Он не дракон. Он Левиафан. Он никогда не сматывается кольцами, подобно китайскому дракону солнца. Он не водяной змей. Он теплокровный, млекопитающее. И на него охотятся, его травят.
Это великая книга.
Поначалу стиль отталкивает. Читается как публицистика. Кажется фальшивым. Чувствуется, что Мелвилл пытается вам что-то навязать. Не выйдет.
И Мелвилл действительно немного нравоучителен: самодоволен, зациклен на себе, навязывает что-то даже самому себе. Но с другой стороны, не так-то легко войти в ритм глубокого мистицизма, когда ты просто берешься за историю.
Никто не умеет быть столь шутовски нелепым, неуклюжим и нравоучительно безвкусным, как Герман Мелвилл, даже в такой великой книге, как «Моби Дик». Он проповедует и разглагольствует, потому что не уверен в себе. И разглагольствует он часто донельзя по-дилетантски.
Художник был настолько велик, насколько человек был мелок. Человек этот — довольно надоедливый новоангленец этико-мистико-трансценденталистского толка: Эмерсон, Лонгфелло, Готорн и т. д. Такой унылый, торжественный осёл даже в юморе. Настолько безнадежно au grand serieux, что хочется воскликнуть: Боже мой, какое это имеет значение! Если жизнь — трагедия, или фарс, или катастрофа, или что-то еще, мне-то какое дело! Пусть жизнь будет какой угодно. Дайте мне выпить, вот чего мне сейчас хочется.
По мне, жизнь настолько многогранна, что мне все равно, что она такое. Не мое дело подводить ей итоги. Прямо сейчас это чашка чаю. Сегодня утром это была полынь и желчь. Передайте мне сахар.
Устаешь от этого grand serieux. Есть в нем что-то фальшивое. И это Мелвилл. О боже, как ревет этот торжественный осёл! ревет! ревет!
Но он был глубоким, великим художником, пусть даже и довольно нравоучительным человеком. Он был истинным американцем в том смысле, что всегда чувствовал перед собой свою аудиторию. Но когда он перестает быть американцем, когда он забывает о всякой аудитории и дает нам свое чистое восприятие мира, тогда он прекрасен, его книга заставляет душу утихнуть, замирать в благоговении.
В своем «человеческом» я Мелвилл почти мертв. То есть он больше почти не реагирует на человеческие контакты: или реагирует лишь идеально: или всего на мгновение. Его человеческо-эмоциональное я почти исчерпало себя. Он абстрактен, самоаналитичен и отрешен. И его куда больше завораживают странные скольжения и столкновения Материи, нежели поступки людей. В этом он похож на Дану. Именно с материальными стихиями он имеет дело на самом деле. Его драма разворачивается с ними. Он был футуристом задолго до того, как футуризм нашел краски. Самые что ни на есть обнаженные скольжения стихий. И человеческая душа, переживающая все это. Порой это уже на грани: психиатрия. Почти фальшиво. И все же так великово.
Это все та же старая история, что и со всеми американцами. Они носят свой старомодный идеальный сюртук и старомодный шелковый цилиндр, совершая при этом самые немыслимые поступки. Вот оно: вы видите, как Мелвилла обнимает в постели огромный татуированный житель Южных морей и как он торжественно преподносит жертвоприношение маленькому идолу этого дикаря, причем его идеальный сюртук лишь прикрывает его полы и не дает нам разглядеть его голый зад, пока он отвешивает поклоны, в то время как его этичный шелковый цилиндр сидит на его челе с безупречной правильностью. Это так типично для американцев: совершать самые немыслимые поступки, не снимая своего духовного облачения. Их идеалы подобны доспехам, которые вросли от ржавчины и уже никогда не сойдут. И в то же время телесное знание Мелвилла движется обнаженным, живой нерв среди суровых стихий. Ибо благодаря чистой физической, вибрационной чуткости, подобно удивительной радиостанции, он регистрирует воздействия внешнего мира. И он также фиксирует, почти поверх боли и наслаждения, предельные переходы изолированной, заброшенной далеко души, души, которая теперь одинока, лишена каких-либо реальных человеческих контактов.
Первые дни в Нью-Бедфорде знакомят нас с единственным человеком, который действительно входит в книгу, а именно с Измаилом, «я» книги. А затем с сиюминутным братом по сердцу, Квикегом — татуированным могучим гарпунщиком с Южных морей, которого Мелвилл любит так же, как Дана любит «Надежду». Появление постельного товарища Измаила забавно и незабываемо. Но позже эти двое клянутся друг другу в «браке» на языке дикарей. Ибо Квикег снова открыл шлюзы любви и человеческой связи в Измаиле.
«Пока я сидел там, в этой теперь одинокой комнате, при догорающем огне, в ту мягкую пору, когда после того, как его первоначальная сила согрела воздух, он лишь тлеет, чтобы на него любовались; когда вечерние тени и призраки сгущались вокруг окон и заглядывали внутрь на нас, молчаливую, уединенную двойку: я начал ощущать странные чувства. Я почувствовал во мне таяние. Больше моя разбитая рука и обезумевшее сердце не были обращены против волчьего мира. Этот утешающий дикарь искупил его. Вот он сидел, одно его безразличие говорило о природе, в которой не таилось никаких цивилизованных лицемерие и мягких обманов. Дик он был, поистине зрелище из зрелищ; и все же я почувствовал, как меня таинственно тянет к нему». — Так они курят вместе и заключают друг друга в объятия. Дружба окончательно скрепляется, когда Измаил приносит жертву маленькому идолу Квикега — Гого.
«Я был хорошим христианином, рожденным и воспитанным в лоне непогрешимой Пресвитерианской церкви. Как же я мог объединиться с идолопоклонником в поклонении его деревяшке? Но что есть поклонение — творить волю Божью — вот что такое поклонение. И какова воля Божья — поступать с ближним моим так, как я хотел бы, чтобы ближний поступал со мной — вот какова воля Божья». — Что звучит как Бенджамин Франклин и является безнадежно скверной теологией. Но это подлинно американская логика. «Теперь Квикег — мой ближний. И чего же я желаю, чтобы этот Квикег сделал со мной. Что ж, объединиться со мной в моей особой пресвитерианской форме богослужения. Следовательно, я должен объединиться с ним; ergo, я должен стать идолопоклонником. Поэтому я разжег щепки; помог подпереть невинного маленького идола; предложил ему жженого бисквита вместе с Квикегом; поклонился ему два-три раза; поцеловал его в нос; и после этого мы разделись и легли в постель, в мире со своей совестью и со всем миром. Но мы не заснули без небольшой беседы. Не знаю как, но нет места лучше постели для доверительных откровений между друзьями. Муж и жена, говорят, распахивают самую глубину душ друг перед другом; а некоторые пожилые пары часто лежат и болтают о былых временах почти до самого утра. Так лежали мы с Квикегом — уютная, любящая пара —»
Вы могли бы подумать, что эта связь с Квикегом что-то значит для Измаила. Но нет. Квикег забыт, как вчерашняя газета. Человеческие вещи — лишь сиюминутные волнения или развлечения для американского Измаила. Измаила гонимого. Но куда больше — Измаила охотника. Что такое Квикег? Что такое жена? Белого кита нужно затравить. Квикега нужно просто «УЗНАТЬ», а затем отправить в небытие.
И что, ради всего святого, представляет собой белый кит?
В другом месте Измаил говорит, что любил глаза Квикега: «большие, глубокие глаза, огненно-черные и смелые». Несомненно, как и По, он хотел найти к ним «ключ». Вот и всё.
Эти двое переправляются из Нью-Бедфорда в Нантакет и там нанимаются на квакерское китобойное судно «Пекод». Все это странно фантасмагорично, призрачно. Путешествие души. И в то же время удивительно реальное китобойное путешествие. Мы плывем дальше в самую срезку моря на этом странном судне с его невероятным экипажем. Аргонавты были кроткими ягнятами по сравнению с ними. А Улисс отправлялся повергать Цирпей и одолевать распутных девок с островов. Но команда «Пекода» — это сборище маньяков, фанатично преследующих одинокого, безвредного белого кита.
Как история души — это приводит в бешенство. Как морская байка — это поразительно: в морских байках всегда есть нечто с перехлестом. Так и должно быть. С другой стороны, облачение реального опыта моряков в звучный мистицизм иногда действует на нервы. А с другой стороны, как откровение о судьбе книга слишком глубока даже для печали. Пронзительна сверх всяких чувств.
Проходит немало времени, прежде чем вам позволяют увидеть капитана Ахава: загадочного квакера. О, это богобоязненное квакерское судно.
Ахав, капитан. Капитан души.
«Я хозяин своей судьбы. Я капитан своей души!»
Ахав!
«О капитан, мой капитан, наш страшный путь завершен». (Примеч. пер.: цитата из стихотворения У. Уитмена в пер. И. Озеровой)
Тощий Ахав, квакер, таинственная личность, показывается на палубе лишь спустя несколько дней в море. С ним связана какая-то тайна? Какая?
О, он устрашающая личность. Он хромает на слоновой культе, сделанной из морской слоновой кости. Моби Дик, великий белый кит, оторвал ногу Ахаву по колено, когда Ахав нападал на него.
Совершенно верно. Стоило оторвать ему обе ноги и еще кое-что в придачу.
Но Ахав так не считает. Ахав теперь мономаньяк. Моби Дик — его мономания. Моби Дик должен УМЕРЕТЬ, иначе Ахав не сможет больше жить. Из-за этого Ахав — атеист.
Прекрасно.
У этого «Пекода», корабля американской души, три помощника.
1. Старбак: квакер, нанантукетец, надежный, ответственный человек рассудительности, предусмотрительности, бесстрашия, то, что называют надежным человеком. В глубине души — трус.
2. Стабб: «Бесстрашен, как огонь, и столь же механичен». Настаивает на том, чтобы быть безрассудным и веселым при каждом удобном случае. Наверное, в душе тоже боится.
3. Фласк: упрямый, несговорчивый, лишенный воображения. Для него «чудо-кит был лишь разновидностью увеличенной мыши или водяной крысы...»
Вот они перед вами: капитан-маньяк и его три помощника, три великолепных моряка, отменных китобоя, мастера своего дела.
Америка!
Это очень напоминает мистера Вильсона и его восхитительную, «эффективную» команду на мирной конференции. За исключением того, что никто из пекодовцев не взял с собой жен.
Капитан души — маньяк и три сугубо практичных помощника.
Америка!
И вот такая команда. Ренегаты, изгои, каннибалы: Измаил, квакеры.
Америка!
Три гигантских гарпунщика, чтобы пронзить великого белого кита.
1. Квикег, житель Южных морей, весь в татуировках, крупный и мощный.
2. Таштего, краснокожий индеец с морского побережья, где индеец встречается с морем.
3. Дагго, огромный черный негр.
Вот они перед вами, три дикие расы под американским флагом, капитан-маньяк с их огромными острыми гарпунами, готовые пронзить Белого кита.
И лишь после многих дней в море на палубе появляется собственная шлюпочная команда Ахава. Странные, молчаливые, скрытные малайцы в черных одеждах, огнепоклонники парсы. Им предстоит составить команду шлюпки Ахава, когда она бросается в погоню за этим китом.
Что вы думаете о судне «Пекод», корабле души американца?
Множество рас, множество народов, множество наций под Звездно-полосатым флагом. Битые многими полосами.
Порою видящие звезды.
И на безумном корабле, под началом безумного капитана, в безумной фанатичной охоте.
За чем?
За Моби Диком, великим белым китом.
Но великолепно управляемый. Три прекрасных помощника. Все дело практичное, сугубо практичное в исполнении. Американская индустрия!
И вся эта практичность на службе безумной, безумной погони.
Мелвилле удается сохранить образ настоящего китобойного судна в настоящем плавании вопреки всем фантасмагориям. Удивительное, удивительное путешествие. И красота, которая столь превосходит все остальное лишь из-за жутких барахтаний автора в мистических водах. Он хотел погрузиться метафизически глубоко. И погрузился глубже метафизики. Это превосходно прекрасная книга. С ужасным смыслом. И жесткими толчками.
Интересно сравнить Мелвилла с Даной насчет альбатроса. Мелвилл немного нравоучителен. — «Я помню первого альбатроса, которого увидел в жизни. Это было во время затяжного шторма в водах близ Антарктики. Из своей вахты пораньше я поднялся на переполненную палубу и там, привязанного к грот-люку, увидел царственное оперенное создание ослепительной белизны с величественным римским клювом с горбинкой. Время от времени оно выгибало свои огромные архангельские крылья. — Чудесные трепетания и взмахи сотрясали его. Хотя физически оно не было повреждено, оно издавало крики, подобные крикам призрака какого-то короля в сверхъестественной беде. Через его невыразимо странные глаза мне показалось, что я заглядываю в секреты не ниже небес — до того белым было это белое создание, до того широкими были его крылья, и в тех вечно изгнанных водах я утратил жалкие цепляющиеся воспоминания о традициях и городах. — Утверждаю же, что в чудесной телесной белизненности птицы главным образом и кроется тайна этого наваждения...»
Альбатрос Мелвилла — узник, пойманный на крючок с наживкой.
Что ж, я тоже видел альбатроса: он следовал за нами тоже в водах близ Антарктики, к югу от Австралии. И в южную зиму. И корабль, пароход компании P. & O., был почти пустым. И ласкарская команда дрожала от холода.
Птица с длинными-длинными крыльями следовала за нами, а затем отстала. Никто не знает, пока не попробует, до чего же потерянными, до чего же одинокими кажутся те южные воды. И проблески австралийского побережья.
Это заставляет чувствовать, что наш день — всего лишь день. Что во мраке грядущей ночи зарождаются другие дни, когда мы канем в небытие.
Кто знает, до какой степени мы канем.
Но Мелвилл продолжает свои рассуждения о «белизне». Великое абстрактное завораживало его. Абстрактное, где мы кончаемся и перестаем существовать. Белое или черное. Наш белый абстрактный конец!
С другой стороны, как прекрасно быть в море на «Пекоде», не имея ни крупицы связи с землей.
«Это был облачный, душный полдень; матросы лениво слонялись по палубе или тупо глазели на свинцово-серые воды. Мы с Квикегом мирно занимались плетением так называемого плоского мата для дополнительного крепления нашей шлюпки. Все вокруг было таким тихим, приглушенным и в то же время предвещающим что-то, а в воздухе таилось такое заклинание грезы, что каждый молчаливый матрос казался растворившимся в собственном невидимом я...»
Посреди этой предвещающей тишины раздался первый крик: «Вон фонтаны! вон! вон! вон! Фонтаны!» — И затем начинается первая погоня, поразительный образец подлинно морского письма, море и чистые морские существа в погоне, морские создания, на которых охотятся. Здесь почти нет примеси земли — чистое морское движение.
«Налегайте, парни, — прошептал Старбак, еще туже выбирая шкот своего паруса, — есть еще время добыть рыбу до того, как налетит шквал. Вон опять белая вода! — Ближе! — Напружиньтесь!» Вскоре после этого два крика один за другим по обе стороны от нас показали, что другие шлюпки зацепились; но едва они прозвучали, как с молниеносным шипением Старбак произнес: «Встать!» — и Квикег с гарпуном в руке вскочил на ноги. Хотя никто из гребцов не смотрел тогда на грозившую им впереди смертельную опасность, но по напряженным лицам помощника на корме шлюпки они знали, что настал неминуемый миг; они услышали также огромный всплеск, как будто в своей лежке ворочались пятьдесят слонов. Тем временем шлюпка все так же неслась сквозь туман, волны изгибались и шипели вокруг нас, словно поднятые гребни разъяренных змей.
«Вот его горб. Там! Там, бей его!» — прошептал Старбек. Короткий свистящий звук вырвался из шлюпки; это было брошенное гарпунное копье Квикега. Затем, словно в едином порыве, последовал толчок с кормы, в то время как нос шлюпки, казалось, наткнулся на риф; парус опал и с треском лопнул; рядом взметнулся фонтан обжигающего пара; что-то перекатывалось и ворочалось под нами, словно землетрясение. Весь экипаж был полузадушен, когда их в беспорядке выбросило в белую, пенящуюся круговерть шквала. Шквал, кит и гарпун — все смешалось воедино; а кит, лишь слегка задетый железом, ускользнул...
Мелвилл — мастер описания яростного, хаотичного физического движения, он способен поддерживать накал безумной погони без единого изъяна. Столь же совершенен он и в создании тишины. Корабль идет по Кэррол-Граунд, к югу от острова Святой Елены. — «Именно во время плавания в этих водах, в одну безмятежную лунную ночь, когда все волны катились, словно серебряные свитки, и своим мягким, разливающимся шипением создавали то, что казалось серебристой тишиной, а не одиночеством; в такую тихую ночь далеко впереди белых пузырей у носа корабля был замечен серебристый фонтан...»
Затем следует описание «брита». «Взяв курс на северо-восток от Крозе, мы наткнулись на обширные луга брита — мельчайшей желтой субстанции, которой по большей части питается гладкий кит. На многие лиги вокруг нас он колыхался, так что казалось, будто мы плывем через бескрайние поля спелой золотой пшеницы. На второй день было замечено множество гладких китов, находящихся в безопасности от нападения такого охотника на кашалотов, как «Пекод». С открытыми пастями они лениво плыли сквозь брит, который, прилипая к бахромчатым волокнам этой удивительной венецианской шторы у них во рту, таким образом отделялся от воды, вытекавшей через губы. Подобно косцам, которые, бок о бок, медленно и с шипением продвигают свои косы сквозь высокую влажную траву болотистых лугов, так же плыли эти чудовища, издавая странный, травянисто-режущий звук и оставляя за собой бесконечные синие просеки на желтом море. Но лишь звук, который они издавали, раздвигая брит, хоть сколько-нибудь напоминал косцов. Видимые с марсов, особенно когда они останавливались и замирали на время, их огромные черные формы скорее напоминали груды скал, чем что-либо иное...»
Этот прекрасный отрывок подводит нас к явлению кальмара.
«Медленно пробираясь сквозь луга брита, «Пекод» продолжал свой путь на северо-восток к острову Ява; легкий ветерок подгонял ее киль, так что в окружающей безмятежности три ее высоких, сужающихся кверху мачты кротко покачивались на этом вялом ветру, словно три нежные пальмы в пустыне. И все же, с большими промежутками, в серебристой ночи, можно было заметить этот одинокий, манящий фонтан.
«Но однажды прозрачно-голубым утром, когда над морем разлилась почти сверхъестественная тишина, хотя и не сопровождавшаяся никаким застойным штилем; когда длинный отполированный солнечный блик на воде казался золотым пальцем, положенным на нее и призывающим к тайне; когда все волны в туфлях шептались друг с другом, мягко пробегая мимо; в этой глубокой тишине видимого мира Дагго с грот-мачты увидел странный призрак.