«Старый режим»

III. Трансформация истории.

Вольтер. — Критика и концепции единства. — Монтескьё. — Конспект социальных законов.

Благодаря отделению от теологии и примыканию к естествознанию гуманитарные дисциплины становятся наукой. В истории закладывается каждый фундамент, на котором мы строим сегодня. Сравните «Рассуждение о всеобщей истории» Босюэта с «Опытом о нравах» Вольтера, и мы сразу увидим, насколько новыми и глубокими были эти основания. — Критики религиозного догмата устанавливают здесь свой основополагающий принцип: ввиду того, что законы природы универсальны и постоянны, отсюда следует, что в моральном мире, как и в физическом, не может быть из них никаких исключений и никакая произвольная или чужеродная сила не вмешивается в нарушение регулярных научных процедур, которые обеспечат верное средство отличать миф от истины. 3115 Библейская экзегеза рождается из этого максимального положения — и не только экзегеза Вольтера, но также критические методы объяснения будущего. 3116 Тем временем они скептически изучают анналы всех народов, беззаботно сокращая и отсекая — слишком поспешно, чересчур экстравагантно, особенно что касается древних, поскольку их историческая экспедиция является простым разведывательным рейдом; но тем не менее с таким общим видением, что мы все еще можем одобрить почти все контуры их сводной карты. (Вновь открытый) первобытный Человек не был высшим существом, просвещенным свыше, а был грубым дикарем, голым и несчастным, медленно растущим, вялым в прогрессе, самым обделенным и нуждающимся из всех животных и по этой причине общительным, наделенным, подобно пчеле и бобру, инстинктом жизни группами, а кроме того, способным к подражанию, как обезьяна, но более разумным, способным постепенно переходить от языка жестов к языку членораздельному, начиная с односложного идиома, который постепенно обогащается по части богатства, точности и тонкости. 3117 Сколько веков требуется для достижения этого первобытного языка! Сколько веков еще до открытия самых необходимых искусств, использования огня, изготовления «топоров из кремня и нефрита», плавки и очистки металлов, одомашнивания животных, производства и модификации съедобных растений, формирования ранних цивилизованных и прочных общин, открытия письменности, цифр и астрономических периодов. 3118 Лишь после зари колоссальной и бесконечной длительности мы видим в Халдее и Китае начало точной хронологической истории. Существует пять или шесть таких крупных независимых центров спонтанной цивилизации: Китай, Вавилон, древняя Персия, Индия, Египет, Финикия и две американские империи. Собирая воедино эти фрагменты, читая те из их книг, которые сохранились и которые привозят нам путешественники — Пять канонов китайцев, Веды индусов, труды зороастрийцев древних персов, — мы находим, что все они содержат религии, моральные теории, философии и институты, столь же достойные изучения, как и наши собственные. Три из этих кодов — кодексы Индии, Китая и мусульман — и поныне управляют странами, столь же обширными, как наша Европа, и народами равной значимости. Мы не должны, подобно Босюэту, «упускать из виду вселенную во всеобщей истории» и подчинять человечество небольшому населению, теснимому в пустынном регионе вокруг Мертвого моря. 3119 Человеческая история есть вещь естественного роста, как и все остальное; ее направление обусловлено ее собственными элементами; никакая внешняя сила не направляет ее, но руководят ею внутренние силы, которые ее создают; она не стремится к какому-то предписанному концу, а развивает результат. И главный результат — это прогресс человеческого разума. «Среди стольких опустошений и стольких разрушений мы видим любовь к порядку, которая тайным образом оживляет человеческий род и предотвращает его полную гибель. Это один из пружинящих механизмов природы, вечно восстанавливающий свою энергию; это источник формирования кодексов наций; он заставляет уважать закон и служителей закона как в Тонкине и на островах Формоза, так и в Риме». Следовательно, Человек обладает, по словам Вольтера, «принципом Разума», а именно «инстинктом инженера», подсказывающим ему полезные орудия; 3120 а также инстинктом справедливости, подсказывающим ему его моральные концепции. Эти два инстинкта составляют часть его природы; он обладает ими от рождения, «как птицы имеют свои перья, а медведи свою шерсть». Отсюда он от природы портится [совершенствуется] и просто следует природе, совершенствуя свой разум и улучшая свое состояние. Развивая эту идею дальше вместе с Тюрго и Кондорсе, 3121 мы видим — со всеми ее преувеличениями, — как до конца века зарождается наша современная теория прогресса, та теория, которая обосновывает все наши устремления безграничным продвижением наук, ростом комфорта, который их прикладные открытия постоянно привносят в человеческое состояние, и ростом здравого смысла, который их открытия, будучи популяризированы, медленно оседают в человеческом мозге.

Второй принцип должен быть установлен для завершения фундаментов истории. Открытый Монтескьё, он и поныне служит конструктивной опорой, и если мы возобновляем работу, опираясь словно на субструктуру здания мастера, то исключительно благодаря накопленной эрудиции, предоставляющей в наше распоряжение более солидные и обильные материалы. В человеческом обществе все части взаимозависимы; никакая модификация одной из них не может происходить без того, чтобы не вызвать соразмерных изменений в остальных. Институты, законы и обычаи переплетены друг с другом не как куча мусора в результате случайности или каприза, а связаны друг с другом в силу удобства или необходимости, подобно гармонии. 3122 В зависимости от того, находится ли власть в руках всех, нескольких или одного, в зависимости от того, признает или отвергает суверен законы, стоящие выше него, с промежуточными властями ниже него, меняется всё — или начинает отличаться по смыслу и значению:

общественный интеллект,

образование,

форма судебных решений,

характер и порядок наказаний,

положение женщин,

военная организация

и характер и масштабы налогообложения.

Множество подчиненных колесиков зависит от большого центрального колеса. Ибо если часы идут, то благодаря гармонии их различных частей, откуда следует, что при прекращении этой гармонии часы расстраиваются. Но помимо главной пружины существуют и другие, которые, воздействуя на нее или в сочетании с ней, придают каждому часовому механизму особый характер и специфическое движение. Таков прежде всего климат, то есть степень тепла или холода, влажности или сухости, с его бесконечными эффектами на физические и моральные свойства человека, за которым следует его влияние на политическое, гражданское и домашнее рабство или свободу. Равно и почва — в зависимости от ее плодородия, положения и протяженности. Равно и физический режим — в зависимости от того, состоит ли народ из охотников, пастухов или земледельцев. Равно и плодовитость расы, и проистекающий из нее медленный или быстрый рост населения, а также избыток численности то мужчин, то женщин. И наконец, точно так же — национальный характер и религия. — Все эти причины, дополняя или ограничивая друг друга, в совокупности формируют общий результат, а именно общество. Простое или сложное, стабильное или нестабильное, варварское или цивилизованное, это общество содержит в себе самом объяснения своего бытия. Сколь бы странной ни была социальная структура, она поддается объяснению; равно как и ее институты, какими бы противоречивыми они ни казались. Ни процветание, ни упадок, ни деспотизм, ни свобода не являются результатом бросания костей, удачи или неожиданного поворота событий, вызванного опрометчивыми людьми. Это условия, с которыми мы должны жить. В любом случае полезно понимать их — либо чтобы улучшить наше положение, либо чтобы переносить его с терпением, порой чтобы осуществить надлежащие реформы, порой чтобы отказаться от невыполнимых реформ, то чтобы взять на себя власть, необходимую для успеха, то чтобы проявить благоразумие, заставляющее нас воздержаться.

IV. Новая психология.

Трансформация психологии. — Кондильяк. — Теория ощущения и знаков.

Теперь мы подходим к сердцевине науки о морали: человеческому существу вообще. Необходимо заняться естественной историей ума, причем сделать это так же, как и с прочими, отбросив все предрассудки и придерживаясь фактов, взяв аналогию в качестве путеводительницы, начиная с истоков и прослеживая шаг за шагом то развитие, посредством которого младенец, дикарь, непросвещенный первобытный человек превращается в человека разумного и цивилизованного. Рассмотрим жизнь в ее истоках, животное на низшей ступени лестницы, человеческое сувещество [существо] сразу после рождения. Первое, что мы находим, — это восприятие, приятное или неприятное, а затем потребность, склонность или желание и, следовательно, наконец, посредством физиологического механизма, добровольные или непроизвольные движения, более или менее точные, более или менее уместные и скоординированные. И этот элементарный факт не просто примитивен; он также постоянен и универсален, поскольку мы сталкиваемся с ним в каждый момент каждой жизни, в самых сложных структурах так же, как и в простейших. Давайте соответственно выясним, не является ли он той нитью, из которой соткано все наше ментальное полотно, и не приводит ли его спонтанное развертывание и завязывание петли за петлей в конечном счете к созданию всей сети наших мыслей и страстей. — Кондильяк (1515–1780) [1715–1780] предоставляет нам здесь с несравненной ясностью и точностью ответы на все наши вопросы, которые, впрочем, возрождение теологических предрассудков и немецкой метафизики предало забвению в начале девятнадцатого века, но которые свежее наблюдение, становление ментальной патологии и препарирование ныне (в 1875 г.) вернули, оправдали и завершили. 3123 Локк уже заявлял, что все наши идеи происходят из внешнего или внутреннего опыта. Кондильяк показывает далее, что актуальными элементами восприятия, памяти, идеи, воображения, суждения, рассуждения, знания являются ощущения в надлежащем смысле этого слова или оживленные ощущения; наши возвышенные идеи не проистекают из какого-либо иного материала, ибо они могут быть сведены к знакам, которые сами по себе суть ощущения определенного рода. Соответственно ощущения образуют субстанцию человеческого или животного интеллекта; но первый бесконечно превосходит второй в том отношении, что посредством создания знаков ему удается изолировать, абстрагировать и фиксировать фрагменты ощущений, то есть формировать, комбинировать и использовать общие понятия. — Принимая это во внимание, мы способны проверить все наши идеи, ибо путем рефлексии мы можем оживить и реконструировать те идеи, которые мы сформировали без всякой рефлексии. На исходе не существует никаких абстрактных определений; абстракция вторична и производна; на первом месте в каждой науке должны стоять примеры, опыты, очевидные факты; из них мы выводим нашу общую идею. Точно так же мы выводим из нескольких общих идей той же степени другую общую идею и так далее последовательно, шаг за шагом, всегда действуя согласно естественному порядку вещей, посредством постоянного анализа, используя выразительные знаки — подобно математикам, переходящим от вычислений на пальцах к вычислениям с помощью цифр, а от них к вычислениям с помощью букв, и которые, призывая на помощь глаза Разума, изображают внутреннюю аналогию количеств через внешнюю аналогию символов. Таким образом наука становится полной с помощью надлежащим образом организованного языка. 3124 — Посредством этого переворота обычного метода мы в кратчайшие сроки отделываемся от споров о словах, избегаем иллюзий человеческой речи, упрощаем изучение, перестраиваем образование, усиливаем открытия, подвергаем контролю каждое утверждение и приводим все истины в досягаемость любого разумения.

V. Аналитический метод.

Аналитический метод. — Его принцип. — Условия, необходимые для того, чтобы сделать его плодотворным. — Отсутствие или недостаточность этих условий в XVIII веке. — Истинность и выживание принципа.

Таков курс, которому следует следовать во всех науках, и особенно в науках о морали и политике. Рассмотреть по очереди каждую отдельную область человеческой деятельности, разложить главные понятия, из которых мы формируем наши концепции — понятия религии, общества и государства, полезности, богатства и обмена, справедливости, права и долга. Вернуться к очевидным фактам, к первичному опыту, к простым обстоятельствам, в которых заключены элементы наших идей; извлечь из них драгоценную жилу без упущений и примесей; воссоздать нашу идею из них, определить ее смысл и установить ее ценность; заменить расплывчатое и вульгарное понятие, с которого мы начали, точным научным определением, к которому мы приходим, а полученный нами нечистый металл — очищенным металлом, который мы извлекли, — таков преобладающий метод, преподаваемый философами под именем анализа и резюмирующий весь прогресс века. — До этого момента и не дальше они правы; истина, любая истина обнаруживается в наблюдаемых вещах и может быть извлечена только из них; не существует иного пути, ведущего к открытию. Операция, несомненно, плодотворна лишь тогда, когда жила богата и мы обладаем средствами для извлечения руды. Чтобы составить правильное понятие о государстве, религии, праве, богатстве, человек должен предварительно быть историком, юрисконсультом и экономистом и собрать мириады фактов; кроме того, он должен обладать обширной эрудицией, опытной и профессиональной проницательностью. Если эти условия соблюдены лишь частично, результатом станет лишь полуфабрикат или сомнительный сплав, несколько грубых набросков наук: рудименты педагогики у Руссо, политэкономии у Кенэ, Смита и Тюрго, лингвистики у Де Бросса, арифметической морали и уголовного законодательства у Бентама. Наконец, если ни одно из этих условий не соблюдено, те же усилия в руках философских любителей и ораторских шарлатанов, несомненно, породят лишь пагубные соединения и разрушительные взрывы. — Тем не менее хорошая процедура остается хорошей даже тогда, когда невежественные и бурные люди дурно ею пользуются; и если мы сегодня возобновляем безуспешную попытку XVIII века, то делать это следует в рамках заданных ими ориентиров.

3101 (возврат) [«Philosophiae naturalis principia», 1687; «Оптика», 1704.]

3102 (возврат) [См. об этом развитии «Позитивную философию» Конта, т. I. — В начале XVIII века математические инструменты доведены до такого совершенства, которое позволяет полагать, что все физические явления могут быть проанализированы: свет, электричество, звук, кристаллизация, тепло, упругость, сцепление и прочие эффекты молекулярных сил. — См. «История индуктивных наук» Уэвелла, II, III.]

3103 (возврат) [Путешествия Ла Кондамина в Перу и Мопертюи в Лапландию.]

3104 (возврат) [Бюффон, «Теория Земли», 1749; «Эпохи природы», 1788. — «Геологическая карта Оверни» Десмаре, 1766.]

3105 (возврат) [См. лекцию М. Лаказа-Дютье о Ламарке, «Revue Scientifique», III. 276–311.]

3106 (возврат) [Бюффон, «Естественная история», II. 340: «Все живые существа содержат огромное количество живых и активных молекул. Растительная и животная жизнь кажутся лишь результатом действий всех малых жизней, свойственных каждой из активных молекул, чья жизнь первична». Ср. Дидро, «Разговор с д’Аламбером».]

3109 [3108] (возврат) [«Философия Ньютона», 1738, и «Физика» Вольтера. — Ср. Дюбуа-Реймон, «Вольтер-физик» (Revue des Cours Scientifiques, V. 539) и Сайже, «Физика Вольтера». — «Если бы Вольтер, — пишет лорд Брум, — продолжал посвящать себя экспериментальной физике, он, несомненно, вписал бы свое имя в число величайших первооткрывателей своего века».]

3109 (возврат) [См. его «Язык исчислений» и «Искусство рассуждать».]

3110 (возврат) [Популярное изложение этих идей см. у Вольтера (passim), в особенности в «Микромегасе» и «Ушах графа Честерфилда».]

3111 (возврат) [Ср. Бюффон, там же, I. 31: «Те, кто воображает ответ через конечные причины, не задумываются над тем, что принимают следствие за причину. Поскольку отношение, которое вещи имеют к нам, не оказывает никакого влияния на их происхождение, моральная целесообразность никогда не сможет стать физическим объяснением». — Вольтер, «Кандид»: «Когда Его Высокопревосходительство отправляет судно в Египет, озабочен ли он хоть в какой-то мере комфортом мышей, которые случайно оказались на его борту?»]

3112 (возврат) [Бюффон, там же. «Приложение», II. 513; IV («Эпохи природы»), 65, 167. На основе своих экспериментов с остыванием пушечного ядра он вывел следующие периоды: от раскаленной жидкой массы планеты до выпадения дождя — 35 000 лет. От начала жизни до ее актуального состояния — 40 000 лет. От актуального состояния до ее полного замерзания и угасания жизни — 93 000 лет. Он приводит эти цифры исключительно как минимумы. Теперь мы знаем, что они сильно занижены.]

3113 (возврат) [Бюффон, «Естественная история», там же, I. 12: «Первая истина, извлекаемая из этого терпеливого исследования природы, есть, пожалуй, унизительная для человека истина: признание его места в ряду животных».]

3114 (возврат) [Вольтер, «Философия, О принципах действия»: «Все существа без исключения подчинены неизменным законам».]

3115 (возврат) [Вольтер, «Опыт о нравах», гл. CXLVII, заключение: «Интеллигентный читатель легко понимает, что верить следует лишь в те великие события, которые кажутся правдоподобными, и с жалостью смотреть на басни, которыми фанатизм, романтический вкус и доверчивость во все времена наполняли мир».]

3116 (возврат) [Обратите внимание на это выражение — «методы экзегезы». (Чемберс определяет экзегета как того, кто интерпретирует или изъясняет.) Тэн имеет в виду методы, которые должны позволить якобинцам, социалистам, коммунистам и прочим идеологам выводить, заключать, делать выводы и формулировать твердые и для них самих неопровержимые заключения из какой-либо неопровержимой идеи или выражения. (Прим. ред.)]

3117 (возврат) [«Трактат о метафизике», гл. I. «Оказавшись на этой маленькой куче грязи и не имея о человеке большего представления, чем человек имеет об обитателях Марса и Юпитера, я ступил на берег океана в стране Кафкарии и сразу же принялся искать человека. Я встречаю обезьян, слонов и негров с проблесками несовершенного интеллекта и т. д.» — Новый метод отчетливо проступает здесь.]

3118 (возврат) [«Введение в Опыт о нравах: О дикарях». — Бюффон в «Эпохах природы» (седьмая эпоха) предвосхищает Дарвина в своих идеях о модификациях полезных видов животных.]

3119 (возврат) [Вольтер, «Замечания к Опыту о нравах»: «Мы можем говорить об этом народе в связи с теологией, но они не имеют права на видное место в истории». — «Беседы между A, B, C», седьмая.]

3120 (возврат) [Франклин определял человека как создателя орудий.]

3121 (возврат) [Кондорсе, «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума».]

3122 (возврат) [Монтескьё, «О духе законов», предисловие: «Сначала я изучил людей, думая, что в этом бесконечном разнообразии законов и обычаев ими движут отнюдь не одни их фантазии. Я привлек принципы и обнаружил, что частные случаи подчиняются им как бы естественно, а истории всех наций суть лишь результат этого, причем каждый отдельный закон связан с другим законом или зависит от какого-то общего закона».]

3123 (возврат) [Пинель (1791), Эскироль (1838) о душевных болезнях. — Прохазка, Легаллуа (1812), а затем Флуранс — вивисекция. — Хартли и Джеймс Милл в конце XVIII века следуют за Кондильяком на том же психологическом пути; на него вступили все современные психологи (Вундт, Гельмгольц, Фехнер в Германии; Бэн, Стюарт Милл, Герберт Спенсер и Карпентер в Англии).]

3124 (возврат) [Кондильяк (passim), особенно в двух своих последних трудах: «Логика» и «Язык исчислений».]

ГЛАВА II. КЛАССИЧЕСКИЙ ДУХ — ВТОРОЙ ЭЛЕМЕНТ.

Эта грандиозная и великолепная система новых истин напоминает башню, первый этаж которой, быстро законченный, немедленно становится доступным для публики. Публика поднимается на сооружение, и ее создатели просят ее осмотреться — но не на небо и не на окружающее пространство, а прямо перед собой, на землю, чтобы она наконец познакомилась со страной, в которой живет. Разумеется, точка зрения хороша, и совет продуман. Однако вывод о том, что у публики будет точное видение, необоснован, ибо необходимо исследовать состояние ее глаз, чтобы выяснить, близорука она или дальнозорка или же ее сетчатка от природы или в силу привычки чувствительна к определенным цветам. Точно так же следует рассмотреть французов XVIII века, структуру их внутреннего зрения, то есть устойчивую форму их интеллекта, которую они приносят с собой — неосознанно и невольно — на свою новую башню.

I. Через цветные очки.

Ее признаки, продолжительность и сила. — Ее происхождение и общественные сторонники. — Ее словарь, грамматика и стиль. — Ее метод, достоинства и недостатки.

Этот неизменный склад ума заключается в классическом духе, который, будучи применен к научным приобретениям эпохи, порождает философию века и доктрины Революции. О его присутствии свидетельствуют различные признаки, и прежде всего его ораторский, правильный и безупречный стиль, целиком состоящий из готовых фраз и смежных идей. Он держится два века, от Малерба и Бальзака до Делиля и де Фонтана, и на протяжении этого долгого периода ни один человек интеллектуального склада, за исключением двух или трех, да и то лишь в частных мемуарах, как в случае с Сен-Симоном, а также в фамильярных письмах вроде писем маркиза и баильи де Мирабо, либо не смеет, либо не способен освободиться от его власти. Далеко не исчезая со Старым режимом, он образует ту матрицу, из которой исходит каждая речь и каждый документ, даже фразы и словарь Революции. Но что может быть эффективнее готовой формы, навязанной, принятой, в которую в силу естественной склонности, традиции и воспитания каждый может заключить свое мышление? Соответственно, эта форма представляет собой историческую силу высочайшего порядка; чтобы понять ее, давайте рассмотрим, как она возникла. — Она появилась одновременно с регулярной монархией и вежливой беседой, и сопровождает их не случайно, а естественно и автоматически. Ибо она есть продукт нового общества, нового режима и его нравов: я имею в виду аристократизм, оставшийся праздным из-за наступающей монархии, людей благородного происхождения и хорошего воспитания, которые, устранившись от общественной деятельности, обращаются к беседе и проводят свой досуг, вкушая различные серьезные или изысканные интеллектуальные наслаждения. Со временем у них не остается иной роли и иного интереса, кроме как говорить, слушать, развлекаться приятно и непринужденно на любые темы, серьезные или веселые, которые могут заинтересовать мужчин или даже женщин из общества, — в этом их великое дело. В XVII веке их называют «порядочными людьми» (les honnêtes gens), и отныне писатель, даже самый абстрактный, обращается именно к ним. «Дворянину, — говорит Декарт, — не нужно читать все книги и старательно усваивать всё, чему учат в школах», — и свой последний трактат он озаглавливает: «Поиск истины посредством естественного света, который один, без помощи религии или философии, определяет те истины, которыми дворянин должен владеть во всех вопросах, составляющих предметы его размышлений». Короче говоря, от начала и до конца своей философии единственное требование, которое он предъяв́ляет к своим читателям, — это «естественный здравый смысл» в дополнение к общему запасу опыта, приобретенного в результате соприкосновения с миром. — Подобно тому как они составляют аудиторию, они же являются и судьями. «Надо изучать вкус двора, — говорит Мольер, — ибо ни в одном месте приговоры не бывают столь справедливы. . . Обладая простым здравым смыслом и общением с изысканными людьми, там приобретается привычка ума, которая вне всякого сравнения точнее судит о вещах, чем запыленные познания педантов». С этого момента можно сказать, что арбитром правды и вкуса является не эрудированный Скалигер, как прежде, а светский человек, какой-нибудь Ларошфуко или Тревиль. Педант, а вслед за ним и ученый-специалист отставляются в сторону. «Истинным порядочным людям, — говорит Николь вслед за Паскалем, — не нужны знаки. Их не нужно угадывать; они присоединяются к беседе, которая идет по их вхождении в комнату. Их не называют ни поэтами, ни землемерами, но они — судьи всего этого». В XVIII веке они составляют суверенную власть. В великой толпе тупиц, перемешанных с педантами, существует, говорит Вольтер, «маленькая обособленная группа, именуемая хорошим обществом, которая, будучи богатой, образованной и утонченной, образует, так сказать, цвет человечества; именно для этой группы трудились величайшие мужи; именно эта группа дарует общественное признание». АДМИРАЦИЯ, благоволение, значение принадлежат не тем, кто этого достоин, а тем, кто обращается к этой группе. «В 1789 году, — говорил аббат Мори, — во Франции лишь Французская академия пользовалась каким-то уважением и реально давала общественное положение. Академия наук ничего не знала в общественном мнении, как и Академия надписей. . . Язык считается наукой для глупцов. Д'Аламбер стыдился принадлежности к Академии наук. Лишь горстка людей слушает математика, химика и т. д., но человек литературы, лектор держит весь мир у своих ног». — Под столь мощным давлением ума неизменно следует литературным и словесным путем, соответствующим требованиям, приличиям, вкусам и степени внимания и образования своей публики. Отсюда классическая форма, сложившаяся из привычки говорить, писать и думать для аудитории гостиной.

Это сразу же становится очевидным в ее стиле и языке. Между Амио, Рабле и Монтенем, с одной стороны, и Шатобрианом, Виктором Гюго и Оноре де Бальзаком — с другой, классический французский язык рождается и умирает. С самого начала он описывается как язык «порядочных людей». Он создан не просто для них, но ими, и Вогюэ, их секретарь, тридцать лет посвящает регистрации решений в соответствии с обычаями исключительно хорошего общества. Отсюда насквозь, как в лексике, так и в грамматике, язык пересоздается снова и снова в соответствии со складом их интеллекта, который является преобладающим интеллектом.

Прежде всего сокращается словарный запас:

* Большинство слов, специально используемых в эрудированных и технических областях, выражений, слишком греческих или слишком латинских, терминов, свойственных школам, науке, профессиям, домашнему хозяйству, исключаются из речи;

* слова, слишком тесно обозначающие определенное занятие или профессию, не считаются подобающими в общей беседе.

* Огромное количество живописных и выразительных слов отбрасывается — все грубые, галльские или наивные, все местные и провинциальные, или личные и выдуманные, все привычные и пословичные обороты, множество резких, фамильярных и откровенных поворотов мысли, каждая случайная, меткая метафора, почти любое описание импульсивной и ловкой речи, бросающее вспышку света в воображение и выводящее на свет точную, цветную и завершенную форму, но слишком живое впечатление от которой шло бы вразрез с приличиями светской беседы.

«Одно неподобающее слово, — говорил Вогюэ, — это всё, что нужно, чтобы предать человека в обществе презрению»,

и накануне Революции нежелательный термин, заклейменный мадам де Люксембург, по-прежнему обрекает человека на ранг «видов» (espèces), поскольку правильное выражение всегда остается элементом хороших манер. — Язык в результате этого постоянного очищения истончается и становится бесцветным: Вогюэ подсчитывает, что половина фраз и терминов, используемых Амио, отброшена. За исключением Лафонтена, изолированного и спонтанного гения, который заново открывает старые источники, и Лабрюйера, смелого искателя, который открывает свежий источник, и Вольтера, воплощенного демона, который в своих анонимных и псевдонимных сочинениях дает волю бурным, грубым выражениям своего вдохновения, самые подходящие термины впадают в заблуждение. Однажды Грессе в речи в Академии осмеливается произнести четыре или пять таких терминов, относящихся, кажется, к экипажам и прическам, после чего немедленно разражаются ропотом. За время своего долгого уединения он стал провинциалом и потерял чутье. — Постепенно речи начинают состоять исключительно из «общих выражений». Они применяются даже, в соответствии с завещанием Бюффона, для обозначения конкретных объектов. Они более соответствуют утонченной вежливости, которая сглаживает, успокаивает и избегает резких или фамильярных выражений, на фоне которых некоторые взгляды кажутся грубыми или неотесанными, если они не прикрыты наполовину вуалью. Это облегчает задачу поверхностному слушателю; одни лишь преобладающие термины немедленно вызывают в памяти текущие и общие идеи; они понятны каждому человеку уже в силу того факта, что он принадлежит к гостиной; специальные же термины, напротив, требуют усилия памяти или воображения. Предположим, что по отношению к франкам или дикарям я упомяну «боевой топор» (battle-ax), что будет сразу понято; если же я упомяну «томагавк» (tomahawk) или «франциску» (francisque), многие вообразят, что я говорю на тевтонском или ирокезском языке. В этом отношении чем более стиль моден и утончен, тем пунктуальнее усилия. Любой подходящий термин изгоняется из поэзии; если он случайно приходит на ум, его необходимо обойти или заменить перифразом. Поэт XVIII века едва ли может позволить себе использовать более трети словаря, поэтический язык в конце концов становится настолько ограниченным, что заставляет человека, которому есть что сказать, не выражать себя в стихах.

С другой стороны, чем сильнее прореживаешь, тем больше разрежаешь. Ограничившись избранным словарем, француз рассуждает на меньшее число тем, но описывает их приятнее и яснее. «Урбанизм, точность» (Urbanité, exactitude!), эти два слова, родившиеся одновременно с Французской академией, в двух словах описывают реформу, орудием которой она является и которую гостиная через нее и наряду с ней навязывает общественности. Вышедшие в отставку гранды и праздные светские дамы с наслаждением исследуют тонкости слов ради сочинения максим, дефиниций и характеров. С восхитительной скрупулезностью и бесконечно деликатным тактом писатели и люди общества принимаются взвешивать каждое слово и каждую фразу, чтобы зафиксировать их смысл, измерить их силу и вес, определить их сродство, употребление и связи. Эта работа точности ведется от самых ранних академиков — Вогюэ, Шаплена и Конрара — до конца классической эпохи в «Синонимах» Бозе и Жирара, в «Замечаниях» Дюкло, в комментариях Вольтера к Корнелю, в «Лицее» Лагарпа, в усилиях, примере, практике и авторитете великих и второстепенных писателей, среди которых все безупречны. Никогда еще архитекторы, вынужденные использовать при строительстве обычные битые дорожные камни, лучше не понимали каждый камень, его размеры, форму, сопротивление, возможные соединения и подходящее положение. — Как только это было усвоено, задача состояла в том, чтобы строить с наименьшими хлопотами и с наибольшей прочностью; следовательно, грамматика была изменена одновременно и тем же способом, что и словарь. Отныне не позволяя словам отражать то, как ощущались впечатления и эмоции, их следовало регулярно и строго распределять в соответствии с неизменной иерархией концептов. Писатель больше не может начинать свой текст с ведущей фигуры или главной цели своего рассказа; декорации заданы и места распределены заранее. Каждая часть речи имеет свое место; не допускается никаких пропусков или перестроновок, как это делалось в XVI веке . Все части должны быть включены, каждая на свое определенное место: сначала подлежащее предложения с его дополнениями, затем сказуемое, затем прямое дополнение и, наконец, косвенные связи. Таким образом, предложение образует градуированные строительные леса: сначала идет субстанция, затем качество, затем модусы и разновидности качества — точно так же, как хороший архитектор сначала закладывает фундамент, затем здание, затем аксессуары, экономно и благоразумно, с целью приспособить каждую секцию сооружения к поддержке следующей за ней секции. Ни одно предложение не требует меньшего внимания, чем другое, и нет такого предложения, в котором на каждом шагу нельзя было бы проверить связь или бессвязность частей. — Процедура, используемая при составлении простого предложения, управляет также периодом, абзацем и серией абзацев; она формирует стиль точно так же, как формирует синтаксис. Каждое маленькое сооружение занимает определенное положение, и только одно, в великом общем здании. По мере продвижения речи каждая секция должна по очереди выстраиваться в ряд — никогда раньше, никогда после, причем ни одному паразитическому члену не дозволяется вторгаться, а ни одному регулярному члену не позволяется посягать на соседа, в то время как все эти члены, связанные самим своим положением, должны двигаться вперед, объединяя все свои силы на одной единственной точке. Наконец, впервые в письменном тексте мы получаем естественные и отчетливые группы, полные и компактные созвучия, ни одно из которых не ущемляет другие и не позволяет другим ущемлять себя. Больше не дозволяется писать как попало, по капризу собственного вдохновения, вываливать свои идеи скопом, позволять прерывать себя скобками,низать бесконечные ряды цитат и перечислений. Ставится цель: необходимо продемонстрировать некую истину, выяснить некое определение, вызвать некое убеждение; для этого мы должны двигаться вперед, и всегда прямо. Порядок, последовательность, прогресс, правильные переходы, постоянное развитие составляют характеристики этого стиля. До такой степени это доведено, что с самого первого момента личная переписка, романы, юмористические произведения и все ироничные и галантные излияния состоят из кусочков систематического красноречия. В отелем Рамбуе пояснительный период разворачивается со столь же полной полнотой и столь же строго, как и у самого Декарта. Одно из наиболее часто встречающихся у мадам де Скюдери слов — союз ибо (по-французски car). Страсть отрабатывается через плотно сбитые аргументы. Салонные комплименты растягиваются во фразах, столь же отточенных, как у академической диссертации. Едва завершенный, инструмент уже обнаруживает свои способности. Мы осознаем, что он создан для объяснения, демонстрации, убеждения и популяризации. Кондильяк век спустя справедливо заявляет, что сам по себе он представляет систематическое средство разложения и рекомпозиции, научный метод, аналогичный арифметике и алгебре. По меньшей мере он обладает неоспоримым преимуществом — начиная с нескольких обычных терминов, вести читателя с легкостью и быстротой посредством серии простых комбинаций к самым возвышенным. Благодаря этому в 1789 году французский язык возвышается над всеми остальными. Берлинская академия обещает премию тому, кто лучше всего сможет объяснить его превосходство. На нем говорят по всей Европе. Никакой другой язык не используется в дипломатии. Как некогда латынь, он является интернациональным, и кажется, что отныне он станет предпочитаемым инструментом всякий раз, когда людям нужно рассуждать.

Он является органом лишь определенного рода рассуждений, la raison raisonnante, требующих наименьшей подготовки для мысли, задающих себе как можно меньше труда, довольствующихся своими приобретениями, не утруждающих себя их приумножением или обновлением, неспособных или не желающих охватить полноту и сложность фактов реальной жизни. В своем пуризме, в своем презрении к терминам, подходящим к случаю, в избежании живых выпадов, в крайней регулярности своих построений классический стиль бессилен полностью отобразить или зафиксировать бесконечные и разнообразные детали опыта. Он отвергает любое описание внешнего облика реальности, непосредственных впечатлений очевидца, высот и глубин страсти, физиономии — одновременно столь сложной и в то же время абсолютно личной — дышащего индивида, короче говоря, той уникальной гармонии бесчисленных черт, слитых воедино и оживленных, которые составляют не человеческий характер вообще, а одну конкретную индивидуальность, и которую Сен-Симон, Бальзак или сам Шекспир не смогли бы передать, если бы богатый язык, которым они пользовались и который усиливался их смелостью, не вносил свои тонкости в умноженные детали их наблюдения. Ни Библия, ни Гомер, ни Данте, ни Шекспир не могли быть переведены в этом стиле. Прочтите монолог Гамлета у Вольтера и посмотрите, что от него осталось: абстрактный кусок декламации, в котором от оригинала примерно столько же, сколько от Отелло в его Оросмане. Посмотрите на Гомера, а затем на Фенелона на острове Калипсо: дикий, скалистый остров, где «чайки и другие морские птицы с длинными крыльями» строят свои гнезда, во французской прозе превращается в благоустроенный парк, устроенный «для радости глаз». В XVIII веке современные романисты, сами принадлежащие к классической эпохе, Филдинг, Свифт, Дефо, Стерн и Ричардсон, допускаются во Францию только после купюр и сильного ослабления; их выражения слишком вольны, а сцены слишком впечатляющи; их свобода, их грубость, их особенности образовали бы изъяны; переводчик сокращает, смягчает, а иногда в предисловии приносит извинения за то, что сохраняет. В этом языке находится место лишь для частичного правдоподобия, для некоторой доли истины — скудной доли, которая ежедневным постоянным уточнением становится еще более скудной. Рассматриваемый сам по себе, классический стиль всегда искушаем принять легкие, субстанционально пустые общие места в качестве своего материала. Он разворачивает их, смешивает и сплетает; однако из его логического аппарата выходит лишь хрупкая филигрань; мы можем восхищаться изящной отделкой, но на практике эта работа имеет малую, нулевую или отрицательную пользу.

Из этих особенностей стиля мы угадываем черты склада ума, для которого он служит инструментом.— Две главные операции составляют деятельность человеческого рассудка.— Наблюдая вещи и события, он получает более или менее полное, глубокое и точное впечатление о них; и после этого, отвлекаясь от них, он анализирует свои впечатления, классифицирует, распределяет и более или менее искусно выражает производные от них идеи.— Во второй из этих операций классицист превосходит других. Вынужденный приспосабливаться к своей аудитории, то есть к светским людям, которые не являются специалистами и тем не менее критически настроены, он неизбежно доводит до совершенства искусство возбуждать внимание и быть услышанным; иными словами, искусство композиции и письма.— С терпеливым усердием и многократными предосторожностями он увлекает читателя за собой серией легких прямолинейных построений, шаг за шагом, не опуская ничего, начиная с низших и таким образом поднимаясь к высшим, всегда продвигаясь уверенным и размеренным шагом, надежно и приятно, как на прогулке. Никакое прерывание или отвлечение невозможно: с обеих сторон, вдоль дороги, балюстрады удерживают его в определенных границах, причем каждая идея переходит в следующую с таким незаметным переходом, что он непроизвольно продвигается вперед, не останавливаясь и не сводя с пути, пока не будет приведен к конечной истине, где он должен воссесть. Вся классическая литература несет на себе печать этого таланта; нет ни одной ее ветви, в которую не входили бы качества хорошей беседы и не составляли бы ее часть.— Они доминируют в тех родах произведений, которые сами по себе являются лишь полулитературными, но с ее помощью становятся таковыми полностью, превращая рукописи в прекрасные произведения искусства, которые по их предмету можно было бы классифицировать как научные труды, как отчеты о действиях, как исторические документы, как философские трактаты, как доктринальные изложения, как проповеди, полемику, диссертации и демонстрации. Это преобразует даже словари и действует от Декарта до Кондильяка, от Боссюэ до Бюффона и Вольтера, от Паскаля до Руссо и Бомарше, короче говоря, превращаясь в прозу почти полностью, даже в официальных депешах, дипломатической и частной переписке, от мадам де Севинье до мадам ду Деффан; включая столь многие безупречные письма, льющиеся из-под перьев женщин, которые этого не осознавали.— Такая проза главенствует в тех произведениях, которые сами по себе являются литературными, но извлекают из нее ораторский поворот. Мало того, что она навязывает жесткий план, правильное распределение частей в драматических произведениях, точные пропорции, сокращения и связи, последовательность и развитие, как в пассаже красноречия, но опять-таки она терпит только самую совершенную речь. Нет такого персонажа, который не был бы искусным оратором; у Корнеля и Расина, у самого Мольера конфидент, варварский король, молодой кавалер, салонная кокетка, слуга — все проявляют себя адептами в использовании языка. Никогда еще мы не встречали столь ловких введений, столь хорошо организованных доказательств, столь справедливых размышлений, столь тонких переходов, столь убедительных резюме. Никогда еще диалоги не были столь сильно похожи на словесные баталии. Каждое повествование, каждый портрет, каждая деталь действия могли бы быть изолированы и служить хорошим примером для школьников наряду с шедеврами античной тритрибуны. Столь сильна эта тенденция, что при приближении финального момента, в агонии смерти, в одиночестве и без свидетелей персонаж находит способ оправдать свое безумие и умереть красноречиво.

II. Его изначальный изъян.

Его изначальный изъян.— Признаки этого в XVII веке.— Он растет со временем и успехом.— Доказательства этого роста в XVIII веке.— Серьезная поэзия, драма, история и романы.— Близорукие взгляды на человека и человеческое существование.

Этот избыток указывает на изъян. В двух операциях, которые совершает человеческий разум, классицист более успешен во второй, чем в первой. Вторая, поистине, мешает первой: обязанность всегда говорить правильно заставляет его воздерживаться от того, чтобы сказать все, что должно быть сказано. У него форма важнее обильного содержания, причем непосредственные наблюдения, служащие живым источником, теряют в упорядоченных руслах, в которые они загнаны, свою силу, глубину и неукротимость. Настоящая поэзия, способная передать мечту и иллюзию, не может быть рождена. Лирическая поэзия оказывается несостоятельной, равно как и поэма эпическая. Ничего не прорастает на этих дальних полях, удаленных и возвышенных, где речь соединяется с музыкой и живописью. Никогда мы не слышим непроизвольного крика сильного мучения, одинокого признания расстроенной души, изливающей свое сердце, чтобы облегчить себя. Когда необходимо создание персонажей, как в драматической поэзии, классическая форма вылепливает лишь один род — тот, который благодаря образованию, рождению или перевоплощению всегда говорит правильно, иными словами, подобно бесчисленным людям высшего света. Никакие другие не изображаются на сцене или где-либо еще, от Корнеля и Расина до Мариво и Бомарше. Столь сильна эта привычка, что она навязывает себя даже животным Лафонтена, слугам Мольера, персам Монтескьё и вавилонянам, индийцам и Микромегасу Вольтера.— Следует также заявить, что эти персонажи лишь отчасти реальны. В реальных лицах можно отметить два рода характеристик: первый, немногочисленный по числу, который данный человек разделяет с другими представителями своего рода и который любой читатель легко может распознать; и другой род, коих великое множество, описывающий лишь одно конкретное лицо, и их гораздо труднее обнаружить. Классическое искусство занимается лишь первыми; оно намеренно стирает, пренебрегает или подчиняет вторые. Оно строит не индивидуальные личности, а обобщенные характеры: короля, королеву, молодого принца, конфидента, верховного жреца, капитана гвардии, охваченных какой-либо страстью, привычкой или склонностью, такими как любовь, амбиции, верность или вероломство, деспотичный или уступчивый нрав, какой-то разновидностью порочности или врожденной доброты. Что касается обстоятельств времени и места, которые, помимо прочего, оказывают мощнейшее влияние на формирование и разнообразие человека, оно едва ли замечает их, даже отставляя их в сторону. В трагедии место действия устанавливается везде и во всякое время; обратное утверждение, что действие происходит нигде и ни в какую конкретную эпоху, справедливо в равной степени. Оно может происходить в любом дворце или в любом храме, в который, чтобы избавиться от всех исторических или личных впечатлений, костюмы вводятся условно, не будучи ни французскими, ни чужеземными, ни древними, ни современными. В этом абстрактном мире обращение всегда идет на «вы» (в противоположность фамильярному «ты»), «государь» («Seigneur») и «мадам» («Madame»), причем благородный стиль всегда облачает самые разные характеры в одно и то же платье. Когда Корнель и Расины благодаря величественности и элегантности своих стихов дают нам возможность заглянуть в современные фигуры, они делают это бессознательно, воображая, что изображают человека как такового; и если мы в нынешнее время узнаем в их пьесах либо джентльмена, дуэлянтов, забияк, политиков или героинь Фронды, либо придворных, принцев и епископов, дам и кавалеров регулярной монархии, то это потому, что они невольно обмакнули свою кисть в свой собственный опыт, и часть его краски случайно упала на голый идеальный контур, который они хотели набросать. Мы имеем просто контур, общий эскиз, заполненный гармоничным серым тоном правильной дикции.— Даже в комедии, неизбежно использующей ходовые нравы, даже у Мольера, столь откровенного и столь смелого, модель остается незавершенной, все индивидуальные особенности подавляются, лицо на мгновение становится театральной маской, а персонаж, особенно когда он говорит стихами, иногда теряет свою живость, превращаясь в рупор для монолога или диссертации. Печать ранга, сословия или состояния, будь то джентльмен или буржуа, провинциал или парижанин, часто упускается из виду. Нам редко дают оценить физические внешние данные, как у Шекспира: темперамент, состояние нервной системы, резкий или растянутый тон, импульсивное или сдержанное действие, исхудание или полноту персонажа. Часто не тратится труда на то, чтобы найти подходящее имя, будь то Хризаль, Орон, Дамис, Дорант или Валер. Имя обозначает лишь простое качество: отца, юношу, слугу, ворчуна, галантного кавалера — и, подобно обычному плащу, безразлично облекает любые формы, переходя из гардероба Мольера в гардероб Реньяра, Детуша, Лесажа или Мариво. Персонажу не хватает личного знака, уникального, аутентичного наименования, служащего первичным штампом индивида. Все эти детали и обстоятельства, все эти вспомогательные средства и аккомпанементы человека остаются вне классической теории. Чтобы обеспечить допущение некоторых из них, потребовался гений Мольера, полнота его концепции, богатство его наблюдения, крайняя свобода его пера. Равным образом верно и то, что он часто опускает их, а в других случаях вводит лишь небольшое их число, поскольку избегает наделения этих общих характеров богатством и сложностью, которые могли бы помешать рассказу. Чем проще тема, тем яснее ее развитие, причем первейшим долгом автора на протяжении всей этой литературы является четкое развитие ограниченной темы, которую он выбирает.

Существует, следовательно, коренной изъян в классическом духе, являющийся оборотной стороной его достоинств; этот изъян, который поначалу удерживался в надлежащих рамках и способствовал созданию его чистейших шедевров, в силу универсального закона неуклонно возрастает и превращается в порок под естественным воздействием времени, привычки и успеха. Ограниченный с самого начала, он должен стать еще более узким. В XVIII веке описание реальной жизни, конкретного человека в его естественном и историческом бытии, то есть неопределенной единицы, богатого сплетения, целостного организма особенностей и черт, наложенных друг на друга, переплетенных и скоординированных, оказывается неуместным. Способность воспринять и вместить все это отсутствует. Всё, что можно отбросить, отбрасывается — до такой степени, что в конце концов не остается ничего, кроме сгущенного экстракта, испарившегося остатка, почти пустого имени, короче говоря, того, что называют пустой абстракцией. Единственные персонажи XVIII века, проявляющие признаки жизни, — это беглые наброски, сделанные мимоходом и словно контрабандой Вольтером, бароном де Тюндертентронком и милордом Ваттэном, второстепенными фигурами в его повестях, а также пять или шесть портретов вторичного ранга: Тюркаре, Жиль Блас, Марианна, Манон Леско, Рамо и Фигаро, два или три грубых наброска Кребийона-младшего и Колле, — все те произведения, где бьет ключом сок живого знания вещей, сопоставимые с работами второстепенных мастеров живописи, Ватто, Фрагонара, Сент-Обэна, Моро, Ланкре, Патера и Бодуэна; принятые с трудом или как неожиданность официальным салоном, они продолжат существовать и тогда, когда более величественные и строгие полотна покроются плесенью от своих томительных испарений. Всюду в другом месте жизненный сок иссякает, и вместо цветущих растений мы встречаем лишь цветы из крашеной бумаги. Чем являются все серьезные поэмы, начиная с «Генриады» Вольтера и кончая «Месяцами» Руше или «Воображением» Делиля, как не набором украшенных рифмами риторических фигур? Взгляните на бесчисленные трагедии и комедии, от которых Грин и Колле оставили нам посмертные выписки, даже на заслуживающие внимания работы Вольтера и Кребийона, а позднее — на произведения авторов с репутацией: Дю Беллуа, Лагарпа, Дюси и Мари-Шенье. Красноречие, искусство, ситуации, правильный стих — в них есть всё, кроме человеческой природы; персонажи — просто хорошо выученные марионетки и, как правило, пустые рупоры, через которые автор обнародует свою декламацию. Греки, римляне, средневековые рыцари, турки, арабы, перуанцы, гяуры или византийцы — все они пользуются одними и теми же декламационными механизмами. Публика тем временем не выказывает никакого удивления. Она не знает истории. Она предполагает, что человечество везде одинаково. Она обеспечивает успех как «Инкам» Мармонтеля, так и «Гонзальву» и «Новеллам» Флориана, а также крестьянам, ремесленникам, неграм, бразильцам, парсам и малабарцам, которые появляются перед ней, изрыгая свои преувеличения. Человек рассматривается просто как разумное существо, одинаковое во все времена и во всех местах; Бернарден де Сеньо-Пьер наделяет этой привычкой своего парию, подобно Дидро — своих таитянцев. Единственный признанный принцип заключается в том, что каждый человек должен мыслить и говорить как книга. — И как несовершенен их исторический фон! За исключением «Карла XII», современника, которому Вольтер благодаря очевидцам возвращает свежую жизнь, а также его живописных зарисовок англичан, французов, испанцев, итальянцев и немцев, рассеянных по его повестям, где можно найти реальных лиц? У Юма, Гиббона и Робертсона, принадлежащих к французской школе и сразу же получивших признание во Франции, в изысканиях Дюбо и Мабли по нашей истории средних веков, в «Людовике XI» Дюкло, в «Анахарсисе» Бартелеми, даже в «Опыте о нравах» и «Веке Людовика XIV» Вольтера, даже в «Великости римлян» и «Духе законов» Монтескьё — какое странное упущение! Эрудиция, критика, здравый смысл, почти точное изложение догматов и институтов, философские взгляды на взаимосвязь событий и на их общий ход — ничто из этого не отсутствует, нет лишь самого народа! При чтении этих трудов создается впечатление, что климат, институты и цивилизации, столь коренным образом преобразующие человеческий интеллект, представляют собой лишь внешние оболочки, случайные экстерьеры, которые, вместо того чтобы отражать его глубины, едва проникают под его поверхность. Огромные различия, разделяющие людей двух столетий или двух народов, ускользают от них полностью.

III. Математический метод.

Философский метод, соответствующий Классическому духу. — Идеология. — Злоупотребление математическим процессом. — Кондильяк, Руссо, Мабли, Кондорсе, Вольней, Сийес, Кабанис и де Траси. — Крайности упрощения и смелость построения.

Естественный ход классического духа заключается в том, чтобы в каждом исследовании с величайшей уверенностью, без всяких оговорок и предосторожностей преследовать математический метод: выводить, ограничивать и изолировать несколько простейших обобщенных понятий, а затем, отбросив опыт, сравнивать их, комбинировать и из полученного искусственного соединения путем чистого рассуждения дедуцировать все вытекающие из него следствия. Эта установка укоренена столь глубоко, что в равной мере встречается в обоих столетиях — как у Декартов, Мальбраншей и сторонников врожденных идей, так и у сторонников ощущения, физических потребностей и первичных инстинктов: Кондильяка, Руссо, Гельвеция, а позднее Кондорсе, Вольнея, Сийеса, Кабаниса и Дестютта де Траси. Напрасно последние утверждают, что являются последователями Бэкона и отвергают (теорию) врожденных идей; имея иную отправную точку, чем картезианцы, они идут по тому же пути и, подобно картезианцам, заимствовав совсем немного, оставляют опыт позади. В этом необъятном моральном и социальном мире они лишь сдирают поверхностную кору с человеческого дерева с его бесчисленными корнями и ветвями; они не способны проникнуть вглубь или постичь что-либо за ее пределами; их руки не могут объять большего. Они не подозревают ни о чем, что находится вне этого; классический дух с его ограниченным пониманием не обладает широтой кругозора. Для них кора — это все дерево, и, завершив операцию, они удаляются, унося с собой сухой, мертвый эпидермис и никогда не возвращаясь к самому стволу. Из-за интеллектуальной несостоятельности и литературного высокомерия они опускают характерную деталь, оживляющий факт, специфическое обстоятельство, значимый, убедительный и полный пример. Едва ли найдется хотя бы один такой пример в «Логике» и «Трактате об ощущениях» Кондильяка, в «Идеологии» Дестютта де Траси или в «Отношениях физического и морального» Кабаниса. Никогда с ними мы не оказываемся на твердой и видимой почве личного наблюдения и повествования — мы всегда пребываем в воздухе, в пустом пространстве чистых общностей. Кондильяк заявляет, что арифметическая методика применима к психологии и что элементы наших идей можно определить посредством процесса, аналогичного «правилу тройки». Сийес питает глубокое презрение к истории и верит, что он «усовершенствовал политическую науку» одним ударом, благодаря усилию мозга, в стиле Декартов, которые таким образом открывают аналитическую геометрию. Дестют де Траси, берясь комментировать Монтескьё, находит, что великий историк слишком раболепно ограничился историей, и пытается переделать работу заново, организуя общество таким, каким оно должно быть, вместо того чтобы изучать общество таким, каково оно есть. — Никогда еще столь систематизированные и поверхностные институты не строились на основе столь скромного экстракта человеческой природы. Кондильяк, используя ощущение, оживляет статую, а затем путем чистого рассуждения, прослеживая его последствия, как он полагает, для обоняния, вкуса, слуха, зрения и осязания, создает цельную человеческую душу. Руссо посредством договора учреждает политическую ассоциацию и с помощью этой заданной идеи разрушает конституцию, правительство и законы любой сбалансированной социальной системы. В книге, служащей философским завещанием века, Кондорсе заявляет, что этот метод является «последним шагом философии, тем, который воздвигает своего рода вечную преграду между человечеством и его древними детскими заблуждениями». «Применив его к морали, политике и политической экономии, нравственные науки продвинулись почти так же далеко, как и естественные. С его помощью мы смогли открыть права человека». Подобно математике, они были выведены из одного лишь первоначального утверждения, причем это утверждение, подобно первому принципу в математике, становится фактом ежедневного опыта, видимым для всех и потому самоочевидным. — Эта школа мысли сохранится на протяжении всей Революции, Империи и даже Реставрации, вместе с трагедией, сестрой которой она является, имея с ней общего родителя — классический дух, первоначальную, суверенную силу, столь же опасную, сколь и полезную, столь же разрушительную, сколь и созидательную, столь же способную распространять заблуждение, сколь и истину, столь же поразительную в жесткости своего кодекса, узости своего ига и в единообразии своих творений, сколь и в долговечности своего царствования и всеобщности своего господства.