«Как я помню. Воспоминания об американском обществе в XIX веке»

В дополнение к своей внушительной внешности природа даровала мистеру Самнеру чистый и мелодичный голос, благодаря которому ему вовсе не нужно было прибегать к ораторским методам Демосфена по его развитию. В течение многих лет его вдохновенные слова звучали с трибуны Сената во время всех важнейших дебатов того времени, а его блестящие речи войдут в потомство как важный вклад в историю многих национальных администраций.

Я хорошо помню трусливое нападение Престона С. Брукса на Чарльза Самнера в зале Сената весной 1856 года. Общественное возмущение было чрезвычайно велико, и политические противники впоследствии стали называть его «забиякой Бруксом». Социально, как и политически, он был популярен. Он обладал мягкими и приятными манерами, и кому-либо было бы трудно сопоставить его с таким жестоким преступлением. Его дядя, Эндрю П. Батлер, заседавший в Сенате США от Южной Каролины в то же время, был красивым и почтенным джентльменом, однако принадлежал к числу тех, кого тогда называли «огнеглотателями».

Между мистером Самнером и Генри У. Лонгфелло существовала крепкая дружба, завязавшаяся еще в ранние годы. Мне часто доводилось слышать, как этот государственный деятель из Массачусетса декламирует стихи своего друга, которые казались мне еще более прекрасными, когда их произносил его глубокий и звучный голос. В последние годы жизни он жил в доме, который ныне является пристройкой отеля «Арлингтон», где окружил себя замечательной коллекцией книг и произведений искусства, которые с гордостью показывал гостям. Я особенно помню старинные часы, подаренные ему Генри Сэнфордом, министром в Бельгии, как редкое по своей художественной красоте произведение. К слову, мистер Самнер был искусным знатоком искусства. Мне доводилось слышать, как он резко критиковал конную статую генерала Эндрю Джексона работы Кларка Миллза, которая и поныне стоит в центре Лафайет-сквер. Он рассказывал мне, как однажды сопровождал группу англичан по улицам столицы и, когда они проезжали по Пенсильвания-авеню, уселся так, чтобы полностью загородить вид на эту, как он выразился, «гротескную статую», между тем привлекая внимание своих гостей к Белому дому по другую сторону улицы.

Я считала за честь называть Чарльза Самнера своим другом и с особым удовольствием повторяю похвалу о том, что «к мудрости государственного деятеля и учености эрудита он присоединил самоотверженность патриота, честь рыцаря и искренность христианина». Джордж Самнер, его брат, не проявил себя знаменитостью на родине, но сделал замечательную карьеру за рубежом. Он водил знакомства с монархами по всей Европе и высоко ценился за свои глубокие познания. Он учился в университетах Гейдельберга и Берлина и широко путешествовал по Европе, Азии и Африке. Он никогда подолгу не задерживался в своем «родном краю» и являл собой яркое подтверждение того, что «нет пророка в своем отечестве». Александр фон Гумбольдт хвалил точность его изысканий, а Алексис де Токвиль говорил о нем как о человеке, который знал европейскую политику лучше любого европейца, с которым ему доводилось общаться.

В то время как Самнер заседал в Сенате, Джордж Т. Дэвис из Гринфилда (штат Массачусетс) был членом Палаты представителей. Я знала его очень хорошо, и он был постоянным гостем в нашем доме. Он славился своими вспышками остроумия, которые порою пробуждали скрытые способности в других, и я часто видела, как от его приближения заметно прояснялись тусклые умы. Оливер Уэнделл Холмс упоминает его остроумные изречения в книге «Автократ за завтраком», а его дар беседы был настолько блистателен, что заслужил восхищение Теккерея. Роберт Рантул, также из Массачусетса и коллега Дэвиса, был «вебстеровским вигом» и ярым приверженцем идей «Свободной почвы». Дэвис, столь яркий и умный в гостиной, тем не менее не мог состязаться с Рантулом на трибуне Палаты представителей в парламентских дебатах. На памятнике Рантулу высечена эпитафия: «Он пал на своем посту в Конгрессе, и последними его словами был протест во имя Демократии против Закона о беглых рабах». Одна из строф поэмы Уиттьера под названием «Рантул» гласит:

Through him we hoped to speak the word

Which wins the freedom of a land;

And lift, for human right, the sword

Which dropped from Hampden's dying hand.

Впервые я встретила эксцентричного графа Адама Гуровского за гостеприимным чаепитием у мисс Эмили Харпер в Ньюпорте, в один из тех мягких летних вечеров, которые так неизгладимо запечатлелись в моей памяти. Пожалуй, во многих отношениях он был одной из самых примечательных личностей, каких когда-либо знал Вашингтон. Он был сыном графа Владислава Гуровского, страстного поклонника Костюшко, и активно участвовал в революционных заговорах в Польше, за что был приговорен российскими властями к смертной казни. Тем не менее ему удалось бежать, и в 1835 году он опубликовал труд под названием «Правда о России» («La Verité sur la Russie»), в котором ратовал за объединение различных ветвей славянской расы. Эта книга была встречена в России столь благосклонно, что ее автора вызвали обратно и приняли на государственную службу. Он приехал в эту страну в 1849 году и, поработав в редакции газеты «Нью-Йорк трибюн» (The New York Tribune), прибыл в Вашингтон, где благодаря своим лингвистическим способностям и содействию Чарльза Самнера получил должность переводчика в Государственном департаменте, которую занимал с 1861 по 1863 год.

Граф представлял собой смесь странных причуд и особенностей характера, которые почти не поддаются описанию. Наряду с яркой индивидуальностью у него была черта, которая нажила ему множество врагов и в конце концов стала причиной его гибели. Я имею в виду его непреодолимую тягу противоречить и вступать в споры. Было просто невозможно найти тему, по которой он и кто-либо другой могли бы прийти к согласию. Впрочем, были и смягчающие обстоятельства. «Холодная нищета», навязанная ему состоянием его финансовых дел, во многом определяла его циничный и желчный нрав. Благополучие, безусловно, способствует дружелюбному поведению, и я верю, что Гуровский был бы куда более уступчивым, если бы невзгоды не преследовали его путь столь упорно. Также весьма вероятно, что Гуровский сохранял бы свой пост на государственной службе бесконечно долго, если бы не его злосчастный характер. С 1861 по 1863 год он вел дневник, который по своей неосторожности держал в письменном столе в Госдепартаменте; поначалу без его ведома некоторые страницы попали на глаза определенным правительственным чиновникам. Там содержались далеко не самые лестные отзывы о его начальнике, государственном секретаре Уильяме Х. Сьюарде, и Гуровский был уволен. Тем временем он настроил против себя своего благодетеля, мистера Самнера, резко и едко выступая против его взглядов на ведение Гражданской войны, а другими подобными опрометчивыми поступками наживал себе новых врагов почти ежедневно.

Исключительная резкость и несдержанность Гуровского при выражении своих взглядов отлично иллюстрируются беседой, которую один из его друзей привел на страницах журнала «Атлантик мансли» (The Atlantic Monthly) более сорока лет назад. Речь шла о периоде, предшествовавшем Гражданской войне, когда внимание всей страны было приковано к «Закону о беглых рабах». «Что мне за дело до мистера Вебстера, — говорил он. — Я умею читать Конституцию не хуже мистера Вебстера». — «Но неужели, граф, вы осмелитесь оспаривать мнение мистера Вебстера по вопросам конституционного права?» — «А почему бы и нет? Послушайте, я читаю Конституцию не хуже мистера Вебстера, и я утверждаю, что "Закон о беглых рабах" неконституционен, что это бесчинство и обман, за который вам всем скоро будет стыдно. Это позор для вашей человечности и вашего республиканизма, и мистера Вебстера следует повесить за то, что он выступает в его защиту. Он шарлатан или осёл — осёл, если верит, будто этот гнусный закон конституционен, а если он в это не верит, то он шарлатан и негодяй, раз отстаивает его».

Саркастическое упоминание графом госсекретаря Сьюарда выглядит не менее забавно. Похоже, в его обязанности на службе в Государственном департаменте входило внимательно следить за европейскими газетами на предмет тем, представляющих интерес для нашего правительства, а также по первому требованию предоставлять госсекретарю заключения по дипломатическим вопросам, или, как выражался сам Гуровский, «читать немецкие газеты и не позволять Сьюарду одурачить самого себя». Первая задача, по его словам, была довольно простой, а вот вторая — весьма непростой!

В 1854 году Гуровский опубликовал книгу «Россия какова она есть» («Russia as it is»), за которой вскоре последовал другой труд — «Америка и Европа» («America and Europe»). Обе работы были встречены благосклонно, однако после потери казенной должности ему стало трудно сводить концы с концами, и его характер, если это было возможно, испортился еще сильнее. На каком-то вечернем приеме я случайно оказалась участницей оживленной дискуссии на тему дуэлей. Вдруг мой взгляд упал на графа Гуровского, только что вошедшего в комнату. Подозвав его к себе, я шутливым тоном спросила, сколько человек он убил. Он тут же ответил: «Wonly (только) двоих!»

Запасы знаний графа Гуровского во многих отношениях поражали воображение, особенно когда речь заходила о его излюбленной теме монархии и дворянства — как прошлого, так и настоящего. Вашингтонский дипломатический корпус терпеть его не мог: многие дипломаты считали его русским шпионом, каковое подозрение, разумеется, не имело под собой ни малейших оснований. Датский посланник барон Вальдемар Рудольф Рааслофф как-то раз отказался войти в ложу в оперном театре, где сидела я, потому что Гуровский был среди гостей. Граф, казалось, имел доступ к источникам информации о дипломатах и их делах, о которых другие не ведали, — обстоятельство, естественным образом вызывавшее неприязнь и зависть. Например, однажды он сообщил мне, что атташе французского посольства пребывают в превосходном расположении духа, поскольку в тот самый день им повысили жалование. Я слышала, как один сотрудник иностранного представительства говорил другому: «Гуровский — порождение дьявола». — «Дьявола, говорите? — последовал ответ. — Да он и есть сам дьявол». Обсуждая с одним иностранцем ссылку графа по воле российского правительства, я упомянула, что мне известны его высокопоставленные родственники в России. Очевидно, находясь во власти своих предрассудков, собеседник возразил: «Должно быть, это семейство контрастов, поскольку его положение в этой стране определенно весьма низкое». Если он хотел намекнуть, что у графа «не густо» в кармане, его утверждение было безусловно верным, но не более того. Правда, скверный нрав нажил ему больше врагов, чем друзей, однако он вовсе не был лишен прекрасных черт, даже если столь часто предпочитал их скрывать. Лучшие стороны его натуры и приятные качества открывались лишь моей сестре, миссис Эймс, которая всегда охотно принимала его у себя дома. Однажды, когда он заглянул к ней, состояние его здоровья показалось ей настолько тревожным, что она настояла, чтобы он остался у нее. Он принял приглашение, но прожил недолго, и весной 1866 года его мятежный дух угас под крышей моей сестры. Его память почтили с большим уважением, и на его похоронах присутствовали самые видные мужчины и женщины Вашингтона. Он похоронен на Конгресс-Кладбище, а над его могилой возвышается увенчанная гербом плита. О его ближайших родственниках было известно мало, но Роберт Картер, один из его ближайших друзей и автор уже упоминавшейся статьи в журнале «Атлантик мансли», утверждает, что он был вдовцом и имел сына на российском флоте и замужнюю дочь в Швейцарии.

В молодости его брат, граф Игнатий Гуровский, познакомился с инфантой Изабеллой де Бурбон, сестрой принца-консорта Испании, в ту пору, когда она получала образование в парижском монастыре Сакре-Кер (Sacre Coeur), и бежал с ней. Какое-то время при царствовании королевы Изабеллы им выплачивали пенсию от испанского правительства, и они обосновались в Брюсселе. Впрочем, я слышала, что, когда Изабеллу сбросили с престола, выплата пенсии прекратилась и их материальное положение сильно ухудшилось. Говорят, что вскоре после женитьбы принц-консорт, шурин Игнатия Гуровского, намекнул тому, что ему не мешало бы пожаловать титул герцога королевства. Это дружеское предложение было с возмущением отвергнуто. «Предпочитаю, — заявил Гуровский, — быть старым графом, чем новым герцогом!»

Некоторое время назад мне попалось на глаза газетное сообщение о том, что в Соединенных Штатах живут потомки Игнатия Гуровского. Это смутно напоминает вопрос, звучавший много лет назад: «Есть ли среди нас Бурбон?» — речь шла, разумеется, о последнем дофине, в чьем образе многие склонны были видеть преподобного Элиазера Уильямса, жившего в округе Сент-Лоуренс штата Нью-Йорк. Преподобный доктор Фрэнсис Л. Хоукс питала столь непоколебимую уверенность в том, что Уильямс и впрямь является дофином, что в 1853 году написал для журнала «Патнемс мегазин» (Putnam's Magazine) статью в защиту своей точки зрения. Если газетная байка и утверждения доктора Хоукса соответствуют действительности, то наша страна служила прибежищем далеко не для одного представителя злосчастного дома Бурбонов. Несколько лет назад я с удивлением услышала утверждение, будто отец Куроки, знаменитого японского генерала, был братом Адама и Игнатия Гуровских. Эта весть, как мне сообщили, исходила от племянника генерала Куроки, получавшего образование в Европе. «Мой дядя Куроки, — писал он якобы, — польского происхождения. Его отец был польским дворянином по фамилии Куровский, бежавшим из России после революции 1831 года. В конце концов он добрался до Японии и женился на японке. Поскольку фамилию Куровский японцам произносить трудно, мой дядя переделал ее на Куроки. На смертном одре отец генерала сказал ему, что, возможно, когда-нибудь он сумеет отомстить русским за их жестокое обращение с несчастной Польшей».

Одним из самых выдающихся людей среди моих вашингтонских знакомств был Калеб Кушинг. Впервые я встретила его, когда он занимал пост генерального прокурора в кабинете президента Пирса, и завязавшаяся тогда дружба продолжалась долгие годы. Он был среди гостей на моей свадьбе, и мисс Эмили Харпер, которую он сопровождал, говорила мне, что он особо отметил ту часть церемонии, где говорится: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Судя по всему, эти слова глубоко затронули ее как ревностную католичку. Ральф Уолдо Эмерсон объявлял мистера Кушинга самым выдающимся ученым страны, а Уэнделл Филлипс зашел еще дальше, заявив: «Я считаю мистера Кушинга самым образованным из ныне живущих людей». Он отличался постоянным стремлением к новым знаниям. Он был тем, кого я назвала бы «северянином с южными принципами» — выражение, возникшее в 1835 году и впервые примененное к Мартину Ван Бюрену. Мне доводилось слышать, как Кушинг с огромным красноречием защищал рабство, и хотя я, подобно ему, родилась и выросла на Севере, этот институт представлялся мне во многом куда менее порочным, нежели гнусная торговля опиумом, так обогатившая британских и американских купцов и которую я вдоволь повидала за время своей жизни в Китае.

Должно быть, от своих предков-пилигримов мистер Кушинг унаследовал решительную антипатию к Великобритании, и поговаривали даже, будто он заходил в этом предубеждении настолько далеко, что отказывался ездить в Англию. Однако это утверждение не соответствует действительности: у меня перед глазами лежит забавная статья, написанная много лет назад его личным секретарем во время его миссии в Испанию, которая его опровергает. Автор приводит любопытные эпизоды, связанные с их двухдневным визитом в Лондон, когда они с мистером Кушингом направлялись в Испанию. «Головным убором мистера Кушинга, — пишет он, — была шелковая шляпа, фасон которой, должно быть, царил примерно в те времена, когда он забросил зонты. Она была слегка заострена сверху, у нее не было ни передней, ни задней стороны, так сказать, и отсутствовала лента. Зная, что он собирается нанести несколько визитов, я спросил его, не желает ли он сменить свою шляпу, которая на тот момент насквозь вымокла, на новую и легкую. Старик снял свою древнюю шляпу, критически ее осмотрел, а затем медленно и рассудительно, словно вынося вердикт на скамье подсудимых, произнес: „Нет, сэр, пожалуй, я погожу и посмотрю, какова мода в Мадриде“. Сказано это было с такой серьезностью, будто решался вопрос государственной важности. Постороннему человеку это показалось бы донельзя комичным, но для генерала Кушинга в этом не было ничего смешного. По правде говоря, его чувство юмора отличалось весьма суровым складом». Далее он пишет: «Старик был заядлым курильщиком, однако за все время нашего общения я не видел, чтобы он чиркнул и два десятка раз. Сигареты он покупал, это несомненно, но, должно быть, стеснялся раскуривать их на людях, ибо почти неизменно держал в зубах лишь окурок. Стоило предложить ему сигарету, как следовал ответ: „Благодарю вас, сэр, кажется, при мне своя“, — после чего извлекался потрепанный портсигар, откуда при истощении запасов извлекался с десяток окурков».

Занимая пост генерального прокурора в администрации президента Пирса, Кушинг подружился с мадам Кальдерон де ла Барка, о которой я уже упоминала и которая встретила его по прибытии в Мадрид одной из первых. К тому времени она овдовела и занимала высокое положение при испанском дворе. Они с Кушингом искренне радовались возобновлению их вашингтонской дружбы, и свой последний визит в Мадриде Кушинг нанес ей, чтобы сказать прощальное слово. В 1843 году, еще до своей испанской миссии, мистер Кушинг был назначен президентом Тайлером посланником в Китай, где его искусная дипломатия до сих пор вызывает признание и восхищение. Он вез с собой необыкновенное послание, которое президент поручил ему вручить императору лично. Быть может — кто знает? — это был первый урок западной географии, преподнесенный «Братцу Солнца и Сестрице Луны и Звезд». Если бы президента Соединенных Штатов попросили обратиться к сельской воскресной школе, он вряд ли проявил бы больше усердия в попытках приспособиться к уровню своих слушателей. Вот это письмо:

Я, Джон Тайлер, президент Соединенных Штатов Америки — какими штатами являются Мэйн, Нью-Гэмпшир, Массачусетс, Род-Айленд, Коннектикут, Вермонт, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд, Вирджиния, Северная Каролина, Южная Каролина, Джорджия, Кентукки, Теннесси, Огайо, Луизиана, Индиана, Миссисипи, Иллинойс, Алабама, Миссури, Арканзас и Мичиган, — направляю это послание мира и дружбы, подписанное моей собственной рукой.

Надеюсь, вы здравы. Китай — великая империя, раскинувшаяся на большей части света. Китайцы многочисленны. У вас миллионы и миллионы подданных. Двадцать шесть Соединенных Штатов столь же велики, как и Китай, хотя людей у нас не так много. Восходящее солнце озаряет великие горы и великие реки Китая. Заходя, оно озаряет столь же великие горы и реки в Соединенных Штатах. Наши территории простираются от одного великого океана до другого; а на западе от ваших владений нас отделяет лишь море. Покинув устье одной из наших великих рек и двигаясь неизменно к заходящему солнцу, мы доплываем до Японии и Желтого моря.

Ныне я говорю о том, что правительства двух столь великих держав должны жить в мире. Приличествует и соответствует воле небес, чтобы они уважали друг друга и поступали мудро. Поэтому я направляю к вашему двору Калеба Кушинга, одного из мудрейших и ученых мужей нашей страны. По прибытии в Китай он осведомится о вашем здоровье. Ему даны строгие предписания следовать в ваш великий град Пекин и вручить это послание там. При нем будут секретари и толмачи.

Китайцы любят торговать с нашим народом и продавать ему чай и шелк, за которые наши люди платят серебром, а порою иными товарами. Но коль скоро китайцы и американцы желают торговли, должны существовать правила, дабы они не нарушали ваших и наших законов. Наш министр Калеб Кушинг уполномочен заключить договор, регулирующий торговлю. Пусть он будет справедливым. Да не будет ни с чьей стороны нечестных преимуществ. Пусть народ ведет торговлю не только в Кантоне, но также в Амоэ, Нинпо, Шанхае, Фушане и во всех прочих местах, способных предложить выгодный обмен как Китаю, так и Соединенным Штатам, при условии, что они не преступают ваших и наших законов. Мы не станем покрывать злоумышленников. Мы не станем защищать тех, кто нарушает ваши законы. А потому мы не сомневаемся, что вам будет любо видеть, как наш вестник мира с этим посланием в руках явится в Пекин и вручит его там, и что ваши сановники по вашему повелению заключат с ним торговый договор, дабы ничто не омрачило мир между Китаем и Америкой. Пусть договор будет подписан вашей собственной императорской рукой. С моей стороны он будет подписан с санкции великого совета — Сената.

И посему — да пребудете вы в здравии и да царит мир.

Написано в Вашингтоне в двенадцатый день июля в год от Рождества Христова одна тысяча восемьсот сорок третий.

Ваш добрый друг,

Джон Тайлер, президент.

Соответственно, 3 июля следующего года мистер Кушинг заключил наш первый договор с Китаем, и его дипломатические способности как в ту пору, так и впоследствии снискали ему завидное место в истории американской дипломатии, независимо от партийной принадлежности. В 1874 году партия, против которой он боролся с момента ее основания, направила его с миссией в Испанию, а его дипломатическая эрудиция оказалась незаменимой для Государственного департамента в годы администрации Гранта.

Определенные вехи в карьере мистера Кушинга невольно заставляют вспомнить о мистере и миссис Франклин Пирс, чью жизнь омрачило горе, наложившее печать грусти на все их последующие годы. Незадолго до инаугурации Пирса избранный президент вместе с миссис Пирс и их единственным сыном, малолетним мальчиком, направлялись в Андовер (штат Массачусетс), когда ребенок трагически погиб. Миссис Пирс так и не смогла отвлечься от своего всепоглощающего горя, и я навсегда запомню исполненное скорби лицо этой Первой леди страны. Ее девичья фамилия — Джейн Минс Эплтон, и она была дочерью преподобного доктора Джесси Эплтона, президента Боудоинского колледжа. Во время администрации Пирса судья Джон Кадваладер, отец ныне живущего в Филадельфии Джона Кадваладера, был членом Конгресса. Его сын был тогда совсем мальчишкой, но внешне так сильно напоминал президентского сына, что однажды, встретившись с ним, миссис Пирс полностью потеряла самообладание. Став взрослым мужем и добившись выдающихся успехов на поприще адвокатуры, он с душевным трепетом вспоминал об этом трогательном эпизоде своего детства.

Я была весьма близко знакома с Элизабет и Фанни МакНейл, племянницами президента Пирса, которые время от времени наведывались в Белый дом. Они были дочерями генерала Джона МакНейла (армия США), отличившегося в войне 1812 года. Элизабет, как уже упоминалось, вышла замуж за генерала Генри У. Бенхэма из инженерного корпуса армии, а Фанни стала женой полковника Чандлера Э. Поттера (армия США). Доктор Томас Миллер долгие годы был нашим семейным врачом. Он переехал в Вашингтон из округа Лаудоун в Вирджинии и женился на мисс Вирджинии Коллинз Джонс, дочери выдающегося юриста Уолтера Джонса. Во время администрации Пирса он состоял врачом при президентской семье.

ГЛАВА XI

БРАК И ДАЛЬНЕЙШАЯ ЖИЗНЬ В ВАШИНГТОНЕ

Своего будущего свекра, Сэмюэла Л. Гувернера-старшего, я впервые встретила в Колд-Спринг (штат Нью-Йорк). Мистер Гувернер со своей второй женой — тогда еще новобрачной мисс Мэри Дигджес Ли из Нидвуда, что в округе Фредерик (штат Мэриленд), внучкой Томаса Сим Ли, второго губернатора того же штата, — гостил у Гувернера Кембла. Когда я впервые познакомилась с мистером Гувернером, он обладал всеми дарами, какие только могут пожаловать удача и природа. Цитируя слова Элиаба Кингмана, его друга на протяжении всей жизни, который много лет был старейшиной вашингтонской прессы, «он обладал даже чарующим голосом». Генерал Скотт перед моим вхождением в их семью заметил мне, что в мистере Гувернере «чего-то не хватает до величия».

История семьи моего мужа настолько известна, что распространяться о ней кажется почти излишним, но, поскольку эти мемуары носят сугубо личный характер, я могу упомянуть о ней хотя бы вскользь. Сэмюэл Л. Гувернер-старший был младшим ребенком Николаса Гувернера и его жены Эстер Кортрайт, дочери Лоуренса Кортрайта, видного нью-йоркского купца и некогда президента его Торговой палаты. Он окончил Колумбийский колледж в Нью-Йорке по классу 1817 года и женился на своей двоюродной сестре Мари Эстер Монро, младшей дочери Джеймса Монро. Свадьба эта состоялась в Восточной комнате Белого дома. Мой муж, Сэмюэл Л. Гувернер-младший, был младшим ребенком от этого союза. В газете «Нэшнл интеллидженсер» (The National Intelligencer) от 11 марта 1820 года было опубликовано следующее краткое извещение о бракосочетании:

Бракосочетание

В минувший четверг [9 марта] в сем городе преподобным м-ром [Уильямом] Хоули сочетали браком эсквайра Сэмюэла Лоренса Гувернера из Нью-Йорка и мисс Мари Эстер Монро, младшую дочь Джеймса Монро, президента Соединенных Штатов.

В течение ряда лет Сэмюэл Л. Гувернер-старший состоял личным секретарем своего тестя, президента Монро. В 1825 году он заседал в легислатуре Нью-Йорка, а с 1828 по 1836 год был почтмейстером города Нью-Йорка. Долгие годы, подобно джентльменам своего времени и круга, он страстно увлекался скаковыми лошадьми и одно время владел знаменитым конем по кличке Пост Бой (Post Boy). Он также живо интересовался театром, и отчасти благодаря его усилиям в эту страну на гастроли в нью-йоркский театр «Бауэри», совладельцем которого он являлся, приезжали многие яркие звезды. Среди прочих его совладельцев были Проспер М. Ветмор, известный литератор и регент Университета штата Нью-Йорк, и генерал Джеймс А. Гамильтон, сын Александра Гамильтона, исполнявший обязанности госсекретаря в 1829 году при Джексоне. Мистер Гувернер отличался решительно светскими вкусами и в определенный период своей жизни владел зданием де Мену на Эйч-стрит в Вашингтоне и жил в нем; в годы жизни своей первой жены он давал там блестящие приемы. Именно из этого дома его сын и мой будущий муж отправился на мексиканскую войну. Многими годами позже я слышала, как контр-адмирал Джон Дж. Алми (ВМС США) описывал некоторые из приемов, устраиваемых семьей Гувернер, и обычно завершал свои воспоминания сообщением о том, что за один вечер гости нередко выпивали шестнадцать корзин шампанского. Моя старая подруга Эмили Мейсон любила вспоминать об этих вечерах и рассказывала, что дебютировала на одном из них. Дом прекрасно подходил для приемов: в нем было четыре просторных гостиных, по две с каждой стороны длинного коридора, причем одна сторона отводилась под танцы.

Ко времени свадьбы Гувернера и Монро невесте исполнилось всего шестнадцать лет, и она была намного моложе своей единственной сестры Элизы, бывшей женой судьи Джорджа Хэя из Вирджинии, федерального прокурора этого штата и обвинителя на процессе Аарона Берра. Миссис Хей воспитывалась в Париже в знаменитом институте мадам Кампан, где была соученицей и подругой Гортензии де Богарне, впоследствии ставшей королевой Голландии и матерью Наполеона III. Преподобный доктор Уильям Хоули, венчавший мисс Монро и мистера Гувернера, был настоятелем старой церкви Святого Джона в Вашингтоне. Он являл собой джентльмена старой закваски и всегда носил кюлоты и туфли с пряжками. Во время войны 1812 года он командовал в Нью-Йорке ротой студентов-богословов, набранной для защиты города. Рассказывают, что, получив приказ отправиться на границу, он отказался подчиниться и сложал с себя полномочия; мне также доводилось слышать, будто коммодор Стивен Декейтер отказывался посещать церковь Святого Джона в период его настоятельства, заявляя, что не желает слушать человека, который отказывается выполнять приказы.

Mrs. James Monroe, née Kortright, by Benjamin West.

Original portrait owned by Mrs. Gouverneur.

На свадьбе Гувернера и Монро в Белом доме присутствовали только родственники и близкие друзья; даже члены кабинета министров приглашены не были. Доблестный генерал Т。С. Джесуп, один из героев войны 1812 года и генерал-инспектор по тыловому обеспечению армии, был шафером мистера Гувернера. Две его дочери, миссис Джеймс Блэр и миссис Огастес С. Николсон, до сих пор живут в столице и считаются видными «старожилами Вашингтона». После этой тихой свадьбы мистер и миссис Гувернер отправились в свадебное путешествие и примерно через неделю вернулись в Белый дом, где на приеме миссис Монро уступила место хозяйки, чтобы общаться с гостями, а миссис Гувернер принимала поздравления вместо нее. Коммодор Стивен Декейтер с супругой, жившие на Лафайет-сквер, устроили для невесты ее первый бал, а два дня спустя, двадцать второго марта 1820 года, Декейтер погиб на злополучной дуэли с коммодором Джеймсом Бэрроном и был доставлен домой мертвым. «Свадебные торжества, — писала миссис Уильям Уинстон Ситон, жена редактора газеты „Нэшнл интеллидженсер“ (The National Intelligencer), — получили такой удар, который исключает любые дальнейшие знаки внимания к семье президента из-за убийства Декейтера». Разосланные ранее приглашения на вечер в честь новобрачных от коммодора Дэвида Портера, отца покойного адмирала Дэвида Д. Портера (ВМС США), были немедленно отменены.

Мне так и не посчастливилось узнать мою свекровь, миссис Мари Эстер Монро Гувернер, поскольку она скончалась за несколько лет до моего замужества, но я научилась чтить ее память благодаря ее сыну, чья нежная привязанность к ней была одной из главных страстей его жизни и предопределила весь путь его карьеры. В ранней юности он был произведен в лейтенанты регулярной армии и с отличием прошел через всю мексиканскую войну в рядах 4-го артиллерийского полка. Позднее, во время затяжной болезни матери, он обратился в военное министерство с просьбой о предоставлении отпуска для посещения ее одра болезни; когда же в отпуске ему было отказано, он подал в отставку, принеся завидное положение в жертву сыновнему долгу. Много лет спустя, уже после кончины мужа, разбирая его бумаги, я обнаружила следующие строки, написанные им сразу после смерти матери:

«У человека за всю жизнь бывает лишь один истинный друг, и этот друг обычно покидает его рано. Человек вступает на жизненное поприще, но не успевает он далеко пробиться в борьбе, как этот друг падает рядом с ним; он уже никогда не найдет другого — столь нежного, столь верного, преданного до самого конца, — свою Мать!»

Миссис Гувернер отличалась некоторыми литературными склонностями и, подобно многим своим современницам, считала искусным умение изъясняться стихами по сентиментальным поводам. Одной из моих дочерей, которую она так и не увидела, принадлежит подлинник рукописи следующих строк, написанных в знак дружеского участия дочери президента Джона Тайлера ко дню ее свадьбы:

МИСС ТАЙЛЕР В ДЕНЬ ЕЕ СВАДЬБЫ.

The day, the happy day, has come

That gives you to your lover's arms;

Check not the tear or rising bloom

That springs from all those strange alarms.

To be a blest and happy wife

Is what all women wish to prove;

And may you know through all your life

The dear delights of wedded love.

'Tis not strange that you should feel

Confused in every thought and feeling;

Your bosom heave, the tear should steal

At thoughts of all the friends you're leaving.

Happy girl may your life prove,

All sunshine, joy and purest pleasure;

One long, long day of happy love,

Your husband's joy, his greatest treasure.

Be to him all that woman ought,

In joy and health and every sorrow;

Let his true pleasures be only sought

With you to-day, with you to-morrow.

Believe not that in palace walls

'Tis only there that joy you'll find;

At home with friends in your own halls

There's more content and peace of mind.

More splendor you may find 'tis true,

And glitter, show, and elevation,

But if the world of you speak true,

You prize not wealth or this high station.

Your heart's too pure, your mind too high,

To prize such empty pomp and state;

You leave such scenes without a sigh

To court the joys that on you wait.

Познакомившись с мистером и миссис Гувернер — отцом моего будущего мужа и его второй женой — в Колд-Спринг, я возобновила знакомство с ними в Вашингтоне, где они жили в старомодном доме на Нью-Йорк-авеню между Четырнадцатой и Пятнадцатой улицами. Мы часто принимали миссис Гувернер в качестве гостьи в нашем вашингтонском доме, а впоследствии я получила приглашение навестить ее в их загородном имении Нидвуд в округе Фредерик (штат Мэриленд), расположенном на участке земли, состоявшем главным образом из крупных ферм, которые некогда целиком принадлежали семейству Ли. Привожу изящное пригласительное письмо миссис Гувернер:

Дорогая мисс Кэмпбелл,

Я не могу не написать вам, чтобы напомнить о вашем обещании; время, должно быть, подошло (по крайней мере, нам всем так кажется), а пора года выдалась столь чудная, не говоря уже о клубнике, которая на этой неделе будет необыкновенно хороша. Эти причины вкупе с нашим огромным желанием увидеться с вами побудили меня заранее предупредить вас, что мы с нетерпением ждем вас и надеемся очень скоро услышать, когда именно мы сможем послать за вами к станции в Ноксвилле. Я была бы безумно рада, если бы миссис Эймс приехала вместе с вами; это доставило бы нам всем искреннюю радость, и я не думаю, что такая поездка окажется утомительной. Вы уезжаете из Вашингтона к нам на утреннем (в 6 часов) поезде, сходите на Релей-Стейшн и ждете прохода западного состава (около 8 часов), садитесь в него и прибываете в Ноксвилл в 12 часов. Так что в общей сложности дорога займет всего шесть часов, а на Релей-Стейшн вы отдыхаете больше получаса. От Ноксвилла наша карета домчит вас до «Нидвуда» менее чем за час. Если какой-нибудь джентльмен пожелает сопровождать вас, мы с мистером Г. будем счастливы его принять. Доктор Джонс, как вы знаете, собирается немного попутешествовать и говорил, что навестит нас; быть может, он приедет с вами, или же я была бы рада видеть мистера Хиббарда — словом, любой человек по вашему выбору будет желанным гостем. Передайте мистеру Хиббарду, что я читала его речь и восхищаюсь ею, как, полагаю, и все остальные. До свидания, дорогая мисс Кэмпбелл. Надеюсь, вы поможете мне уговорить миссис Эймс приехать с вами. Передайте мои самые теплые чувства миссис Кэмпбелл и вашим сестрам, к коим присоединяются моя сестра [миссис Юджин Х. Линч] и мистер Гувернер.

Искренне ваша,

М. Д. Гувернер.

Нидвуд, 22 мая 1854 года.

Я приняла приглашение, и пока я гостила у миссис Гувернер, моя сестра Маргарет навещала соседей по имению полковника Джона Ли, чья жена в девичестве носила фамилию Гарриет Кэрролл. Она была внучкой Чарльза Кэрролла из Кэрроллтона, а их дом прежде принадлежал другому их предку — губернатору Мэриленда Томасу Сим Ли. Во время визита в Нидвуд я возобновила знакомство с моим будущим мужем, завязавшееся за несколько лет до того на свадьбе мисс Фанни Монро и Дугласа Робинсона, о которой я уже упоминала ранее. Нет нужды распространяться о его внешности, которую я уже описала, однако мне, пожалуй, простительно добавить, что через год после окончания мексиканской войны он был удостоен бреветного звания за храбрость и заслуги в сражениях при Контрерас и Чурубуско. Если его общие манеры свидетельствовали о прекрасной военной выправке, то его ум был сокровищницей знаний, которые я училась ценить все больше и больше по мере того, как шли годы. Но среди всех его прекрасных качеств выше всего я ценила и почитала его безупречное чувство чести и истинную честность. Подобно матери, мистер Гувернер обладал литературным вкусом и время от времени изливал чувства в стихах. В 1852 году Оук-Хилл, величественное старинное имение Монро в Вирджинии, где прошли многие годы его юности, должен был перейти в другие руки. Он, вполне естественно, тяжело переживал продажу дома, столь тесно связанного с воспоминаниями его детства, и за несколько дней до окончательного отъезда написал следующие строки. В последующие годы ничто не могло заставить его вновь посетить Оук-Хилл.

ПРОЩАНИЕ С ОУК-ХИЛЛ, 1852 ГОД, ПРИ ОТЪЕЗДЕ ОТТУДА.

The autumn rains are falling fast,

Earth, the heavens are overcast;

The rushing winds mournful sigh,

Whispering, alas! good-bye;

To each fond remembrance farewell and forever,

Oak Hill I depart to return to thee never!

The mighty oaks beneath whose shade

In boyhood's happier hours I've played,

Bend to the mountain blast's wild sweep,

Scattering spray they seem to weep;

To each moss-grown tree farewell and forever,

Oak Hill I depart to return to thee never!

The little mound now wild o'ergrown,

On the bosom of which my tears have oft flown,

Where my mother beside her mother lies sleeping,

O'er them the rank grass, bright dew drops are weeping;

To that hallowed spot farewell and forever,

Oak Hill I depart to return to thee never!

Oh, home of my boyhood, why must I depart?

Tears I am shedding and wild throbs my heart;

Home of my manhood, oh! would I had died

And lain me to rest by my dead mother's side,

Ere my tongue could have uttered farewell and forever,

Oak Hill I depart to return to thee never!

Трогательное упоминание мистером Гувернером могил его матери и бабушки дает мне возможность рассказать о том, что в 1903 году легислатура Виргинии ассигновала сумму денег, достаточную для переноса останков миссис Монро и ее дочери, миссис Гувернер, из Оук-Хилла. Теперь они покоятся на кладбище Голливуд в Ричмонде, штат Виргиния, по обе стороны от могилы Джеймса Монро.

Дружба между мистером Гувернером и мной переросла в глубокую привязанность, и зимой, последовавшей за моим визитом в Нидвуд, мы объявили о нашей помолвке. Меня тепло приняли в семье Гувернеров, о чем свидетельствует следующее письмо:

Я больше не могу откладывать, моя дорогая Мэриэн, выражение того огромного удовлетворения, которое я испытала, когда Сэм сообщил мне о своем счастье завоевать твое сердце. Для меня величайшая радость, что именно ты из всех известных мне женщин стала избранницей его сердца. Как мало я ожидала такого исхода от того короткого визита, который ты нанесла нам прошлым летом. Сэм пребывает на седьмом небе от счастья. Недавно я получила от него очаровательное письмо, разумеется, целиком посвященное его возлюбленной. Полагаю, и у тебя есть все основания ожидать счастливой жизни, омраченной лишь в той мере, в какой всем нам приходится этого ожидать в здешнем мире. Сэм очень сердечен, полон нежности и обладает прекрасным умом, как ты знаешь, и когда вы пожелайте связать себя узами брака, у тебя не останется ни единого желания о чем-либо еще. Таковы его собственные чувства, и уверяю тебя, я полностью с ним согласна.

Мистер Гувернер чрезвычайно доволен и как написал, так и рассказал мне, с каким благородством ты повела себя с ним.

Сегодня я еду в Балтимор, чтобы встретиться с мистером Г., а возможно, отправлюсь и в Вашингтон. Если так, ты увидишь меня вскоре после моего прибытия туда. Мне так сильно хочется поговорить с моей будущей дочерью. Я принимаю самое живое участие во всем, что касается счастья Сэма, и мое сердце сейчас переполняет благодарность к тебе за то, что ты внесла столь большой вклад в это счастье.

Пожалуйста, передай мои самые сердечные приветствия твоей матери, чье радушное гостеприимство я не забыла, и девочкам. Мои искреннейшие поздравления Маргарет, которая, как пишет мне Мэри [Ли], счастлива без памяти. Эллен просит передать ее поздравления тебе и Маргарет.

Поверьте мне, искренне ваша,

М. Д. Гувернер

Нидвуд, 14 февраля.

Я выходила замуж в Вашингтоне, в старом доме на G Street, и это событие стало особенно праздничным благодаря присутствию множества друзей из других городов. Нас обвенчал преподобный доктор Смит Пайн, настоятель епископальной церкви Сент-Джонс, и я помню его нервозность, вызванную тем, что он забыл навести справки о получении разрешения на брак; но когда его заверили, что все оформлено надлежащим образом, он вновь обрел душевное равновесие. Среди тех, кто приехал из Нью-Йорка на свадьбу, были генералы Скотт; старый друг и соратник моего отца Хью Максвелл; его дочь, ныне жена контр-адмирала Джона Х. Апшера, ВМС США; а также мисс Салли Стротер с матерью. Мисс Эмили Харпер и миссис Соломон Б. Дэвис, урожденная мисс Бетти Монро, родственница моего мужа, приехали из Балтимора и, конечно же, мистер и миссис Гувернер и мисс Мэри Ли из Нидвуда также присутствовали.

Мой собственный семейный круг был небольшим, так как моя сестра, миссис Имс, и ее малолетние дети находились в Венесуэле, где ее муж служил министром США; однако я выходила замуж в присутствии моей матери, двух младших сестер, Маргарет и Шарлотты, и братьев, Джеймса и Малкольма. Единственная сестра мистера Гувернера, Элизабет, несколькими годами ранее вышедшая замуж за доктора Генри Ли Хайскелла, помощника генерального хирурга армии, в сопровождении мужа и сына, покойного Джеймса Монро Хайскелла из Балтимора, красивого и подающего надежды юноши, также находились там. Среди прочих гостей были Чарльз Самнер, Калеб Кушинг и Стивен А. Дуглас, никто из которых в то время не был женат; Питер Грейсон Вашингтон, в ту пору помощник министра финансов и родственник моего мужа; мисс Катарина Мария Райт, вскоре после этого вышедшая замуж за барона Й. К. Геверса, поверенного в делах Голландии; ее брат, Эдвард Райт из Ньюарка; Джон Г. Флойд с Лонг-Айленда; Джеймс Гатри, министр финансов, и две его дочери; Уильям Л. Марси, госсекретарь, и его жена; их дочь, мисс Корнелия Марси, впоследствии миссис Эдмунд Пендлтон; барон фон Грабов и Александр Гау из прусской миссии, причем последний в следующем году женился на моей сестре Маргарет; мистер и миссис Уильям Т. Кэрролл; лейтенант (впоследствии контр-адмирал) Джеймс С. Палмер из военно-морского флота; Джером Э. Киддер из Бостона и генерала Уильям Дж. Харди, армия США.

За несколько дней до замужества я получила следующее письмо от Эдварда Эверетта:

Boston, 23 Feb.

Дорогая мисс Кэмпбелл,

Я с огромным удовольствием получил сегодня утром приглашение от миссис Кэмпбелл и вашу любезную записку от 20-го числа. Я весьма признателен вам за то, что вы вспомнили обо мне по столь важному и радостному случаю, и спешу принести вам свои искренние поздравления.

Как был бы я рад иметь возможность принять ваше приглашение и присутствовать на вашем бракосочетании.

Однако состояние моего здоровья и дела семьи делают это невозможным. Но я непременно буду с вами духом и сердечно желаю вам счастья.

Прошу передать самые добрые пожелания моей матери и сестрам, остаюсь,

моя дорогая мисс Кэмпбелл,

Искренне ваш друг,

Эдвард Эверетт

P.S. Полагаю, день или два назад вы читали в газетах, что бедной мисс Расселл больше нет.

Упомянутая мистером Эвереттом мисс Расселл — это мисс Ида Расселл, одна из трех прекрасных и блистательных сестер, занимавших видное положение в бостонском обществе того времени.

Вскоре после свадьбы мы с мужем совершили череду визитов к его многочисленной родне. С особым удовольствием я вспоминаю прекрасное старинное имение тетки мистера Гувернера, миссис Томас Кадваладер, близ Трентона, которое несколько лет спустя было уничтожено пожаром. Гостем у Кадваладеров одновременно с нами был двоюродный брат моего мужа, преподобный Роберт Ливингстон Тиллиотсон из Нью-Йорка, который учился на священника епископальной церкви, а впоследствии принял сан католического священника.

Из Трентона мы направились в Йонкерс, штат Нью-Йорк, чтобы навестить семью Ван Кортландтов в их исторической усадьбе в тех местах. Тогда ею владели и проживали в ней родственники мистера Гувернера, доктор Эдвард Н. Бибби и его сын Огастас — последний незадолго до этого сменил фамилию с Бибби на Ван Кортландт в качестве условия для получения в наследство этого великолепного старинного имения. Доктор Бибби был женат на мисс Огасте Уайт из рода Ван Кортландтов и долгие годы являлся видным врачом в Нью-Йорке. К моменту моего визита к ним он отошел от активной медицинской практики и наслаждался безмятежной старостью в окружении детей и внуков. Генри Уорбертон Бибби, второй сын доктора, также входил в состав этого семейного очага во время нашего визита. Он так и не женился, но сохранял свои светские привычки до самой смерти несколько лет назад.

В гостиной дома Ван Кортландтов стояла великолепная пара латунных каминных решеток в виде львов, подаренных миссис Огастас Ван Кортландт матерью моего мужа в качестве свадебного подарка. Их привез Джеймс Монро по возвращении из Франции, куда он был отправлен Вашингтоном с его исторической дипломатической миссией. Образ жизни семьи Ван Кортландт завораживал меня, поскольку даже в столь поздние годы они бережно держались многих старинных семейных обычаев, унаследованных от предков. Нашим следующим визитом стал загородный дом Уильяма Кембла в Колд-Спринге, и мне показалось, будто я вернулась в старое, знакомое с детства место. Мое замужество в семью Гувернер добавило еще одно звено в цепь дружбы, связывавшую меня с членами семьи Кембл, приходившимися родственниками моему мужу. Меня принимали там все члены этой большой родни, и я с особым удовольствием вспоминаю званые обеды у Гувернера Кембла и у миссис Роберт П. Пэрротт. Мартин Ван Бюрен в то время гостил у «дяди Гува», и я была безумно рада снова встретиться с ним: его присутствие не только оживило воспоминания о детских днях при жизни моего отца в Нью-Йорке, но и значительно помогло тому, чтобы приемы, данные в мою честь в Колд-Спринге, стали необыкновенно восхитительными. Из Колд-Спринга мы доехали в усадьбу Грейндж близ Гаррисона — еще один хорошо знакомый мне по прежним временам дом, принадлежавший Фредерику Филипсу, где я возобновила знакомство со старыми друзьями, приветствовавшими меня теперь как родственницу. В этом прекрасном доме я увидела пару каминных решеток, еще более красивых, чем те, что украшали особняк Ван Кортландтов. Они достигали в высоту по меньшей мере двух футов и изображали трубачей. Исторический дом был полон старинной мебели и превосходных древних портретов, один из которых приписывался кисти Ван Дейка.

Все семейство Филипсов и Гувернеров в Гаррисоне было преданными прихожанами епископальной церкви и внесло решающий вклад в строительство прекрасного храма в Гаррисоне, названного ими в честь Святого Филиппа. В более поздние годы в этом здании молились многие видные семейства — среди прочих Фиши, Ардены, Ливингстоны, Озборны и Слоаны. Долгие годы любимым настоятелем этой церкви был преподобный доктор Чарльз Ф. Хоффман, человек огромного состояния и выдающихся ученых способностей. Он и его брат, покойный преподобный доктор Юджин А. Хоффман, декан Генеральной теологической семинарии в Нью-Йорке, посвятили свои жизни и состояния служению религии. Жителям Нью-Йорка хорошо знакома церковь Всех Святых на Уэст-Энд-авеню, построенная покойным преподобным доктором Чарльзом Ф. Хоффманом, который был ее настоятелем в течение ряда лет. Во время жизни в Гаррисоне и доктор, и миссис Хоффман были весьма желанны среди родственников моего мужа, тем более что доктор состоял в родстве с семьей по линии предков-Гувернеров. Чарльз Ф. Хоффман женился на мисс Элеоноре Луизе Вейл, дочери Дэвида М. Вейла из Нью-Брансуика, штат Нью-Джерси, которая во всех отношениях проявила себя способной и верной помощницей. Миссис Хоффман получила образование в школе мисс Ханна Хойт в Нью-Брансуике — модном учебном заведении того времени, и на состоявшемся в недавние годы съезде бывших воспитанниц о ней отозвались следующим образом: «Почти полвека назад в известной школе мисс Хойт училась Элеонора Луиза Вейл, славившаяся своими успехами в учебе и чуткостью к окружающим. Она никогда не обделяла вниманием тех, кому повезло меньше, чем ей, и всегда спешила на помощь любому, кто в ней нуждался, будь то в учебе или в более существенной форме». В более широком кругу Нью-Йорка благотворительница миссис Хоффман, жена покойного щедрого настоятеля церкви Всех Святых, лишь исполнила то обещание, которое дала в былые годы прекрасная девушка. Дочь мистера и миссис Чарльза Ф. Хоффмана, миссис Дж. Ван Вехтен Олкотт, пользуется в своем поколении такой же любовью, какой в свое время пользовалась ее мать.

Самуэл Монган Уорбертон Гувернер, младший брат Фредерика Филипса, жил в Грейндже во время моего визита. Несколько лет спустя он построил неподалеку красивый дом, названный им «Иглз-Рест», и жил там со своей сестрой, мисс Мэри Марстон Гувернер. После его смерти имение было продано покойному Луи Фицджеральду, который сделал его своим домом.

Проведя полгода в гористой местности Мериленда, недалеко от Камберленда, в имении, принадлежавшем семье моего мужа, мы с мистером Гувернером вернулись в Вашингтон и начали семейную жизнь в доме моей матери. Вскоре после того, как мы обосновались на новом месте, родилась моя старшая дочь. Вскоре за этим последовала смерть моей сестры, миссис Александр Гау, от брюшного тифа. Это, разумеется, стало страшным ударом для всех нас и особенно для меня, так как мы были ровесницами, и наши жизни шли рука об руку с самого детства. Моя мать в своем великом горе продала дом, а мы с мистером Гувернером сняли дом на Двенадцатой улице, недалеко от Эн-стрит — в районе, который тогда считался глубокой периферией. Здесь я старалась вести жизнь в строжайшем уединении, поскольку встречи с друзьями прежних лет лишь острее напоминали мне о переживаемом горе.

Между тем вся моя жизнь была посвящена маленькой девочке, которую мы назвали Мод Кэмпбелл и которая, само собой, стала неотъемлемой частью моего уединенного существования. Мистер Гувернер оставался последним представителем своего рода по мужской линии, и вся родня рассчитывала на меня в деле продолжения его фамилии. Вскоре после рождения дочери мой муж получил характерное письмо от тетки мистера Гувернера, миссис Дэвид Джонстон Верпланк, которая до замужества носила имя Луиза А. Гувернер и была одаренной женщиной, жившей в Нью-Йорке:

Четверг, 10 апреля.

Дорогой Сэм,

В ответ на твое любезное послание я спешу принести самые искренние поздравления тебе и миссис Г. В роли мужа и отца ты сполна познал всю романтику жизни, удовольствия которой, в чем я едва ли сомневаюсь, уже начали тесно переплетаться для тебя с многочисленными тревожными часами. Мудрее и лучше всего — наслаждаться всем, что посылает удача, и укреплять дух для встречи и преодоления испытаний, уготованных нам Судьбой.

Передай миссис Г., что нам необходимо заказать тот пояс, который старуха прислала императрице Евгении. У той родилось подряд семеро сыновей, и она попросила ее надеть его на счастье. Поскольку пояс был очень грязным, августейшая особа вернула его назад. Его можно достать и подвергнуть очистительному воздействию воды. Все, что я могу сказать сейчас, утешая твое разочарование — надеюсь, сын вскоре увенчает все твои радости и надежды. Ты же знаешь, от тебя зависит, останется ли фамилия Гувернер в живых. Она почти угасла, и ты — ее единственное спасение.

С сожалением слышу, что твой отец нездоров в «Барнум-отеле» [в Балтиморе]. Надеюсь, он скоро будет с нами. Мне не терпится его увидеть.

Всегда твоя друг,

Луиза Верпланк

Я также прилагаю письмо, полученное мистером Гувернером от миссис Уильям Кембл (Маргарет Чатем Сет), которое пробудило во мне множество нежных воспоминаний.

Нью-Йорк, 11 апреля.

Мне незачем говорить вам, мой дорогой друг, как были рады мы все вашему доброму воспоминанию о нас посреди ваших собственных тревог и радостей, когда вы сообщили нам первую весть о благополучном разрешении нашей дорогой Мэриэн. Передайте ей от меня самую нежную любовь и поцелуй мисс Гувернер, с которой, надеюсь, в дальнейшем познакомиться ближе.

Мистер и миссис Нурс вместе с нашим дорогим маленьким Чарли выехали вчера в Вашингтон. Вы, вероятно, увидите их раньше, чем получите это письмо. Убеждена, что Мэриэн поистине счастлива находиться рядом с матерью, обладающей всем необходимым опытом. Поэтому с моей стороны праздным было бы давать советы, однако должна сказать: держите ее в покое, пусть не слишком усердствует и не торопится показывать своего младенца поначалу — и тогда ей будет легче справляться с этим в дальнейшем. Да благословит вас всех троих Господь и да станет этот дорогой залог, вверенный вашей заботе, для вас обоих источником всяческого утешения и радости, о каких только могут желать ваши тревожные сердца. Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания и приветы миссис Кэмпбелл и ее дочери от

искренне преданной вам подруги и кузины,

М. С. Кембл

На углу Четырнадцатой и Пи-стрит, недалеко от нашего дома, находилась резиденция Элиаба Кингмана, близкого друга отца мистера Гувернера. Это место, ныне столь оживленный деловой центр, выглядело подчеркнуто сельским, и причудливый старомодный дом мистера Кингмана стоял посреди небольшого участка земли. Это было странное по архитектуре жилище, а его интерьер делалось необычайно привлекательным благодаря обилию диковинок, среди которых выделялась большая коллекция индейских древностей. После его смерти я побывала на аукционе, устроенном в старом доме, и помню, что эти редкости приобрел Бен Перли Пур, известный журналист. Несмотря на значительную разницу в возрасте, мой муж находил в обществе мистера Кингмана и его доме огромную отдушину и привязался к другу своего отца на всю оставшуюся жизнь. Дом Кингмана служил местом сбора как литературных, так и политических кругов. Уильям Х. Сьюард был одним из его частых гостей, и я как-то слышала, как он остроумно заметил, что это жилище вполне заслуживает поклонения, поскольку не похоже ни на что «ни на небе вверху, ни на земле внизу, ни в воде под землею». В течение ряда лет мистер Кингман выступал корреспондентом газеты The Baltimore Sun под псевдонимом «Ион». Его корреспонденции касались исключительно политических тем, и он был столь искусным дипломатом, что сторонники любой из партий, прочитав их, легко могли признать в авторе своего собственного защитника. Томас Ситон Донохо, о котором я упомяну чуть позже, являлся горячим другом мистера Кингмана и постоянным гостем его гостеприимного дома. Среди его стихотворений есть изящный сонет под названием

Э. КИНГМАН.

Ever will I remember with delight

Strawberry Knoll; not for the berries red,

As, ere my time, the vines were out of bed,

And gone; but many a day and many a night

Have given me argument to love it well,

Whether in Summer, 'neath its perfumed shade,

Whether by moonlight's magic wand arrayed,

Or when in Winter's lap the rose leaves fell,

For pleasant faces ever there were found,

For genial welcome ever met me there,

And thou, my friend, when thought went smiling round,

Madest her calm look, reflecting thine, more fair.