ведь я была так зла и огорчена из-за тех массучусетцев; но теперь, когда у меня появляется время подумать, у меня душа болит из-за этого! Я никогда не показываю ему вида; ведь сейчас все точно так же правильно, и он придерживается того же мнения. К тому же, я никогда не позволяю себе сильно горевать, даже наедине с собой, как бы он не догадался. Я должна оставаться бодрой до самого его отъезда. Сьюзи, ему было бы так тяжело думать, что я плачу дома.

Я больше ничего не сказала — да и не могла; к моему счастью, вошел Фрэнк с букетом полевых цветов, которые Джози приняла с улыбкой, столь же жизнерадостной, как цветки водосбора, и с румянцем, превосходившим по яркости «дикую жимолость», как наш старый голландский разнорабочий называл лесную жимолость. Настоящий ливень росы пролился из них на ее свадебную фату.

День ее свадьбы выдался дождливым, под стать апрелю, но луч мягкого непостоянного солнца пробился в окна маленькой церкви и упал на крошечную фигурку, стоявшую рядом с Фрэнком Аддисоном, подобно лучу славы, так что золотые кудри заискрились сквозь фату, а свежие ландыши, вплетенные в ее волосы и украшавшие ее простое платье, казалось, источали еще более свежий аромат и сияли перламутровой белизной. Миссис Боуэн в квадратной скамье рыдала, шмыгала носом, утирала глаза кружевным носовым платком, залила одеколоном все платье, измяла цветы на своей французской шляпке о пыльные перила скамьи и вела себя в целом точь-в-точь как наседка, потерявшая своего единственного цыпленка. Мистер Боуэн восседал в углу скамьи с прямой спиной, издавая звучные покашливания всякий раз, когда его жена начинала в голос всхлипывать; вид у него был сухой, как щепка, и мрачный, как у гиганта из творений Беньяна, и при этом он жевал семена кардамона, словно какое-то жвачное животное.

После свадьбы последовал ленч: он был менее формальным, чем обед, и никому не хотелось рассиживаться перед горячими блюдами со всеми сопутствующими церемониями. По мне так я всегда терпеть не могла стадное поглощение пищи: оно вполне гоже для животных на пастбище или в загоне; но нечто столь лишенное изящества и достоинства, как принятие пищи — особенно в том виде, как это делается здесь, в Америке, — должно, по моему мнению, быть уединенным актом. Я же не приношу свои хинин и желе к друзьям с приглашением разделить их; почему же я должна звать их отведать моей говядины, баранины и свинины с сопутствующим пережевыванием, кривлянием лиц, прихлебыванием и заглатыванием жидких блюд, коими балуются многие респектабельные люди? Нет уж — позвольте мне трапезничать в одиночестве. Но сегодня я поступила иначе; ибо Джози с самым несентиментальным аппетитом уселась за стол и умяла два бутерброда, три маринованных гриба, кусок пирога, стакан желе и вдобавок бокал эля. Лора Лейн сидела по другую сторону стола, ее огромные темные глаза были прикованы к Джозефине, а вокруг рта трепетало выражение, в котором удивление тонко граничало с брезгливостью. Она была чувствительной душой и полагала, что влюбленная девушка должна питаться исключительно клубникой, медом и ключевой водой. Полагаю, она действительно усомнилась в чувствах Джози к Фрэнку, увидев, как та уплетает самую что ни на есть земную трапезу в день собственной свадьбы. Что до меня, то я бедное, несчастное, нездоровое создание, не подвластное обычным диетическим правилам и склонное заедать любое сильное волнение сверх меры вместо рациональной пищи; поэтому я поддержала силы чашкой кофе и наблюдала, как Фрэнк тоже вполне исправно орудовал ножом и вилкой, хотя и закусил холодную курицу бланманже и щедро поперчил шарлотку!

Миссис Боуэн по очереди то плакала, то ела пирог. Мистер Боуэн заявил, что желе отдает скипидаром, а цыплята, судя по их жесткости, путешествовали еще на ковчеге; он ворчал на эль и задал девять вопросов насчет кофе, и все в уничижительном тоне, при этом ни разу не взглянув на Джозефину, которая смотрела на него всякий раз, когда он особенно сильно ворчал, с розовой улыбочкой, словно понимала почему! Немногие присутствующие гости вели себя обычным образом; а когда мы закончили, Фрэнк и Джозефина, мистер и миссис Боуэн, Лора Лейн и я — все сели на поезд до Дартфорда. Лора должна была остаться на две недели, а я — до отбытия полка.

После того как мы окончательно устроились в нашем тихом отеле, у меня выдалось странное времяпрепровождение с этими двумя девушками. Лора была сентиментальна, чувствительна, несколько высокопарна, очень застенчива и самосознательна; ей было совершенно не дано понять Джози. Нам предстояло совершить множество покупок, поскольку наша маленькая невеста отложила приобретение большинства своих нарядов на потом из-за короткого промежутка между назначением дня свадьбы и его наступлением. Было весьма забавно наблюдать то наивное тщеславие, с которым она выбирала платья, шали и кружева — с каким совершенно беспечным видом она транжирила деньги на все, что ей приглянется. Однажды мы зашли в мануфактурную лавку посмотреть шелка; среди них лежал отрез нежно-голубого цвета — гладкий шелк, ценный исключительно за счет тяжелой фактуры, мягкий, плотный и безупречный по оттенку.

— Я возьму этот, — изъявила желание Джозефина, с минуту поразглядывав его, склонив голову набок, как канарейка. — Сколько он стоит?

— Два пятьдесят за ярд, мисс, — с недоступным видом ответил услужливый приказчик.

— Я буду так мило смотреться в нем! — пробормотала Джози. — Сью, семнадцати ярдов хватит? Платье должно быть очень широким и длинным; я не могу носить оборки.

— Да, этого более чем достаточно, — ответила я, едва сдерживая улыбку при виде выражения лица Лоры.

Она скорее закурила бы сигару на ступенях отеля, чем обмолвилась при ком-нибудь — а тем более при надменном приказчике — о том, что будет «мило смотреться» в чем бы то ни было. Джози никогда не думала ни о чем, кроме самого факта, который был просто фактом. Приобретя вдобавок еще одно платье лавандового оттенка — тоже однотонное, но плотное и богатое, поскольку оно выгодно оттеняло ее цвет лица, а также черное, которое «отец любит видеть на фоне ее желтого парика», как он выражался, миссис Джозефина направилась к модистке, где, к еще большему изумлению Лоры, приобрела для себя шляпки, словно собственная кукла, совершенно не утруждая себя должной скромностью, примеряя их одну за другой и отбраковывая по различным личным соображениям, пока наконец не остановилась на маленькой серой соломке, отделанной серой лентой и белыми маргаритками, «для лагеря», как она выразилась, и другой — из белого кружевного полотна, материала, рассчитанного от силы на пару выходов, если ее порхающие ветки клематиса не зацепятся за чей-нибудь зонтик при первом же появлении. Она подозвала меня оценить, к лицу ли ей обе шляпки, повертелась перед зеркалом с разных сторон и в конце концов объявила, что красивее всего выглядит в соломке, но кружевная — куда элегантнее. За этим последовала покупка кружев и шалей, что еще сильнее открыло Лоре глаза и сделало ее лицо серьезным. Она конфиденциально призналась мне, что, в конце концов, нельзя не признать: Джозефина глупа и транжирна. Я только что вернулась из комнаты этой маленькой леди, где та сидела посреди распечатанных свертков, произнося с детской серьезностью:

— Я так люблю красивые вещи, Сью! Сейчас я люблю их даже больше, чем раньше, потому что Фрэнк любит меня. Я так рада, что я хорошенькая!

Не знаю почему, но я не могла полностью разделить критический настрой Лоры. Джози была расточительна, спору нет; она была тщеславна; но нечто столь нежное и женственное сквозило в ее недостатках, что они очаровывали меня. Я не была беспристрастным судьей; и сквозь все это я помнила ту апрельскую ночь и спокойный, решительный, самодостаточный характер, который придавал прелестному девичьему лицу столько достоинства, силы и простоты. Нет, она не была глупышкой; этого я не могла уступить Лоре.

Каждый день мы ездили в лагерь и привозили Фрэнка обедать домой. Время от времени он оставался с нами до следующего дня, и даже Лора не могла удивляться его «ослеплению», как она некогда выражалась, видя, с какой полнотой Джозефина забывала о себе в своей абсолютной преданности ему; при виде этого глаза Лоры наполнялись грустными предчувствиями.

— Если с ним что-нибудь случится, Сью, это убьет ее, — говорила она. — Ей никогда не пережить его потерю. Бедняжка! Как мистер Боуэн мог позволить ей выйти за него замуж?

— Мистер Боуэн позволяет ей делать практически все, что она хочет, Лора, и, полагаю, так было всегда.

— Да, знаю, она была избалованным ребенком, но как же это жалко!

— Разве она избалована? Полагаю, в общем и целом больше детей портят тем, что шотландцы выразительно называют «зудежом» (вечным пилением), нежели баловством. Как ты думаешь, кем стала бы Джози, если бы ее матерью была миссис Брукс?

— Точно не знаю; несчастной, это наверняка; ибо собственные дети миссис Брукс выглядят так, будто с самого рождения их пичкали измельченным катехизисом и пороли спозаранку каждое утро. Я никогда не ходила туда без того, чтобы кому-нибудь из них не велели сесть прямо, встать, сидеть тихо, не трогать фартук или читать Библию; а Джо Брукс доверительно сообщил мне в воскресной школе, что как-то раз назвал дьякона Смита «старым плешивым» прямо на улице, желая проверить, не придет ли медведь и не сожрет ли его, так ему надоело быть хорошим мальчиком!

— Пожалуй, это наглядный пример, Лора; но какой славный мальчишка! Ему следовало бы выделить целую неделю на баловство без промедления.

— Ему этого не видать, пока у его матери есть розга! — подчеркнуто бросила она.

Мне удалось отвлечь Лору от этой темы; ибо, по правде говоря, она была из тех, о чем я не смела и думать; она слишком сильно угнетала и тревожила меня.

После отъезда Лоры мы пробыли в Дартфорде всего неделю, а затем последовали за полком в Вашингтон. Не успели мы пробыть там и нескольких дней, как его подняли по тревоге. Однажды вечером Фрэнк зашел ко мне в комнату, чтобы сообщить об этом.

— Завтра мы выступаем, Сью — и ты должна немедленно отвезти ее обратно в Риджфилд. Я не могу держать ее здесь. Я уже говорил с мистером Боуэном. Если нас разобьют — а такое возможно, необстрелянные части могут поддаться панике или сражаться как ветераны, — но если мы побежим, они двинутся напрямую к Вашингтону. Я сойду с ума при мысли, что она окажется здесь при вероятности вторжения мятежников. Она должна уехать; тут и говорить не о чем.

Он походил взад и вперед по комнате, затем вернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Сьюзан, если я не вернусь, ты ведь тоже останешься ее добрым другом?

«Да, — сказал я, встречая его взгляд так же хладнокровно, как он встретил мой: я усвоил урок Джози. — Я увижу вас утром?»

«Да», — и он вернулся к ней.

Наступило утро. Жозефина была так же сияюща, так же спокойна и естественна, как сам июньский день. Она настаивала на том, чтобы самой пристегнуть «ее капитану» ремни на плечах, спрятала с глаз долой его громоздкую игольницу и сдерживала рыдания миссис Боуэн одной лишь непоколебимой безмятежностью своего облика. Минуты казались ударами лихорадочного пульса; вдали пробили десять часов; Жозефина удалилась, словно случайно, в свою маленькую гостиную, выходившую в нашу общую комнату отдыха. Фрэнк пожал руку мистеру Боуэну; почтительно и в то же время сердечно поцеловал миссис Боуэн; крепко прижал меня к груди и поцеловал; затем последовал за Жозефиной. Я тихо закрыл за ним дверь. Через пять минут по часам он вышел и прошел через комнату, не взглянув ни на одного из нас. Я слышал, как она произнесла «Прощай» своим сладким, чистым голосом, едва он открыл дверь; но какой-то инстинкт заставил меня тотчас войти к ней: она лежала на полу в обмороке.

Мы уехали из Вашингтона тем же днем и отправились прямиком обратно в Риджфилд. Джози то заходила в мой маленький дом, то выходила из него; если бы не ее отец с матерью, она, полагаю, по собственной воле осталась бы у меня. От Фрэнка приходили редкие письма, и мне всегда пересказывали их содержание, но, разумеется, никогда не показывали. Если в ее манере держаться и происходили какие-то перемены, то лишь в сторону еще большей и неизменной привязанности к отцу и матери; порывистые, игривые манеры ее девичьих лет уступили место сдержанности, но, кроме меня, она не выказывала ни следов боли, ни признаков тревоги: только со мной она порой поникла и вздыхала. Однажды она положила свою головку мне на плечо и, крепко прижав меня к себе, полушепотом всхлипнула:

«О, я бы хотела… я бы хотела увидеть его хоть разок!»

Я не мог вымолвить ни слова в ответ.

По мере того как усиливались слухи о походе на Манассас, мистер и миссис Боуэн увезли ее в Дартфорд: в Риджфилде не было телеграфной линии и лишь одна почта в день, а теперь задержка новостей на сутки могла обернуться роковой потерей. Я не мог поехать с ними; я был слишком болен. Настал наконец тот страшный день при Булл-Ране. Рассказы о позоре и кровопролитии, утроенно преувеличенные, пронеслись по стране подобно пожару. Двадцать четыре долгих часа сердце каждого в Риджфилде, казалось, замирало; затем пришли лучшие вести о меньшем числе погибших, чем сообщалось вначале, и мы узнали, что враг отступил, но никаких подробностей не было. Еще один долгий-долгий день, и в газетах написали, что полк полковника —— понес тяжелейшие потери; четвертая почта поведала иное: полк цел, но капитаны Аддисон, Блэк и… Джонс, кажется, пропали без вести. На пятый день мне пришло письмо от мистера Боуэна. Фрэнк погиб: еще до начала паники его сразила пуля в сердце, когда он воодушевлял своих людей; он пал в самых первых рядах, и его доблестная рота, рискуя жизнями и потеряв половину своего состава убитыми и ранеными, вынесла его тело и увезла с собой при отступлении, чтобы в итоге обнаружить, что они рисковали всем ради бездыханного трупа! Он не упомянул о Жозефине, но попросил меня немедленно приехать к ним, так как был вынужден отправиться в Вашингтон. Я не мог, ибо был слишком болен, чтобы путешествовать без уверенности в том, что окажусь совершенно бесполезен по прибытии. Я едва мог сидеть. Пять дней спустя я получил бессвязное, полное рыданий письмо от миссис Боуэн, в котором она сообщала, что они договорились устроить похороны в Риджфилде послезавтра и что Жозефина приедет с ней накануне вечером прямиком ко мне, если я смогу их принять. Я отправил с утренней почтой весть, что смогу, и сам отправился на станцию встречать их.

Они приехали одни, и Джози шла впереди матери в небольшую комнату, словно испытывая нетерпение поскорее покончить с любой встречей с новым лицом. Она была бледна, как бледный весенний цветок, и так же спокойна. Ее локоны, спрятанные под вдовьей чепцой и затененные густой вуалью крепа, оставляли лишь узкую золотистую полоску над мертвенно-неподвижным лбом. Глаза ее походили на глаза сомнамбулы: казалось, они видят, но не ощущают увиденного. Она механически улыбнулась и вложила в мою руку холодную ладонь. Судя по внешним проявлениям чувств, вдовой можно было счесть скорее миссис Боуэн: ее глаза были воспаленными и опухшими, нос — красным, губы дрожали, все лицо было испачкано и омыто слезами, а кожа казалась сморщенной от потоков соленой влаги. Она выплакала себе болезнь — больше из-за Жозефины, чем из-за Фрэнка, что было вполне естественно.

Дорога до моего дома заняла совсем немного времени, но прошла в полном молчании. Жозефина не выказывала никаких эмоций, разве что наклонилась погладить моего большого пса, когда мы вошли. Я отвел ей комнату, выходившую из моей, а миссис Боуэн поселил отдельно. Дважды за ночь я крадучись заходил проведать ее: оба раза я заставал ее бодрствующей, с глазами, устремленными на открытое окно, и с лицом, застывшим в неестественном спокойствии; она улыбалась, но не говорила ни слова. Утром миссис Боуэн сказала мне, что с момента получения известий та не проронила ни слезинки и не сомкнула глаз; казалось, удар разом погрузил ее в это ледяное молчание, и в нем она оставалась. Около десяти часов из деревни прислали экипаж, чтобы отвезти их на похороны. Эта наша скверная традиция, требующая присутствия женщин на подобных церемониях, была таковой, что миссис Боуэн меньше всего стала бы ее избегать; и когда я намекнул Джози, что ей лучше остаться дома со мной, она удивилась и ответила тихо, но твердо: «О нет!»

Когда они уехали, я взял шаль и вышел на лужайку. Там росла молодая сосна, достаточно густая, чтобы укрыть меня от солнца; сидя под ней, я мог видеть траурную процессию, которая вилась вдоль кромки реки по направлению к кладбищу, находившемуся в миле за станцией. Но солнце не досаждало мне; прохладные серые тучи зловеще нависли над всем небосводом; сильный южный ветер заунывно выл и метался дикими порывами по лесу, в промежутках же между ними над землей и небесами воцарялась страшная тишина — над широкой бурлящей рекой, которая, разбухшая от недавних дождей, омывала зеленые травянистые берега угрюмым потоком; над тяжелыми массивами дубов и гикори, свешивавшихся с дальнего склона холма; над тихой деревней и стекающимися к ней людьми. С набегающим ветром донесся крик паровоза откуда-то издалека из долины. В самой природе ощущалась атмосфера приглушенного ожидания и скорби, которая словно соответствовала этому часу и происходящему.

Вскоре я увидел, как толпа у станции начала двигаться, и тут же погребальный колокол затянул свои торжественные звуки плача; его мерные, заунывные удары в сочетании с горестным завыванием ветра и стоном сосны над головой создали панихиду неизъяснимой силы и меланхолии. Тяжесть горя словно легла на мое дыхание: это была не подлинная скорбь, ибо, хотя я прекрасно всё понимал, я еще не ощущал до конца, что Фрэнк мертв, — это не казалось мне реальным; мой оглушенный рассудок не мог вместить тот факт, что его больше нет. Таков протест природы, смутно сознающей свою извечную вечность, против этого вторжения смерти — в том, что она всегда выступает как столь чуждое вторжение, столь невероятное, поразительное и новое. Нет, терзавшая меня теперь мука не была истинной мукой утраты, но лишь следствием всех этих сопутствующих обстоятельств; боль нужды, разлуки, тщетных порывов дотянуться до того, чего уже нет, ярких снов и слезных пробуждений — всё это подстерегало в будущем, готовое вновь и вновь возобновляться, переноситься и выдерживаться, пока не прервется время. Пусть все эти муки воспоминаний подтвердят это — непроизвольные вспышки тоски по ушедшим глазам и замолкшему голосу; эти отскоки разбитого чувства, ищущего единственного идеального сочувствия, ускользнувшего навеки; эти радости, омраченные в своем первоначальном блеске из-за отсутствия того, чья радость была бы для нас острее и слаще нашей собственной; эти горькие печали, кричащие, как больные дети, по сердцу, которое должно было утешить их и разделить их ношу! Нет, нет более тоскливой лжи, чем та, что разглагольствует об утешающем Времени! Вы, ушедшие, если на небесах вы ведаете, каково приходится нам, смертным, вы знаете, что жизнь не отняла у вас ни любви, ни веры, что по вам сегодня льются слезы горше тех, что когда-либо омывали ваши новые могилы, что более веселые слова и ожившие в памяти улыбки подобны лишь цветам, вырастающим над вами, — символам тех более глубоких корней, что мы пускаем в вашем прошлом бытии; что для истинной души не существует такого понятия, как забвение, и такого милосердия, как уменьшающееся сожаление!

Медленно длинная процессия вилась вдоль реки: здесь — черная от украшенных перьями катафалков и мрачных скорбящих, там — нарядная, с полковым оркестром и яркими мундирами; не чопорные, благопристойные похороны, устроенные по обычаю и выстроенные приличиями, а разношерстное скопление повозок: вот старая коляска доктора, вот открытая тележка, пыльный багги, длинный открытый омнибус, какие держали в деревенской конюшне для увеселительных поездок или для тех скорбящих, кто желал отправиться туда en masse.

Все, кто знал Фрэнка в Риджфилде и около него, и все, у кого сыновья или братья служили в армии, стекались, чтобы оказать ему почести; и это причудливое, простонародное шествие медленно ползло по долине под звуки погребального колокола, стонущего ветра и глухого ропота разбухшей реки — первое испытание опустошения войны, выпавшее на нашу долю, первая темная волна нахлынувшего прилива!

Когда процессия скрылась из виду, я услышал, как колеса одно за другим перестали скрежетать и шуршать по гравийной дороге, поднимающейся по склону кладбища. Я знал, что они достигли того склона холма, где мертвецы Риджфилда почивают спокойнее его живых; и вскоре заунывные ноты того гимнового напева, освященного подобными случаями, — старого «Китая», — поднялись и опали отчаянными каденциями в моем слуге. Если какая-либо музыка и была создана с экспресс-целью повергнуть скорбящих в такое безумие, в какое только способно ввергнуть любое внешнее проявление, так это горький, безнадежный, необузданный вопль этой мелодии. В нем нет ни мира, ни смирения, но лишь истощение неистовой скорби, которая не внимает ни Богу, ни человеку, но с бездушной агонией эоловой арфы кричит о своем отказе найти утешение.

Наконец всё было кончено, и всё в том же мертвенном спокойствии Жозефина вернулась ко мне. Миссис Боуэн была напугана, мистер Боуэн — удручен. Сначала я не знал, что и делать; но, вспомнив, как порой какая-нибудь мелочь совершенно сокрушала во мне обретенное после утраты спокойствие, какая-то бытовая ассоциация, какое-то напоминание о прошлом, я попросил мистера Боуэн привезти из деревни походную суму Фрэнка, которую он нашел у одного из его солдат — бедняга сберег ее, потеряв собственную: «Для жены капитана», — сказал он. Как только она прибыла, я извлек оттуда мундир Фрэнка, его фуражку и шпагу. У меня замерло сердце, когда я вошел в комнату Жозефины и увидел застывшее спокойствие на ее лице, когда она сидела там. Я вошел без промедления и положил вещи на ее кровать, близко к тому месту, где она сидела. Она бросила на них один испуганный взгляд, а затем на меня; черты ее лица разгладились от этой неестественной неподвижности; она опустилась на колени у постели и, уткнувшись головой в руки, зарыдала, зарыдала и зарыдала — так беспомощно, так совершенно без всякого сдерживания, что я тоже заплакал. Я не мог сдержаться. Наконец слезы иссякли; страшные рыдания перестали сотрясать ее; вся промокшая и уставшая, она подняла лицо от укрытия и протянула ко мне руки. Я поднял ее и уложил в постель, как ребенка. Я повесил мундир, фуражку и шпагу так, чтобы она могла их видеть. Я заставил ее выпить чашку бульона, и вскоре, с глазами, устремленными на развешенные мной вещи, она заснула и спала крепким сном, не просыпаясь, до самого следующего утра.

Я почти страшился входить в ее комнату, когда услышал ее шевеление; я боялся ее пробуждения — того ужасного часа, знакомого всем, кто перенес утрату, тусклой тени пробуждения, столь стремительно омрачающейся до черной реальности; но мне не стоило страшиться этого за нее. Позднее она рассказывала мне, что во время всего этого сна она не утрачивала осознания своего горя; она не возвращалась к нему как к неожиданности. Фрэнк словно был с нею — отстраненный, печальный, но все же утешающий; она чувствовала, что он ушел, но не до конца, что существует тоскливая разлука и одиночество, но не навсегда.

Когда я вошел, она лежала бодрствуя, глядя на свой трофей, как она стала его называть; ее глаза были лишены всякого света, выплаканы и потускнели, лицо было бледным и неизменно печальным, но естественным в своей мягкости и подвижности. Она притянула меня к себе и поцеловала.

«Можно мне встать?» — спросила она и тут же, не дожидаясь ответа, продолжила: «Я была эгоистичной, Сью; теперь я постараюсь быть лучше; я не стану убегать от своей битвы. О, как я рада, что он не побежал! Сейчас это ужасно, ужасно! Возможно, если бы мне пришлось выбирать, должен ли он был бежать или… или вот это, я бы хотела, чтобы он побежал, — боюсь, что хотела бы. Но теперь я рада. Если Бог призвал его, я рада, что он ушел из передовых рядов. О, те бедные женщины, чьи мужья побежали и тоже были убиты!»

Эта единственная мысль казалась ей такой утешительной! Странная черта в этом маленьком создании; я не мог постичь ее до конца.

После этого она стала спускаться вниз и хлопотать среди нас, занимая себя различными мелочами. Она никогда не ходила на кладбище; но стоило ей немного устать, я неизменно находил ее сидящей в своей комнате с глазами, устремленными на ту фуражку, мундир и шпагу. Письма с соболезнованиями сыпались потоком, но она отказывалась их читать или отвечать на них, и все они попадали в мои руки. Я не удивлялся; ибо из всех жестоких условностей визиты и письма с соболезнованиями кажутся мне наиболее жестокими. Если друзья могут быть полезны, облегчая мелкие тягостные заботы, которые толпятся в доме смерти, пока само ее присутствие не изгнано, пусть они приходят и делают свою работу тихо и бодро; но наносить визит или писать записку, соизмерять свое горе и выражать чужое, по-моему, все равно что срывать с раненого повязки и ковырять в его ране, заставляя его кричать, чтобы услышать, как ты говоришь, как же, должно быть, это больно!

Лора Лейн была допущена ради Фрэнка, поскольку приходилась ему ближайшей и самой дорогой родственницей. В день ее приезда у Джози сильно болела голова, и вид у нее был несчастный. Лора была потрясена и выказала это столь явно, что, будь у нее хоть какая-то реальная причина для беспокойства, я бы выставил ее вон без церемоний, едва она успела бы переступить порог. Как только она ушла, Джози посмотрела на меня и улыбнулась.