«Старый режим»

Руссо также ремесленник, человек из народа, плохо приспособленный к элегантному и изысканному обществу, чувствующий себя не в своей тарелке в гостиной и к тому же низкого происхождения, скверно воспитанный, оскверненный гнусным и преждевременным опытом, крайне и оскорбительно чувственный, больной умом и телом, терзаемый превосходящими и несогласованными способностями, не обладающий никаким тактом и привносящий заразу своего воображения, темперамента и прошлой жизни в свою суровую нравственность и в свои чистейшие идиллии; кроме того, у него нет пыла, и в этом он противоположность Дидро, сам признающий, что «его идеи располагаются в голове с величайшим трудом, что известные фразы вертятся в его мозгу по пять-шесть ночей, прежде чем перенести их на бумагу, и что письмо на самый ничтожный предмет стоит ему часов усталости», что он не может впасть в легкий и приятный тон и не преуспевает ни в чем, кроме «произведений, требующих сосредоточения». В качестве компенсации стиль в этом пламенном мозгу, под воздействием интенсивной, продолжительной медитации, непрестанно куемый и перекуемый, становится более сжатым и более закаленным, чем где-либо еще. Со времен Лабрюйера мы не видали столь емких, мужественных фраз, в которых гнев, восхищение, негодование, обдуманная и сконцентрированная страсть предстают с более строгой точностью и более мощным рельефом. Он почти равен Лабрюйеру в расстановке искусных эффектов, в меткости и изощренности разработок, в лаконичности впечатляющих резюме, в сокрушительной прямоте неожиданных аргументов, в множестве литературных достижений, в исполнении тех пассажей баркаролы, портретов, описаний, сравнений, творений, где, как в музыкальном крещендо, одна и та же идея, варьируемая рядом еще более оживленных выражений, достигает на последней ноте или превосходит всё, что возможно по части энергии и блеска. Наконец, у него есть то, чего недостает Лабрюйеру: его пассажы связаны между собой; он не писатель страниц, но писатель книг; ни один логик не сгущен сильнее. Его демонстрация сплетена петля за петлей на один, два и три тома, как великая сеть без прохода, в которой, волей-неволей, мы остаемся пойманными. Он систематизатор, который, поглощенный самим собой и упрямо устремив глаза на собственную грезу или собственный принцип, погружается в него все глубже каждый день, выплетая его следствия поодиночке и всегда крепко держась за различные концы. Не подходите к нему близко. Подобно одинокому рассредоточенному пауку, он ткет это из собственной субстанции, из самых заветных убеждений своего мозга и глубочайших эмоций своего сердца. Он трепещет от малейшего прикосновения; вечно в обороне, он ужасен, вне себя, даже ядовит от сдавленного раздражения и уязвленной чувствительности, фурью набрасывающийся на противника, которого он душит умноженными и цепкими нитями своей паутины, но еще более грозный для самого себя, нежели для своих врагов, вскоре пойманный в собственные сети, верящий, что Франция и вселенная замышляют против него заговор, выводящий с удивительной утонченностью доказательства этого химерического заговора, доведенный наконец до отчаяния собственным слишком правдоподобным романом и удавливающийся в искусных сетях, которые ценой собственной логики и воображения он сотворил для себя.

С таким оружием можно случайно убить самого себя, но вооружен ты сильно. Руссо был хорошо снаряжен, по меньшей мере столь же могуществен, как Вольтер; можно сказать, что последняя половина XVIII века принадлежит ему. Иностранец, протестант, оригинальный по темпераменту, воспитанию, сердцу, уму и привычкам, одновременно мизантропичный и филантропичный, живущий в идеальном мире, сконструированном им самим, совершенно противоположном миру каков он есть, он оказывается в новом положении. Никто столь не чувствителен к золам и порокам актуального общества. Никто столь не потрясен добродетелями и счастьем общества будущего. Этим объясняется то, что у него два рычага воздействия на публичный ум: один посредством сатиры, а другой — идиллии. — Эти два рычага в настоящее время несомненно ослабли; сущность их хватки исчезла; мы не та аудитория, к которой они обращались. Знаменитое рассуждение о влиянии литературы и о происхождении неравенства кажется нам студенческим преувеличением; требуется усилие воли, чтобы прочесть «Новую Элоизу». Автор отвратителен настойчивостью своего злопыхательства или преувеличением своего энтузиазма. Он всегда в крайностях, то мрачный и с нахмуренными бровями, то обливающийся слезами и с распростертыми к Небу руками. Гипербола, просопопея и прочие литературные механизмы используются им слишком часто и слишком умышленно. Мы искушаемы рассматривать его то как софиста, извлекающего максимум из своих искусств, то как ритора, ломающего голову ради цели, то как проповедника, приходящего в возбуждение, то есть актера, вечно поддерживающего тезис, принимающего позу и целящегося в эффекты. Наконец, за исключением «Исповеди», его стиль вскоре утомляет нас; он слишком искусен и слишком постоянно напряжен. Автор есть всегда автор, и он передает этот изъян своим персонажам. Его Жюли аргументирует и рассуждает двадцать страниц подряд о дуэли, о любви, о долге с логической полнотой, талантом и фразами, которые сделали бы честь академическому моралисту. Банальность наличествует везде, общие темы, кинжальный огонь абстракций и аргументов, то есть истины более или менее пустые и парадоксы более или менее полые. Мельчайшая деталь факта, анекдот, черта привычки подошли бы нам гораздо больше, и потому мы сегодняшние предпочитаем точное красноречие вещей вялому красноречию слов. В XVIII веке было иначе; для каждого писателя этот ораторский стиль был предписанным церемониальным костюмом, парадным фраком, который приходилось надевать для входа в общество избранных. То, что кажется нам жеманством, тогда было лишь приличием; в классическую эпоху безупречный период и выдержанный пассаж составляют благопристойность, и потому их следует соблюдать. — Следует заметить, к тому же, что эта литературная драпировка, которая ныне для нас скрывает истину, не скрывала ее для его современников; они видели под ней точную черту, осязательную деталь, более нами не улавливаемую. Любое злоупотребление, любой порок, всякий избыток утонченности и культуры, вся та социальная и нравственная болезнь, которую Руссо бичевал с авторским нажимом, существовали перед ними под их собственными глазами, в их собственных грудях, видимые и ежедневно проявляющиеся в тысячах бытовых инцидентов. Применяя сатиру, им нужно было лишь наблюдать или вспоминать. Их опыт дополнял книгу, и посредством содействия его читателей автор обладал властью, которой он теперь лишен. Если бы мы поставили себя на их место, мы восстановили бы их впечатления. Его обличения и сарказмы, резкости всех родов, которые он высказывает в адрес великих, светских людей и женщин, его грубый и режущий тон вызывают раздражение, но не неприятны. Напротив, после стольких комплиментов, пресностей и мелкого стихотворства всё это взбадривает притупившийся вкус; это ощущение крепкого обычного вина после долгого увлечения оршадом и засахаренным цитроном. Соответственно, его первое рассуждение против искусства и литературы «возносит сразу выше облаков». Но его идиллические сочинения трогают сердце сильнее, чем его сатиры. Если люди слушают моралиста, который их бранит, то они толпами идут по следам мага, который их очаровывает; особенно женщины и молодежь примыкают к тому, кто показывает им обетованную землю. Все накопившиеся неудовольствия, усталость от мира, скука, смутное омерзение, множество подавленных желаний бьют ключом, подобно подземным водам, под звуковым лотом, который впервые выводит их на свет. Руссо своим лотом ударил глубоко и верно через собственные испытания и через гений. В совершенно искусственном обществе, где люди являются марионетками гостиной и где жизнь состоит из изящного парада по признанному образцу, он проповедует возвращение к природе, независимость, серьезность, страсть и излияние, мужественное, активное, пламенное и счастливое существование на открытом воздухе и под солнцем. Какой простор для сдержанных способностей, для широкого и роскошного фонтана, вечно бьющего в груди человека и для которого их изысканное общество не предоставляет выхода! — придворная женщина знакома с любовью, как она тогда практиковалась, просто как с предпочтением, часто лишь с забавой, чистой галантностью, чья изысканная полировка плохо скрывает мелкость, холодность и порой злонамеренность; короче говоря, приключения, развлечения и персонажи, описанные младшим Кребийоном. Однажды вечером, собираясь на бал в Опере, она обнаруживает «Новую Элоизу» на своем туалетном столике; неудивительно, что она заставляет своих лошадей и лакеев ждать из часа в час и что в четыре часа утра она приказывает распрячь лошадей, а затем проводит остаток ночи за чтением, и что она задыхается от слез; впервые в жизни она находит человека, который любит. Подобным же образом, если вы хотите постигнуть успех «Эмиля», припомните описанных нами детей: вышитые, золоченые, разодетые, напудренные господчики со шпагой и перевязью под мышкой, кланяющиеся, подающие руку, репетирующие изящные позы перед зеркалом, повторяющие заученные комплименты, миловидные куколки, в которых всё — дело рук портного, парикмахера, воспитателя и учителя танцев; рядом с ними маленькие дамы шести лет, еще более искусные, затянутые в китовый ус, запряженные в тяжелую юбку из конского волоса и с железным поясом, поддерживающие двухфутовый головной убор, истинные куклы, на которых накладывают румяна и с которыми мать забавляется каждое утро в течение часа, а затем перепоручает их горничным на оставшуюся часть дня. Эта мать читает «Эмиля». Неудивительно, что она немедленно раздевает бедную малютку и решает кормить следующего ребенка сама. — Именно через эти контрасты Руссо силен. Он явил зарю людям, которые никогда не вставали раньше полудня, пейзаж — глазам, дотоле отдыхавшим лишь на дворцах и гостиных, естественный сад — людям, никогда не гулявшим вне подстриженных кустов и прямолинейных бордюров, деревню, семью, народ, простые и умилительные радости — горожанам, утомленным социальной жаждой, избытками и сложностями роскоши, однообразной комедией, которую при сиянии сотен зажженных свечей они разыгрывали вечер за вечером у себя и в гостях. Аудитория, так настроенная, не проводит четкого различия между помпой и искренностью, между чувством и сентиментальностью. Они следуют за своим автором как за тем, кто творит откровение, как за пророком, вплоть до конца его идеального мира, куда больше через его преувеличения, чем через его открытия, столь же далеко на дороге к заблуждению, сколь и на тропе истины.

Таковы великие литературные силы века. При вторичных успехах и через различные комбинации элементы, способствовавшие формированию ведущих талантов, формируют и вторичные таланты, подобные тем, что стоят ниже Руссо, — Бернардену де Сен-Пьер, Рейналю, Тома, Мармонтелю, Мабли, Флориану, Дюпати, Мерсье, госпоже де Сталь; и ниже Вольтера — живому и пикантному уму Дюкло, Пирона, Галиани, президента Де Бросса, Ривароля, Шамфора и, если говорить точно, всем прочим талантам. Всякий раз, когда жилка таланта, сколь бы скудной она ни была, пробивается над землей, это служит распространению и продвижению нового учения; едва ли мы можем найти два или три ручейка, бегущих в противоположном направлении, вроде журнала Фрерона, комедии Палиссо или сатиры Жильбера. Философия проникает повсюду и переливается через край по всем руслам, публичным и частным, через посохи нечестивости вроде «Карманных богословий» и в сладострастных романах тайного обращения, через эпиграммы и песни, через ежедневные новинки, через ярмарочные забавы и академические речи, через трагедию и оперу, от начала и до конца века, от «Эдипа» Вольтера до «Тарара» Бомарше. Кажется, будто в мире больше ничего нет. По крайней мере, она обнаруживается везде и затопляет все литературные усилия; никто не заботится о том, что она их уродует, довольствуясь тем, что заставляет их служить себе проводником. В 1763 году в трагедии «Манко-Капак» «главная роль», пишет современник, «есть роль дикаря, который высказывает в стихах всё то, что мы читали, рассредоточенное в „Эмиле“ и в „Общественном договоре“, касательно королей, свободы, прав человека и неравенства условий». Этот добродетельный дикарь спасает царского сына, над которым верховный жрец заносит кинжал, а затем, поочередно указывая на верховного жреца и на себя, восклицает:

«Вот человек цивилизованный; а перед нами дикарь!»

На этой фразе вспыхивают аплодисменты, и успех пьесы таков, что ее требуют в Версале и играют перед двором.

Те же идеи должны быть выражены с искусством, блеском, жизнерадостностью, энергией и скандалом, и это исполнено в «Женитьбе Фигаро». Никогда идеалы эпохи не являлись в столь прозрачном маскараде и не в таком облачении, которое делало бы их более привлекательными. Название ее — «Безумный день», и поистине это вечер безумия, послеобеденное гулянье, подобное тем, что случаются в высшем свете, маскарад французов в испанских костюмах с парадом платьев, сменяющимися декорациями, куплетами, балетом, поющей и танцующей деревней, пестрой смесью странных персонажей — дворян, слуг, дуэний, судей, нотариусов, стряпчих, учителей музыки, садовников, пастушков; короче говоря, зрелище для глаз и ушей, для всех чувств, полное противоядие царящей драме, в которой три картонных персонажа, восседая на классических стульях, обмениваются дидактическими аргументами в абстрактном салоне. И что еще лучше, это интробро, являющее избыток действия среди перекрещивающихся, прерывающих и возобновляющих друг друга интриг, сквозь переплетение переодеваний, разоблачений, сюрпризов, заблуждений, прыжков из окон, ссор и пощечин, и всё это в сверкающем стиле, где каждая фраза искрится со всех сторон, где реплики кажутся вырезанными лапидарием, где глаза забывались бы, созерцая умноженные бриллианты диалога, если бы мысль не увлекалась его быстротой и возбуждением действия. Но вот другое очарование, самое желанное в обществе, страстно любящем Парни; согласно выражению графа д'Артуа, которое я не осмелюсь цитировать, это апеллирует к чувствам, пробуждение которых составляет пикантность и аромат пьесы. Плод, висящий созревающим и аппетитным на ветке, никогда не падает, но всегда кажется находящимся на волоске от падения; все руки протянуты, чтобы поймать его, его сладострастие слегка прикрыто, но оттого лишь сильнее раззадоривает, заявляя о себе от сцены к сцене, в галантности Графа, в волнении Графини, в простоте Фаншетты, в шутках Фигаро, в вольностях Сюзанны и достигая кульминации в ранней зрелости Керубино. Добавьте к этому постоянный двойной смысл, автора, спрятанного за своими персонажами, правду, вложенную в уста шута, лукавство, завернутое в простые высказывания, господина, одураченного, но спасенного от смешного своей выправкой, слугу, бунтующего, но огражденного от желчности своей жизнерадостностью, и вы поймете, как Бомарше мог заставить разыгрывать Старый режим перед его главой, выставить на сцену политическую и социальную сатиру, публично прикрепить выражение к каждому пороку, дабы оно стало крылатым словом, и, вечно производя громкий шум, собрать в несколько штрихов всю полемику философов против государственных тюрем, против литературной цензуры, против продажности должностей, против привилегий рождения, против произвольной власти министров, против неспособности чиновников и, что еще лучше, подытожив в одном характере все общественные требования, отдать главную роль простолюдину, бастарду, богеме и лакею, который ценой ловкости, мужества и благодушия держится на плаву, плывет по течению и вырывается вперед на своей маленькой лодке, избегая соприкосновения с более крупными судами и даже вытесняя своего господина, сопровождая каждый гребок веслом градом остроумных шпилек, бросаемых широким бортом во всех соперников.

В конце концов, по крайней мере во Франции, главная сила — это интеллект. Литература на службе у философии вполне самодостаточна. Публика оказывает лишь слабое сопротивление их соучастию, хозяйка не испытывая труда убедить тех, кто уже был завоеван слугой.

4101 (return) [ Как же был прав Тэн! XX век должен был увидеть возрождение свирепого якобинизма в России, Китае, Камбодже, Корее, Кубе, Германии, Италии, Югославии и Албании, а также мягкого и ползучего якобинизма во всем Западном мире. (SR.)]

4102 (return) [ «Кто, родившись за последние сорок лет, читал хоть слово из Коллинза, Толанда и Тиндала или всей той расы, что именовала себя вольнодумцами?» (Берк, «Размышления о французских революциях», 1790).]

4103 (return) [ «Эдип» Вольтера относится к 1718 году, а его «Письма об англичанах» — к 1728 году. «Персидские письма» Монтескьё, опубликованные в 1721 году, содержат в зародыше все главные идеи столетия.]

4104 (return) [ «Разум» (культ). Культ, предложенный эбертистами и нацеленный на замену христианства во время Французской революции. Культ Разума праздновался в церкви Нотр-Дам-де-Пари 10 ноября 1793 года. Культ исчез вместе с эбертистами (март 1794 года), и Робеспьер заменил его культом Высшего Существа. (SR.)]

4105 (return) [ Жозеф де Местр, Неизданные сочинения, стр. 8, 11.]

4106 (return) [ Письма Дидро о слепых и о глухонемых адресованы полностью или частично женщинам.]

4107 (return) [ «Переписка Гувернера Морриса» (на англ. яз.), II, 89. (Письмо от 24 января 1790 г.)]

4108 (return) [ Джон Эндрюс в «Сравнительном виде» и т. д. (1785). — Артур Янг, I. 123. «Я пожалел бы человека, который рассчитывал бы без иных преимуществ совершенно иного свойства быть хорошо принятым в блестящем кругу в Лондоне на том основании, что он член Королевского общества. Но этого не случилось бы с членом Академии наук в Париже: он обеспечен хорошим приемом везде».]

4109 (return) [ «Я встретил в Париже д'Аламберов, Мармонтелей, Байи в домах герцогинь, что было огромным преимуществом для всех заинтересованных лиц... Когда человек у нас посвящает себя написанию книг, считается, что он отрекается от общества как тех, кто управляет, так и тех, кто смеется... Принимая в расчет литературное тщеславие, жизнь ваших д'Аламберов и Байи столь же приятна, как жизнь ваших сеньоров». (Стендаль, «Рим, Неаполь и Флоренция», 377, в рассказе полковника Форсайта).]

4110 (return) [ «Беседа философа с госпожой маршальшей —».]

4111 (return) [ Телевизионная аудитория сегодня не может пригрозить больше никогда не приглашать скучного «философа» на обед, но переключит канал с помощью пульта — жест, который система точно считывает. Правила, описываемые Тэном, увы, вновь оказываются действенными. (SR.)]

4112 (return) [ Тот же процесс наблюдается в наши дни в «Экономических софизмах» Бастиа, «Исторических похвальных словах» Флуранса и в «Прогрессе» Эдмона Абу.]

4113 (return) [ «Портье из Шартреза». (Печально известная порнографическая книга. (SR.))]

4114 (return) [ «Тереза-философ». Существует целая литература этого рода.]

4115 (return) [ См. издание м. Добана, в котором восстановлены изъятые пассажи.]

4116 (return) [ «Дух законов», гл. XV, кн. V. (Аргументы в пользу рабства). «Защита „Духа законов“», I. Ответ на второе возражение. II. Ответ на четвертое возражение.]

4117 (return) [ Письмо 24 (о Людовике XIV).]

4118 (return) [ Письмо 18 (о чистоте и нечистоте вещей). Письмо 39 (доказательства миссии Магомета).]

4119 (return) [ Письма 75 и 118.]

4120 (return) [ Письма 98 (о современных науках), 46 (об истинной системе культа), 11 и 14 (о природе справедливости).]

4121 (return) [ См. «Микромегас», «Человек сорокé экю», «Диалоги между A, B, C», «Философский словарь», passim. — В стихах: «Системы», «Естественный закон», «За и против», «Рассуждение о человеке» и т. д.]

4122 (return) [ «Трактат о метафизике», гл. I, стр. 1 (о крестьянстве). — «Письма об англичанах», passim. — «Кандид», passim. — «Вавилонская принцесса», гл. VII, VIII, IX и XI.]

4123 (return) [ «Филос. слов.», статьи: «Болезнь» (Ответы принцессе). — «Кандид», у госпожи де Паролиньяк. Матрос при кораблекрушении. Рассказ Пакетты. — «Простак», первые главы.]

4124 (return) [ «Кандид», последняя глава. Когда не велось никакого спора, было так скучно, что старуха однажды смело сказала ему: «Мне хотелось бы знать, что хуже: быть сто раз изнасилованной негритянскими пиратами, получить разрез на заднице или быть высеченной болгарами, быть высеченной батогами или повешенной на аутодафе, быть разрубленной на куски, грести на галерах, перенести любое бедствие, через которое мы прошли, или сидеть сложа руки и ничего не делать?» — «Это великий вопрос», — сказал Кандид.]

4125 (return) [ Например, в строках, обращенных к принцессе Ульрике в предисловии к «Альзире», посвященной мадам дю Шатле:]

4126 (return) [ «Часто доля истины» и т. д.]

4127 (return) [ Ученый в диалоге «Льдá» (Женни). — Канонизация святого Кукуфина. — Совет брату Педикулузо. — Диатриба доктора Акакия. — Беседа императора Китая с братом Риголо и др.]

4128 (return) [ «Философский словарь», статья «Невежество». — «Уши графа Честерфилда». — «Человек с сорока экю», гл. VII и XI.]

4129 (return) [ Башомон, III, 194. (Смерть графа де Можирона).]

4130 (return) [ «Романы младшего Кребийона были в моде. Мой отец беседовал с мадам де Пюизьё о той легкости, с якою сочиняются либельные произведения; он утверждал, будто нужно лишь найти возбуждающую идею в качестве гвоздя, на который вешаются прочие, где интеллектуальный либертинизм заменяет вкус. Она бросила ему вызов создать нечто подобное. Через две недели он принес ей „Нескромные драгоценности“ и пятьдесят луидоров». (Мемуары о Дидро, написанные его дочерью). — «Монахиня» имеет схожее происхождение, ее целью было мистифицировать г-на де Круасмара.]

4131 (return) [ «Сон д'Аламбера».]

4132 (return) [ «Племянник Рамо».]

4133 (return) [ Слова самого Дидро по поводу «Сна д'Аламбера».]

4134 (return) [ Одна из лучших строф в «Воспоминании» почти дословно транскрибирована (непроизвольно, полагаю) из диалога об Отаити (Таити).]

4135 (return) [ «Новая Элоиза», passim, и особенно необыкновенное письмо Жюли, вторая часть, номер 15. — «Эмиль», речь наставника, обращенная к Эмилю и Софи на следующее утро после их свадьбы. — Письмо графини де Буффлер Густаву III, опубликованное Жоффруа («Gustave III. et la cour de France»). «Я вручаю барону де Ледергейму, хотя и с неохотой, только что опубликованную для вас книгу — гнусные мемуары Руссо под названием „Исповедь“. Они кажутся мне мемуарами простого кухонного мужика и даже еще ниже этого, будучи насквозь скучными, капризными и порочными самым оскорбительным образом. Я не возвращаюсь к своему боготворению его (ибо таково оно было), я никогда не утешусь тем, что оно стало причиной смерти того выдающегося человека Дэвида Юма, который ради угождения мне взялся приютить это грязное животное в Англии».]

4136 (return) [ «Исповедь», часть I, кн. III.]

4137 (return) [ Письмо м. де Бомону.]

4138 (return) [ «Эмиль», письмо IV, 193. «Людям света необходимо притворяться; пусть они покажут себя такими, каковы они есть, и они внушили бы нам ужас» и т. д.]

4139 (return) [ См., в особенности, его книгу под заглавием «Руссо судит Жан-Жака», его связь с Юмом и последние книги «Исповеди».]

4140 (return) [ «Исповедь», часть 2, кн. XI. «Женщины были до такой степени опьянены книгой и автором, что едва ли нашлось бы среди них хоть несколько, даже высокого происхождения, чьего завоевания я не мог бы совершить, если бы предпринял это. У меня есть тому свидетельства, которые я не стремлюсь публиковать и которые, не будучи обязан доказывать это опытом, гарантируют мое утверждение». См. Ж. Санд, «История моей жизни», I. 73.]

4141 (return) [ См. гравюру Моро под названием «Маленькие кумовья». — Беркен, passim, и среди прочих — «Шпага». — Заметьте готовые фразы, авторский стиль, общий для детей, у Беркена и мадам де Жанлис.]

4142 (return) [ См. описание восхода солнца в «Эмиле», Елисейских полей (естественного сада) в «Элоизе». И особенно в «Эмиле», в конце четвертой книги, те удовольствия, которыми наслаждался бы Руссо, если бы он был богат.]

4143 (return) [ См. у Мариво («Двойное непостоянство») сатиру на двор, придворных и растление высшего света, противопоставленного простому народу в деревне.]

4144 (return) [ Башомон, I. 254.]

4145 (return) [ «На это место требовался счетовод, но получил танцор». — «Продажа должностей — великое зло». — «Да, было бы лучше раздавать их даром». — «Только мелкие люди боятся мелкой литературы». — «Случай создает расстояние, изменить его может лишь ум!» — «Придворный? Говорят, это очень трудная профессия». — «Получать, брать и просить — секрет в трех словах» и т. д. — Также весь монолог Фигаро и все сцены с Бридуазеном.]

ГЛАВА II. ФРАНЦУЗСКАЯ ПУБЛИКА.

I. Дворянство.

Аристократия. — Новизна обычно ей претит. — Условия этого неприятия. — Пример Англии.

Этой публике еще только предстоит обрести желание быть убежденной и завоеванной; вера возникает лишь тогда, когда есть склонность верить, и в успехе книг ее доля часто больше, чем доля их авторов. Когда к людям обращаются с речами о политике или религии, их мнения, как правило, уже сформированы; их предрассудки, их интересы, их положение утвердили их заранее; они слушают вас лишь после того, как вы произнесли вслух то, что они думают про себя. Предложите им снести великое социальное здание и отстроить его заново по совершенно противоположному плану: обычно вашими слушателями окажутся лишь те, кто плохо устроен или не имеет крова, кто живет на чердаках или в подвалах либо спит под звездами, на голой земле поблизости от домов. Простой люд, чьи жилища малы, но сносны, страшится переездов и держится привычного уклада. Затруднение становится многократно большим при обращении к высшим классам, занимающим превосходные жилища; их принятие вашего предложения зависит либо от их великих заблуждений, либо от их великого бескорыстия. В Англии они быстро предвидят опасность.

Тщетно философия там автохтонна и преждевременна; она не акклиматизируется. В 1729 году Монтескьё записывает в своей памятной книжке: «В Англии нет религии; четыре или пять членов Палаты общин посещают мессу или проповедь в Палате... Когда упоминается религия, все начинают смеяться. Когда один человек сказал: „Я верю в это как в символ веры“, все рассмеялись. Назначается комитет для рассмотрения состояния религии, но на это смотрят как на абсурд». Пятьдесят лет спустя общественный разум претерпевает реакцию; все, у кого есть хорошая крыша над головой и хорошее сукно на спине, видят следствие новых учений. Во всяком случае они чувствуют, что кабинетным спекуляциям не должно становиться уличной проповедью. Нечестивость кажется им бестактностью; они считают религию цементом общественного порядка. Это объясняется тем, что они сами — публичные люди, занятые активной жизнью, принимающие участие в управлении и просвещенные своим ежедневным и личным опытом. Практическая жизнь укрепляет их против химер теоретиков; они на собственном опыте доказали себе, как трудно руководить людьми и контролировать их. Положив руку на машину, они знают, как она работает, ее ценность, ее стоимость, и у них нет искушения отбросить ее за ненадобностью, чтобы испробовать другую, которая якобы превосходит ее, но пока существует лишь на бумаге. Баронету или сквайру, вершителю правосудия в собственном имении, нетрудно разглядеть в священнике своего прихода незаменимого сотрудника и естественного союзника. Герцогу или маркизу, заседающему в верхней палате рядом с епископами, требуются их голоса для проведения законопроектов и их содействие для сплочения вокруг своей партии тех полутора тысяч кюре, которые влияют на сельскую совесть. Таким образом, каждый держит руку на каком-нибудь социальном колесе, крупном или малом, главном или вспомогательном, и это наделяет их серьезностью, дальновидностью и здравым смыслом. При соприкосновении с реальностями нет искушения парить в воображаемом мире; сам факт работы на твердой почве вызывает отвращение к воздушным экскурсиям в пустоте. Чем более человек занят, тем меньше он мечтает, и для деловых людей геометрия «Общественного договора» — лишь интеллектуальная гимнастика.

II. Условия во Франции.

Противоположные условия во Франции. — Праздность высшего класса. — Философия кажется интеллектуальной муштрой. — Кроме того, тема для разговора. — Философская беседа в XVIII веке. — Ее превосходство и ее очарование. — Влияние, которое она оказывает.

Во Франции всё обстоит совершенно иначе. «Я прибыл туда в 1774 году, — говорит один английский джентльмен, — только что из дома моего отца, который никогда не возвращался из парламента раньше трех часов ночи, всё утро занимался исправлением корректуры своей речи для газет и, спешно поцеловав нас с отрешенным видом, отправлялся на политический обед... Во Франции я обнаружил людей высочайшего ранга, наслаждающихся совершенной праздностью. Они виделись с министрами, но лишь для обмена комплиментами; во всем остальном они знали о публичных делах Франции столько же, сколько о делах Японии, а о местных делах — еще меньше, чем об общих, не имея о своем крестьянстве никакого представления, кроме почерпнутого из отчетов своих управляющих. Если кто-то из них, носящий титул губернатора, посещал провинцию, то, как мы видели, ради внешнего парада; пока интандант вел управление, он красовался с изяществом и великолепием, давая приемы и обеды. Принимать гостей, давать обеды, приятно развлекать приглашенных — вот единственное занятие великого сеньора; отсюда проистекает то, что религия и правительство служат ему лишь темами для разговора. Беседа, к тому же, ведется между ним и его равными, а в хорошем обществе позволено говорить всё, что заблагорассудится. Более того, социальная система вращается вокруг своей оси, подобно солнцу, сыспокон веков благодаря собственной энергии, и неужто она расстроится от того, что говорят в гостиной? Во всяком случае, он не контролирует ее движение и не несет ответственности. Соответственно, в его уме нет ни тревожного подтекста, ни угрюмой озабоченности. Беспечно и дерзко он следует по стопам своих философов; отрешенный от дел, он может предаться идеям точно так же, как молодой человек из хорошей семьи по окончании колледжа усваивает какой-нибудь принцип, выводит из него следствия и строит для себя систему, совершенно не заботясь о ее применении.

Ничто не доставляет большего удовольствия, чем это умозрительное вдохновение. Ум парит среди вершин, будто у него есть крылья; он охватывает взглядом необъятные горизонты, вбирая в себя всю человеческую жизнь, устройство мира, происхождение вселенной, религий и обществ. Где же тогда оказалась бы беседа, если бы люди воздерживались от философии? Что это за круг, в который не допускаются серьезные политические проблемы и глубокая критика? И какой мотив сводит вместе интеллектуальных людей, если не желание дебатировать о вопросах величайшей важности? — В течение двух веков во Франции разговор соотносился со всем этим, и отсюда его великое очарование. Иностранцы находят его неотразимым; ничего подобного у них на родине нет; лорд Честерфилд ставит его в пример:

«Он всегда вращается, — говорит он, — вокруг какого-нибудь пункта истории, критики или даже философии, что куда больше подходит разумным существам, чем наши английские споры о погоде и висте».

Руссо, столь придирчивый, признает, «что нравственный предмет не может быть лучше обсужден в обществе философов, чем в обществе хорошенькой женщины в Париже». Несомненно, здесь много праздной болтовни, но при всей болтовне «пусть человек какого-либо авторитета сделает серьезное замечание или начнет важную тему, и внимание тут же приковывается к этому пункту; мужчины и женщины, старые и молодые, все предаются ее рассмотрению со всех сторон, и поразительно, какое количество разума и здравого смысла извергается, словно наперегонки, из этих шаловливых мозгов». Истина заключается в том, что в этом постоянном празднике, который устраивает себе это блестящее общество, философия служит главным развлечением. Без философии обычная ироничная болтовня была бы пресной. Это своего рода высшая опера, в которой перед публикой проходит каждая великая концепция, способная заинтересовать рефлектирующий ум, то в комическом, то в трезвом облачении, причем каждая борется с другой. Трагедия дня едва ли отличается от нее за исключением того обстоятельства, что она всегда носит торжественный облик и исполняется исключительно в театрах; другая же принимает всевозможные личины и обнаруживается везде, потому что беседа ведется повсеместно. Не дается ни обеда, ни ужина, где бы она не находила себе места. Сидят за столом посреди изысканной роскоши, среди приятных и хорошо одетых женщин и приятных и знающих мужчин, в избранном обществе, где понимание быстро, а компания надежна. После второго блюда вдохновение прорывается в живейших сатирах, все умы вспыхивают и искрятся. Когда наступает десерт, что может помешать превратить самые серьезные предметы в шутки? При появлении кофе всплывают вопросы о бессмертии души и о существовании Бога.

Чтобы составить какое-либо представление об этой привлекательной и смелой беседе, мы должны обратиться к тогдашней переписке, кратким трактатам и диалогам Дидро и Вольтера — ко всему наиболее живому, тонкому, пикантному и глубокому в литературе того века; но и это лишь остаток, безжизненный фрагмент. Вся эта письменная философия была высказана в словах, с акцентом, стремительностью, неподражаемой естественностью импровизации, с изменчивостью злобы дня и энтузиазма. По сей день, остывшая и перенесенная на бумагу, она все еще волнует и соблазняет нас. Каково же она должна была быть тогда, когда живой и вибрирующей изливалась с губ Вольтера и Дидро! Ежедневно в Париже проходили ужины, подобные тем, что описаны Вольтером, за которыми «два философа, три умные образованные дамы, господин Пинто, знаменитый еврей, капеллан батавского посланника реформатской церкви, секретарь князя Голицына греческой церкви и швейцарский кальвинистский капитан», усевшись за одним столом, в течение четырех часов обменивались анекдотами, остротами, замечаниями и суждениями «на все интересные темы, касающиеся науки и вкуса». Самые образованные и выдающиеся иностранцы ежедневно по очереди посещали дом барона Гольбаха — Юм, Уилкс, Стерн, Беккария, Вери, аббат Галиани, Гаррик, Франклин, Пристли, лорд Шелберн, граф Крейц, принц Брунсвицкий и будущий курфюрст Майнцский. Что касается общества в целом, у барона бывали Дидро, Руссо, Гельвеций, Дюкло, Сорен, Райналь, Сюар, Мармонтель, Буланже, шевалье де Шастелюкс, путешественник Ла Кондамин, врач Бартез и химик Руэль. Дважды в неделю, по воскресеньям и четвергам, «не в ущерб другим дням», они обедают у него по обыкновению в два часа; обычай знаменательный, оставляющий таким образом для беседы и веселья лучшие силы человека и лучшие часы дня. Беседа в те дни не откладывалась на ночь и поздние часы; человека не принуждали, как в нынешнее время, подчинять ее требованиям работы и денег, Собрания и Биржи. Разговор — это главное дело. «Входя в два часа, — говорит Морле, — мы почти все оставались до семи или восьми часов вечера... Здесь можно было услышать самую либеральную, самую оживленную, самую поучительную беседу из всех, что когда-либо происходили... Не было такой политической или религиозной дерзости, которая не выносилась бы на обсуждение и не рассматривалась со всех сторон... Часто кто-нибудь из присутствующих начинал говорить и излагал свою теорию полностью, без прерывания. В другое время это был поединок один на один, остальные же оставались молчаливыми зрителями. Здесь я слышал, как Ру и Дарсе излагали свою теорию земли, Мармонтель — те восхитительные принципы, которые он собрал в своих "Элементах литературы", Райналь — рассказывавший нам в ливрах, су и денье о торговле испанцев с Веракрусом и англичан с их колониями». Дидро импровизирует об искусствах, о моральных и метафизических предметах с тем несравненным пылом и богатством выражения, с тем потоком логики и иллюстраций, с теми удачными находками стиля и той мимической силой, которые принадлежали ему одному и от которых лишь два или три его произведения сохранили хотя бы слабый след. Среди них Галиани, секретарь неаполитанского посольства, умный карлик; гений, «род Платона или Макиавелли с духом и повадкой арлекина», неисчерпаемый на истории, восхитительный шут и законченный скептик, «не верящий ни во что, ни в кого и ни относительно чего», даже в новую философию, бросает вызов салонным атеистам, сокрушает их дифирамбы каламбурами и, держа в руке парик, сидя по-турецки на стуле, на который он взгромоздился, доказывает им в комической апологии, что они raisonnent (рассуждают) или résonnent (резонируют, отзываются эхом) если не как cruches (болваны), то по меньшей мере как cloches (колокола); во всяком случае, почти столь же скверно, сколь богословы. Один из присутствующих говорит: «Это было самое забавное зрелище из всех возможных, стоившее лучших пьес».

Как могут дворяне, проводящие жизнь в разговорах, воздерживаться от общества людей, которые так хорошо говорят? Они с тем же успехом могли бы ожидать, что их жены, которые каждый вечер ходят в театр и играют дома, не будут привлекать на свои приемы знаменитых актеров и певцов — Жельота, Сенваля, Превиля и молодого Моле, который, будучи совершенно больным и нуждаясь в укрепляющих средствах, «получает в один день более 2 000 бутылок вина разного сорта от придворных дам», — или мадемуазель Клайрон, заключенную в тюрьму Фор-л'Эвек, которая привлекает к ней «огромную толпу карет», председательствуя в самом избранном обществе в лучших покоях тюрьмы. При таком взгляде на жизнь философ со своими идеями столь же необходим в салонной гостиной, как люстра со своими огнями. Он составляет часть новой системы роскоши. Он — предмет экспорта. Суверены посреди своего блеска и на вершине своего успеха приглашают их ко двору, чтобы насладиться хоть раз в жизни удовольствием безупречной и свободной беседы. Когда Вольтер прибывает в Пруссию, Фридрих II готов целовать ему руку, ласкаясь к нему, как к возлюбленной, и впоследствии, после стольких взаимных нежностей, он не может обойтись без того, чтобы не вести с ним беседы в письмах. Екатерина II вызывает Дидро и два-или три часа ежедневно играет с ним в великую интеллектуальную игру. Густав III во Франции близок с Мармонтелем и считает визит Руссо высшей честью. Справедливо говорят о Вольтере, что он «держит в руках четырех королей» — прусского, шведского, датского и русского, не говоря уже о картах помельче, принцах, принцессах, великих герцогах и маркграфах. Главная роль в этом обществе явно принадлежит авторам; их нравы и поступки служат предметом сплетен; люди не устают оказывать им почести. Здесь, пишет Юм Робертсону, «я питаюсь амброзией, пью только нектар, вдыхаю лишь фимиам и хожу по цветам. Каждый встречный мужчина и особенно каждая женщина сочли бы себя согрешившими против самого непреложного долга, если бы не осыпали меня пространной и остроумной речью о моей знаменитости». Будучи представлен ко двору, будущий Людовик XVI десяти лет от роду, будущий Людовик XVIII восьми лет от роду и будущий Карл X четырех лет от роду произносят ему комплименты по поводу его произведений. Мне незачем рассказывать о возвращении Вольтера, его триумфальном въезде, об Академии в полном составе, вышедшей поприветствовать его, о его карете, остановленной толпой, о запруженных улицах, окнах, ступенях и балконах, заполненных поклонниками, об опьяненной публике в театре, беспрестанно аплодирующей, о толпе вокруг, уносящей его с криками "ура", в гостиницах и салонах — о непрерывном стечении народа, равном королевскому, о великих вельможах, прижимавшихся к двери с вытянутыми ушами, чтобы уловить хоть слово, и о знатных дамах, стоявших на цыпочках, чтобы рассмотреть малейший жест. «Чтобы составить какое-либо представление о том, что я испытал, — говорит один из присутствовавших, — нужно было вдохнуть атмосферу энтузиазма, в которой я жил. Я говорил с ним». Это выражение в то время превращало любого новичка в важную персону. Он действительно видел чудесного дирижера оркестра, который более пяти лет управлял шумным концертом серьезных или court-vêtues идей и который, всегда на сцене, всегда главный, признанный лидер всеобщего разговора, задавал мотивы, давал камертон, отбивал такт, запечатлевал вдохновение и извлекал первую ноту на скрипке.

III. Французская праздность.

Дальнейшие последствия праздности. — Скептический, лицинциозный и мятежный дух. — Прежнее недовольство и новое неудовольствие существующим порядком вещей. — Сочувствие теориям, направленным против него. — Степень их принятия.

Вслушайтесь в крики, приветствующие его: «Да здравствует автор "Генриады"! Защитник Каласа, автор "Орлеанской девственницы"!» Ни один человек в настоящее время не произнес бы первого и особенно последнего возгласа. Это указывает на тенденцию века; от писателей требовали не только идей, но к тому же идей враждебных. Сделать аристократию бездеятельной — значит сделать ее мятежной; люди более охотно подчиняются правилам, в утверждении которых они сами участвовали. Хотите ли вы сплотить их в поддержку правительства? Тогда позвольте им участвовать в нем. В противном случае они стоят в стороне как зрители и не видят ничего, кроме совершаемых им ошибок, ощущая лишь его раздражающие стороны и будучи склонны лишь критиковать его и улюлюкать ему вслед. Фактически в таком случае они находятся как бы в театре, куда они приходят развлечься и, главное, не испытывать никаких неудобств. Какие же неудобства в существующем порядке вещей и вообще в любом существующем порядке! — Во-первых, религия. Для любезных «праздников», которых описывает Вольтер, для «ста тысяч человек, у которых нет иных забот, кроме как играть и развлекаться», религия — самый неприятный педант, вечно бранящийся, враждебный разумным развлечениям и свободному обсуждению, сжигающий книги, которые хочется прочитать, и навязывающий догмы, которые уже непонятны. Выражаясь прямо, религия — бельмо на глазу, и всякий, кто пожелает бросить в нее камень, желанный гость. — Другие узы — нравственный закон полов. Он кажется обременительным сластолюбцам, сподвижникам Ришельё, Лозена и Тилли, героям Кребийона-младшего и всем прочим представителям того распутного и галантного общества, для которого вседозволенность стала правилом. Наши светские господа вполне готовы принять теорию, оправдывающую их практику. Они очень рады слышать, что брак — это условность и предрассудок. Сен-Ламбер заслуживает их аплодисментов за ужином, когда, поднимая бокал шампанского, он предлагает в качестве тоста возврат к природе и нравам Таити. Последнее же из оков — правительство, самое тягостное, ибо оно подкрепляет все остальные и давит на человека своим весом вместе с дополнительным весом всего прочего. Оно абсолютно, оно централизовано, оно действует через фаворитов, оно отстало, оно совершает ошибки, оно терпит неудачи: сколько причин для недовольства заключено в нескольких словах! Ему противостоит смутное и подавленное негодование прежних властей, которые оно лишило полномочий, — провинциальных собраний, парламентов, провинциальной знати, старой родовой аристократии, которая, подобно Мирабо, сохраняет старый феодальный дух и, подобно отцу Шатобриана, называет аббата Райналя «человеком-хозяином». Против него направлена злоба всех тех, кто воображает себя обделенным при распределении должностей и милостей, — не только провинциального дворянства, остающегося в стороне, пока придворная знать пирует на королевском пиру, но также и большинства царедворцев, вынужденных довольствоваться крохами, в то время как тесный кружок близких фаворитов заглатывает крупные куски. Против него настроено недовольство тех, кто находится в его подчинении и кто, видя, как оно играет роль Провидения и обо всем заботится, обвиняет его во всем — в высокой цене на хлеб так же, как и в разрушении большой дороги. Против него выступает новая гуманность, которая в самых элегантных гостиных ставит ему в вину сохранение архаичных пережитков варварской эпохи, дурно наложенные, дурно распределенные и дурно взыскиваемые налоги, кровожадные законы, слепые преследования, жестокие наказания, гонения на протестантов, lettres-de-cachet и государственные тюрьмы. И я не включаю сюда его эксцессы, его скандалы, его бедствия и его позоры — Росбах, Парижский мир, мадам Дюбарри и банкротство. — Вмешивается отвращение, ибо все решительно дурно. Зрители пьесы говорят друг другу, что не только сама пьеса плоха, но и театр плохо построен, неудобен, удушлив и тесен до такой степени, что, дабы чувствовать себя непринужденно, все это нужно разрушить до основания и выстроить заново от подвала до чердака.

Как раз в этот момент появляются новые архитекторы со своими умозрительными аргументами и готовыми планами, доказывающие, что любое великое общественное сооружение, религиозное и нравственное, и все сообщества не могут не быть варварскими и нездоровыми, поскольку до сих пор они строились из обломков и кусков, постепенно, и по большей части дураками и дикарями, во всяком случае рядовыми каменщиками, строившими бесцельно, наощупь и лишенными принципов. Что до них самих, то они подлинные архитекторы, и у них есть принципы, то есть Разум, Природа и Права Человека — прямые и плодотворные принципы, которые каждый может понять; всё, что нужно сделать, — это вывести из них следствия, позволяющие заменить несовершенные жилища прошлого великолепным зданием будущего. — Для неблагоговейных, эпикурейских и филантропических недовольных это великий соблазн. Они охотно принимают максимы, которые кажутся согласными с их тайными желаниями; по крайней мере, они принимают их в теории и на словах. Величественные термины свободы, справедливости, общественного блага, человеческого достоинства столь восхитительны и к тому же столь туманны! Какое сердце откажется лелеять их и какой ум может предсказать их бесчисленные применения? Тем более что вплоть до самого конца теория не спускается с высот, оставаясь в пределах абстракций, напоминая академическую речь и постоянно оперируя Естественным Человеком (homme en soi) общественного договора, воображаемым и совершенным обществом. Найдутся ли в Версале придворные, которые отказались бы провозгласить равенство на землях франков! — Между двумя этажами человеческого интеллекта — верхним, где прядутся абстрактные рассуждения, и нижним, где почивает деятельная вера, — связь не является ни полной, ни непосредственной. Целый ряд принципов никогда не покидает верхних этажей; они остаются там в качестве диковин — стольких хрупких, искусных механизмов, на которые можно свободно смотреть, но которые редко употребляют в дело. Если владелец иногда переносит их на нижний этаж, он пользуется ими лишь отчасти; устоявшиеся обычаи, более ранние и более сильные интересы и инстинкты ограничивают их применение. В этом отношении он действует не недобросовестно, а по-человечески; каждый из нас исповедует истины, которые не претворяет в жизнь. Однажды вечером Тарже, унылый юрист, взял щепотку из табакерки маршалы де Бово, и последняя, чей салон представляет собой маленький демократический клуб, изумляется такой чудовищной фамильярности. Позже Мирабо, возвращаясь домой сразу после того, как проголосовал за отмену дворянских титулов, берет своего слугу за ухо и со смехом громовым голосом провозглашает: «Слушай-ка, мошенник, надеюсь, что для тебя я всегда буду мсье де Конт!» — Это показывает, в какой степени новые теории допускаются в аристократическую голову. Они занимают весь верхний этаж, и там с приятным гулом ткут ткань бесконечной беседы; их жужжание длится весь век; никогда еще салоны не видели такого излияния прекрасных фраз и красивых слов. Что-то из этого падает с верхнего этажа на нижний, хотя бы в виде пыли — я хочу сказать, надежда, вера в будущее, вера в Разум, любовь к истине, великодушные и юношеские добрые намерения, энтузиазм, который быстро проходит, но который может на какое-то время стать самоотречением и преданностью.

IV. Неверие.

Распространение среди высшего класса. — Успех религиозного неверия. — Его причины. — Оно вспыхивает при Регентстве. — Нарастающее раздражение против духовенства. — Материализм в гостиной. — Оценка наук. — Окончательное мнение о религии. — Скептицизм высшего духовенства.

Проследим за успехами философии в высшем классе. Религия первой принимает на себя самые суровые удары. Маленькая группа скептиков, едва заметная при Людовике XIV, вербует сторонников в темноте; в 1698 году Пфальцская, мать Регента, пишет, что «мы теперь едва ли встретим молодого человека, который не стремился бы быть атеистом». При Регентстве неверие выходит при дневном свету. «Сомневаюсь, — пишет эта дама снова в 1722 году, — чтобы во всем Париже нашлось сто человек, будь то церковники или миряне, у которых есть истинная вера или которые даже верят в Господа нашего. От этого бросает в дрожь...» Положение церковника в обществе уже затруднительно. На него, судя по всему, смотрят либо как на марионетку, либо как на манишку (фальшивую манишку). «Как только мы появляемся, — говорит один из них, — нас принуждают к дискуссии; от нас требуют доказать, например, пользу молитвы неверию в Бога и необходимость поста человеку, который всю жизнь отрицал бессмертие души; это усилие крайне тягостно, в то время как смеющиеся не на нашей стороне». Проходит совсем немного времени, как продолжающийся скандал вокруг исповедальных билетов и упрямство епископов, не позволяющих облагать налогами церковное имущество, настраивают мнение против духовенства и, само собой разумеется, против самой религии. «Есть опасность, — пишет Барбье в 1751 году, — что это может кончиться серьезно; мы можем однажды увидеть в этой стране революцию в пользу протестантизма». «Ненависть к попам, — пишет д'Аржансон в 1753 году, — доведена до крайностей. Они едва показываются на улицах без того, чтобы их не улюлюкали... Поскольку наша нация и наш век просвещены совершенно иначе (чем во времена Лютера), это зайдет достаточно далеко; они изженут священников, упразднят священство и избавятся от всякого откровения и всякой тайности... Не смеют говорить в пользу духовенства в кругах общества; над вами смеются и считают подручным инквизиции. Священники отмечают, что в этом году наблюдается уменьшение числа причастников более чем на треть. Коллегия иезуитов пустеет; сто двадцать пансионеров забраны у этих столь опозоренных монахов. Замечено также, что во время карнавала в Париже число масок, пародирующих церковные облачения — епископов, аббатов, монахов и монахинь, — никогда не было столь велико». — Столь глубока эта антипатия, что самые посредственные книги становятся повальным увлечением, лишь бы они носили антихристианский характер и осуждались как таковые. В 1748 году сочинение Туссена под названием «Нравы» («Les Moeurs») в защиту естественной религии внезапно приобретает такую известность, «что нет ни одного человека в определенном кругу общества, мужчины или женщины, претендующего на интеллектуальность, который не стремился бы прочесть ее». Люди обращаются друг к другу на прогулках: «Вы читали "Нравы"?» — Десять лет спустя они идут дальше деизма. «Материализм, — говорит далее Барбье, — великая обида...» «Почти все люди учености и вкуса, — пишет д'Аржансон, — ополчаются против нашей святой религии... Она подвергается нападкам со всех сторон, и то, что еще больше воодушевляет неверующих, — это усилия верующих принудить к вере. Они публикуют книги, которые мало читают; дебаты больше не происходят, над всем смеются, в то время как люди упорствуют в материализме». Горас Уолпол, возвращающийся во Францию в 1765 году и чей здравый смысл предвидит опасность, поражен таким легкомыслием: «Я обедал сегодня с дюжиной ученых и естествоиспытателей, и хотя все слуги находились вокруг нас и прислушивались, разговор был гораздо более раскованным, даже насчет Ветхого Завета, чем я позволил бы за собственным столом в Англии, если бы там присутствовал хотя бы один лакей». Догматизируют повсюду. «Шутки вышли из моды так же, как чертики из табакерки и акробаты. У наших добрых людей нет времени смеяться! Сначала надо низвергнуть Бога и короля; и мужчины, и женщины, все до единого, преданно заняты этим сношением. Они считают меня совершенно нечестивым за то, что у меня осталось хоть какое-то верование... Знаете ли вы, кто такие философы или что означает этот термин здесь? Во-первых, он охватывает почти каждого; а во-вторых, означает людей, которые, объявляя войну папизму, метят, многие из них, в свержение всякой религии... Эти ученые — прошу прощения, эти философы — невыносимы, поверхностны, властны и фанатичны: они неустанно проповедуют, и их явная доктрина — атеизм; вы не поверите, как открыто. Сам Вольтер их не удовлетворяет. Одна из их дам-поклонниц сказала о нем: "Он ханжа, деист!"»

Это очень сильно, и тем не менее мы еще не дошли до конца; ибо до сих пор нечестие — это в меньшей степени убеждение, чем мода. Уолпол, внимательный наблюдатель, не обманывается на этот счет. «Из того, что я сказал об их религиозных или, вернее, иррелигиозных мнениях, вы не должны делать вывод, что их люди из высшего общества — атеисты, по крайней мере не мужчины. К счастью для них, бедняжки! они не способны зайти так далеко в размышлениях. Они соглашаются со многим потому, что это мода и потому, что они не умеют возражать». Теперь, когда «франты вышли из моды» и все стали «философами», «они философы». Необходимость быть как все прочие люди. Но то, что они ценят в новом материализме больше всего, — это острота парадокса и свобода, даруемая наслаждению. Они похожи на мальчиков из хороших семей, любящих подшучивать над своим духовным наставником. Они берут из ученых теорий ровно то, что нужно для изготовления колпака дурака, и получают тем больше удовольствия от забавы, если она приправлена нечестием. Придворный вельможа, увидев картину Дойена «Святая Женевьева и чумные», на следующий день приказывает живописцу явиться к нему на квартиру к его любовнице: «Я хотел бы, — говорит он ему, — чтобы мадам была написана на качелях, приводимых в движение епископом; вы можете поместить меня так, чтобы я мог видеть лодыжки этой прекрасной женщины и даже больше, если вы хотите оживить вашу картину». Либертинская песня «Маротта» «распространяется со скоростью лесного пожара»; «через две недели после ее публикации, — говорит Колле, — я не встретил никого без экземпляра; и именно водевиль, или, вернее, клирическое собрание, доставляет ей популярность». Чем более иррелигиозна распутная книга, тем выше она ценится; когда ее нельзя напечатать, ее переписывают от руки. Колле насчитывает «пожалуй, две тысячи рукописных копий "Орлеанской девственницы" Вольтера, рассеянных по Парижу за один месяц». Сами магистраты жгут ее лишь для виду. «Не следует полагать, что палачу позволено сжигать книги, чьи названия фигурируют в декрете Суда. Месье были бы не прочь лишить свои библиотеки экземпляра тех трудов, которые достаются им по праву, и заставляют канцелярию подменять их несколькими жалкими записями судебной волокиты, в коих нет недостатка».