«Древний Рим и современная Америка»

Точно так же неточно утверждать, будто в противовес американскому варварству Европа пожинает плоды цивилизации; равно как несправедливо было бы сказать, что Старый Свет кончен, истощен своей окостеневающей, неизбежной рутиной. Древние общества Европы точно так же вступили в количественную фазу цивилизации. Новый демон овладел и ими. И в Европе, и в Америке народные массы жаждут более комфортного существования; государственные и частные расходы накапливаются с ошеломляющей скоростью. Таким образом, и в Старом Свете необходимо наращивать производство богатств, но это предприятие в Европе куда труднее, чем в Америке. Население Европы гораздо плотнее, чем в Новом Свете; часть ее земель истощена; огромное число политических подразделений и многоязычие чрезвычайно увеличивают трудности ведения бизнеса в больших масштабах. Традиции, переданные со времен, когда люди трудились ради медленного производства в небольших количествах вещей, сформированных по образу далекого идеала совершенства, все еще сильны среди ее народа. Европа, следовательно, имеет преимущество перед Америкой в высших проявлениях разума, но она не может не быть более робкой, инертной и ограниченной в своих экономических начинаниях. Америка и Европа могут быть признаны превосходящими друг друга или уступающими одна другой в зависимости от того, какие критерии — Качества или Количества — критик берет за основу. Если цивилизация приближается к совершенству пропорционально быстроте, с которой она производит богатства, то Америка — модель для подражания; если же, напротив, совершенство измеряется масштабом высших проявлений духа, то Европа идет впереди.

* * * * *

Загадка, таким образом, кажется разрешенной, но читатель может возразить, что разрешена она лишь ценой признания того, что мы обитаем в вечном состоянии недопонимания; что современный мир — своего рода Вавилонская башня, где люди говорят на языке, которого другие не понимают. Если эта приятная новость — единственное, что привез историк античности из своих двух путешествий в Америку, возможно, ему лучше было бы избавить себя от хлопот! Таков вполне мог бы быть вывод этого пространного рассуждения! Тем не менее неоспоримо то, что современный мир требует двух противоречащих друг другу вещей: скорости и совершенства. Мы желаем покорить землю и ее сокровища со всей возможной спешкой. Для этой цели мы создали колоссальные механизмы и открыли новые силы в природе. Это грандиозная задача, вне сомнения, но для ее выполнения мы должны отречься почти от всех художественных и моральных совершенств, которые некогда были одновременно мукой, радостью и гордостью наших предков. Воистину это мучительная необходимость, против которой бунтует наша эпоха и от которой она тщетно ищет любые возможные пути к отступлению.

Давайте снимем последний лоскут иллюзии. Упадок неизбежно будет продолжаться среди идеалов совершенства, которым поклонялись наши предки, до тех пор, пока множится население и продолжают расти требования и чаяния всех классов, равно как и все расходы — государственные и частные, — в тех масштабах и с тем импульсом, с какими они растут в данный момент. Даже если эта грозная революция немного замедлится, идеал Количества должен распространить свою империю по всей земле, мораль и красота неизбежно будут подчинены первейшим потребностям конструирования машин все возрастающей скорости и мощности, расширения обрабатываемых земель и разработки новых рудников. Искусство, подобно промышленности, сельское хозяйство, подобно литературе, будут вынуждены наращивать свое производство при непрерывном ухудшении качества, и наше тайное недовольство будет расти пропорционально увеличению наших триумфов. Будучи не в силах сами сделать выбор между Качеством и Количеством, мы никогда не узнаем, является ли великая мировая драма, на которую мы смотрим, чудесной эпохой прогресса или меланхоличной трагедией упадка.

Из этой странной ситуации есть лишь один возможный выход — метод, не имеющий прецедентов в мировой истории. Однако именно об этом методе люди и слышать не хотят. Было бы абсолютно необходимо создать движение общественного мнения посредством религиозных, политических или моральных средств, которое навязало бы миру разумный предел его желаниям. Эпохе, в которой мы живем, кажется невозможным высказать идею, выглядящую более абсурдно, чем эта. Материальное положение каждого из нас сегодня связано с этим грозным движением, которое неустанно толкает людей к увеличению производства и потребления богатств. Подумайте, какой экономический кризис разразился бы, если бы это движение замедлилось. Все системы морали, управлявшие миром вплоть до Французской революции, навязывали людям веру в то, что они становятся тем совершеннее, чем проще они живут. Когда религии и обычаев было недостаточно, чтобы научить людей устанавливать пределы своим нуждам и желаниям, тогда эти старые системы морали прибегали к законам против роскоши. В прямом контрасте с этим девятнадцатый век утверждает, что человек становится тем совершеннее, чем больше он производит и потребляет. Определения законных желаний и пороков, разумных расходов и чрезмерной роскоши до того запутаны, что в этом столетии почти невозможно отличить одно от другого.

Произошла грандиозная революция, возможно, величайшая из тех, что знает история; но если новые принципы, выдвинутые нашим веком на передний план, получат развитие вплоть до обеспечения окончательного и высшего торжества Количества, возможно ли будет избежать того, что равносильно разрушению всего здания славной цивилизации, завещанной нам веками — религиозных доктрин и принципов, на коих зиждется мораль, а также всех традиций искусств?

История знает мрачные дороги будущего лучше нас, и для нас праздное дело — желать разглядеть путь по ним; но вопреки нашему незнанию будущего у нас есть долг перед прошлым и перед самими собой, и разве не является одним из этих долгов привлечение внимания нашего поколения к возможности этой катастрофы, даже если наше поколение любит отворачиваться от нее? Очень часто во время моих путешествий по Америке я спрашивал себя, не могут ли люди с самыми разными интеллектуальными интересами найти в этом долге нечто такое, что укрепило бы их совесть в той роли, которую они должны играть в мире.

Если не считать медицину, цель которой — исцеление наших телесных недугов, науки, занимающиеся полезными для промышленности открытиями, и те искусства, что развлекают публичный люд, все остальные ветви интеллектуальной деятельности пребывают сегодня в глубокой растерянности. Найдите благочестивого священника, который в минуты уныния не задавался бы вопросом, какой прок проповедовать добродетели христианской веры в столетие, чья динамическая мощь проистекает из превознесения гордыни и раскрепощения страстей, граничащих с бредом? Какой интеллигентный историк время от времени не задается вопросом, почему он упорно продолжает пересказывать события прошлого поколению, которое больше не смотрит вперед и несется в будущее сломя голову, опустив рога, как бык? Какой философ в ходе своих трансцендентных размышлений не чувствует себя порой безнадежно заблудшим — подобно существу, упавшему на землю с другой планеты в эпоху, когда уже ничто не вызывает страстного интереса, кроме экономической реальности? Какой художник, стремящийся не просто заработать деньги, но достичь совершенства своего идеала, не проклинал тысячу раз эту безумную суматоху, посреди которой мы живем?

Время от времени, правда, случается подлинное возрождение древнего идеала: внезапно появляются люди, которые, кажется, заново начинают интересоваться прогрессом религии, будущим морали, историей прошлого, проблемами метафизики, художественными свидетельствами давно погибшей цивилизации. Однако это лишь проходящие явления, и они недостаточно долговечны, чтобы дать художникам и философам четкое осознание того, что они играют продуманную и полезную роль.

Если вся интеллектуальная деятельность сегодняшнего дня стремится стать либо прибыльной профессией, либо государственной карьерой, то лишь потому, что нынче подобные карьеры нацелены либо на приобретение денег, либо на достижение социального положения и более не находят своей цели в самих этих карьерах. И тем не менее — сколько раз, путешествуя по территории обеих Америк и глядя целыми днями на поля пшеницы и ржи либо на плантации маиса и кофе, простирающиеся до самого края одинокого горизонта, сколько раз историк античности размышлял над теми обломками мрамора, что были обработаны греками с таким совершенством и которыми мы восхищаемся в наших музеях, и размышлял над фрагментами великой римской системы юриспруденции, сохранившимися в Corpus juris! Разве грекам и римлянам не удалось достичь этого чудесного совершенства в искусствах и законах потому, что настало время, когда они пожелали прекратить расширение пределов своей империи по всей земле и сокровищам, что она содержит? Разве мы не покорили обширные пустыни нашими железными дорогами лишь потому, что оказались способны отказаться почти от всех художественных и моральных совершенств, составлявших славу древних?

В свете этой идеи историк почувствовал, что стал еще лучше понимать древнюю цивилизацию и нашу собственную и что его взоры способны глубже проникать в теневые глубины человеческой судьбы. Цивилизация, которая преследует свое стремление к совершенству за определенным пределом, в конце концов истощает свою энергию в погоне за целью одновременно слишком узкой и невозможной для достижения. С другой стороны, цивилизация, позволяющая опьянить себя безумием чистого размера, скорости, количества, обречена закончить новым типом грубого и свирепого варварства. Но точка, в которой эти две противоборствующие силы жизни находят наиболее совершенное равновесие, непрерывно меняется от эпохи к эпохе; и любая эпоха приближается к этой точке в большей или меньшей степени в зависимости от степени активности двух борющихся в ней сил. Художник, священник, историк, философ в минуты уныния, когда они чувствуют себя атакованными искушением думать лишь о карьере или деньгах, могут почерпнуть новые силы в мысли о том, что каждый из них работает по-своему над сохранением идеала совершенства в человеческих душах — будь то совершенство искусства или морали, интеллекта или духа. Пусть они помнят, что этот идеал, сколь бы ограниченным он ни казался, служит дамбой, предохраняющей нашу цивилизацию от поглощения сокрушительным потоком богатств и от погружения в оргию скотства. Эта задача столь велика и столь благородна, что те, кто борется за нее, поистине должны чувствовать, что живут не напрасно.

Часть IV. Политика и правосудие в Древнем Риме

I. СУД НАД ВЕРРЕСОМ

В первые дни 70 года до н. э. в Рим прибыла делегация из городов Сицилии и запросила встречи с молодым сенатором, уже прославленным своим красноречием, по имени Марк Туллий Цицерон. Какова же могла быть цель визита сицилийцев в Рим и в скромный дом молодого сенатора, чья строгая честность и скромные средства делали невозможным прием посетителей в роскошном палаццо? Правосудие было целью их визита. В течение трех лет, с 75 по 73 год до н. э., Сицилией управлял молодой пропретор, отпрыск славного рода, имевший влиятельных друзей среди правящей партии: Гай Корнелий Веррес. Дерзкий, опрометчивый, алчный, любящий искусство и его творения, а также радости жизни, ободренный быстрою и счастливой карьерой, молодой пропретор определенно сильно злоупотреблял своей властью в провинциях и слишком охотно обращался к коррупционным понятиям того времени ради накопления огромного состояния всеми средствами, дозволенными и недозволенными, какими пропретор мог пользоваться и злоупотреблять, хотя тем самым он задел интересы и чувствительность других людей и нажил великое множество врагов. Таков единственный вывод, который можно сделать из того факта, что после его отъезда города, при всей их привычке к наглым и властным наместникам, в данном случае решили выдвинуть обвинение и прибегли к помощи молодого сенатора, который пятью годами ранее был квестором в Сицилии и оставил по себе на острове большую репутацию образованности, великодушия и честности. Покидая остров, этот молодой сенатор сам сказал сицилийцам в речи, произнесенной в Лилибее: «Если в какое-то время я понадоблюсь вам, придите и позовите меня».

Сицилийцы помнили это обещание. Законы Древнего Рима позволяли любому гражданину привлекать в суд любого другого гражданина, заподозренного им в нарушении законов. Вызовет ли Цицерон Верреса в суд от имени Сицилии? Предложение сицилийских городов было доказательством замечательного доверия, но в то же время оно было опасной честью. Веррес был богатым человеком; он был могущественен и имел бесчисленное множество помощников и сторонников среди правящей партии. Еще большим подспорьем для Верреса, нежели дружба влиятельных лиц, являлось чувство общности интересов внутри господствующей фракции. Эта фракция была фракцией Суллы, то есть более консервативной частью нобилитета, которая после страшной гражданской войны против демократической партии сумела захватить бразды правления Республикой. Она представляла собой фракцию, состоящую из весьма разнородных элементов. Она включала немало почтенных и честных людей, которые естественным образом желали, чтобы провинции управлялись гуманно и честно. Но сколь ни велико было стремление к хорошему управлению Империей, еще сильнее было желание сохранить наряду с навязанной Суллой Империи конституцией переданную им власть. В этот момент противоположная партия была побеждена, но не уничтожена, и ее выжившие члены беспокойно выискивали любую возможность навредить господствующей фракции всеми средствами, предоставляемыми конституцией, среди коих одним из опаснейших было как раз инициирование скандальных обвинений против видных лиц. Следовательно, судебные процессы и скандалы, призванные дискредитировать государство, со времен Суллы встречались господствующей партией с большим неодобрением; даже ее почтенные члены, сталкиваясь с выбором между вредом, который один из таких процессов наносил партии и авторитету государства, и ущербом для правосудия в результате ухода могущественного преступника от наказания, почти всегда предпочитали второе.

По сути, на протяжении прошлых лет господствующая партия изо всех сил старалась предотвратить эти процессы, тем самым поощряя менее честных наместников злоупотреблять своей властью. Результатом стало зарождение в общественном сознании чувства тревоги, недовольства и раздражения, которое рассказы о жестокости и насилии наместников, часто преувеличенные, лишь усиливали. И никем в тот момент эта тревога не ощущалась острее, чем Цицероном. Цицерон принадлежал к семейству всаднического сословия — среднего класса, как мы бы выразились, — из Арпина. Он был homo novus, «человеком новой закваски», если использовать современное выражение, поскольку стал первым в своей семье членом Сената. Он не был очень богат и, хотя являлся человеком умным и энергичным, несколько страдал недостатком мужества. Следовательно, он не был тем человеком, который осмелился бы на открытый вызов гневу правящей касты или на лобовую атаку на ее интересы; напротив, эти яростные и страшные обвинения были столь противны его природе, что доселе он никогда не заставлял себя брать на себя роль обвинителя ни в одном процессе. Он всегда предпочитал более гуманную роль защитника. Тем не менее он был честным человеком, не испытывающим особой симпатии — подобно всему всадническому сословию — к созданным Суллой фракции и правительству; и он прекрасно осознавал обязательство, возложенное на него обещанием, столь торжественно данным сицилийцам. К тому же он был молод — ему было всего тридцать шесть лет — и оставался фигурой второстепенного значения. Дело огромного общественного интереса, о котором говорила вся Италия и в котором он был бы народным протагонистом, могло сослужить великую службу его возвышенным и законным амбициям. Вдобавок события в последнее время развивались стремительно — к ущербу для правящей партии, обвиняемой со всех сторон в беззакониях и коррупции. Консулами на тот год были Помпей и Красс, которые, хоть и являлись членами сулланской партии, выдвинулись в качестве кандидатов с демократической программой, пообещав ни много ни мало возвращение народным трибунам тех полномочий, которых Сулла их лишил. В воздухе витало ощущение, казалось бы, обещавшее, что хотя бы единожды мерзости наместника могут получить заслуженное наказание со стороны возмущенного общественного мнения.

Молодой адвокат осознал, что настал решающий момент его жизни. Он согласился предать Верреса суду. Но какое преступление или какие преступления должен был он вменить ему в вину? Здесь всплывает первая странная черта в истории этого странного дела. Бюджет обвинений, взаимных претензий и обличений против Верреса, переданный сицилийцами Цицерону, содержал более чем достаточное количество преступлений самого разного рода, причем некоторые из них носили фактически тяжкий характер. Например, Веррес обвинялся в том, что приказал казнить римских граждан, что являлось уголовным преступлением. Но что сделал Цицерон? Он тщательно выделил наименее тяжкое обвинение и убедил сицилийцев подать иск de pecuniis repetundis — то есть потребовать, чтобы Веррес был приговорен к выплате ста миллионов прецци (двадцати пяти миллионов франков) в качестве штрафа за взимание несанкционированных налогов. Как объяснить эту снисходительность? Цицерон в своих речах против Верреса клеймит его как монстра и зверя. Он обрушивает самые страшные инвективы на его злодеяния. Однако нет нужды воспринимать его пламенные периоды слишком буквально. Даже Цицерон не мог забыть, обвиняя Верреса, что он сам и человек, которого он обвинял, принадлежали к одному классу и являлись членами той же аристократии, которая контролировала огромную Римскую империю. Сколь ни было сильно негодование, вызванное злодеяниями Верреса, даже самая строгая часть аристократии не одобрила бы слишком неумолимую линию атаки или такую, которая подвергала бы обвиняемого слишком серьезной опасности. Личная ненависть была менее мощным фактором, нежели чувство касты и интерес каждого человека в обеспечении смягчения строгости законов в пользу своих собратьев в преддверии подобной же привилегии для себя в случае возникновения необходимости. Поэтому Цицерон поступил мудро в интересах своих клиентов, когда выбрал то обвинение, которое сулило наименьшую опасность для подсудимого; ибо он знал, что в противном случае последнему будет легче избежать осуждения.

Слабость нападения, однако, как это всегда бывает, придала смелости обвиняемому. Веррес ни на секунду не сомневался в необходимости перевести свое дело в политическую плоскость. Он прибегнул к помощи всех наиболее влиятельных членов своей партии. Он умолял К. Гортензия, бывшего величайшим оратором и умнейшим адвокатом того дня, защищать его. Всеми возможными способами он пытался заручиться поддержкой партийных интересов и классового самосознания. Он представлял обвинение махинацией демократической партии, оппозиции, направленной на то, чтобы набросить тень на партию, возвращенную к власти Суллой. Он, Веррес, являлся жертвой, в чьем лице надеялись нанести удар по всей консервативной аристократии и по делу всей жизни Суллы! Подобный взгляд на вещи казался в ту пору вполне убедительным, так что Веррес, начиная борьбу, обнаружил себя поддерживаемым влиятельными друзьями.

Его первый шаг имел целью устранение Цицерона с роли обвинителя. Римское право, хотя и разрешало любому человеку выступать обвинителем гражданина, нарушившего законы, не позволяло неограниченному числу людей вставать и обвинять отдельного индивида. Ибо в таком случае закон работал бы угнетающе, жестоко и бессовестно. Обвинение должно было подаваться одним лицом; и если несколько лиц просили о разрешении обвинять индивида, обязанностью властей было выбрать одного из них в качестве обвинителя. Веррес соответственно попытался найти соперника для Цицерона. Некий Квинт Цецилий Нигер, римский гражданин, но сицилийского происхождения и иудей по религии, бывший квестором Верреса в Сицилии, предстал перед претором, заявляя о своем желании предать Верреса суду и требуя преимущества перед Цицероном под предлогом того, что он был оскорблен Верресом в Сицилии. На самом деле между ними произошла бурная ссора из-за некой Агонис, вольноотпущенницы храма Венеры в Эриксе, которая занималась профессией, оставленной в древнем мире за рабынями храмов Венеры.

Таким образом, потребовался предварительный процесс для решения того, кому быть обвинителем — Цецилию или Цицерону, и этот процесс состоялся в первые месяцы 70 года. Цицерон произнес сильную речь, в которой отчетливо намекнул, что Цецилий разыгрывает спектакль с молчаливого согласия Верреса; что последний, если его выберут обвинителем, проведет процесс так, чтобы наилучшим образом обеспечить оправдание Верреса. Он добавил более точно, что дело имеет важнейшее политическое значение, поскольку оно непременно должно окончательно доказать провинциям, существует ли правосудие в Риме или нет; могут ли подданные Рима рассчитывать на беспристрастную защиту своих прав в судах Республики или же — как со всех сторон твердили враги Рима и недруги господствующей партии — аристократия представляет собой не что иное, как коррумпированное и хищное сообщество, не знающее жалости к жертвам, которых оно истязает.

Цицерон преуспел в этой первой схватке. Он добился признания судом в качестве обвинителя Верреса и получил сто десять дней на поездку в Сицилию для сбора доказательств своего обвинения. Он отправился в путь немедленно.

В Риме борьба между партией денежного мешка и демократической оппозицией, поощряемой поддержкой двух всемогущих консулов, бушевала вовсю. Помпей и Красс побудили Сенат вернуть трибунам их древние полномочия. Они восстановили цензуру и посредством двух новоизбранных цензоров изгнали из Сената многих наиболее презренных сторонников Суллы. Марк Аврелий Котта предложил реформу судов, которая почти полностью вывела бы последних из-под влияния господствующей партии.

Естественно, эти обсуждения, законы и предложения служили лишь усилению общего возбуждения; и этим возбуждением воспользовался Веррес, чтобы еще сильнее связать собственную причину с делом правящей партии. Он предоставил в распоряжение партии богатства, честно или нечестно заработанные им в своей провинции, а также свое влияние и свою личность. Партия со своей стороны выбрала кандидатами в консулы К. Гортензия, его защитника, и Квинта Метелла, бывшего большим другом Верреса; в преторы — Марка Метелла, брата Квинта и не в меньшей степени друга Верреса, чем Квинт. Они изо всех сил противодействовали закону, предложенному Коттой, который преобразовал бы суды самым неблагоприятным для интересов Верреса образом. Демократическая партия в свою очередь взяла дело сицилийцев под свою защиту — вплоть до избрания Цицерона, их прославленного адвоката, кандидатом в эдилы.

Таким образом, выборы 70 года обещали быть тесно связанными с судом над Верресом. Казалось, они станут средством, с помощью которого обе партии попытаются повлиять на общественное мнение в пользу обвинения или защиты. К сожалению, когда Цицерон после примерно двухмесячного отсутствия вернулся в Рим из Сицилии с богатейшим материалом в виде документов и доказательств, он обнаружил положение народной партии, а следовательно, и свое дело против Верреса — ибо судьба последнего была завязана на судьбу партии, — серьезно скомпрометированным разрывом, возникшим между двумя консулами. Помпей и Красс не питали друг к другу теплых чувств. Каждый ревнул к другому. Возглавив демократическую партию, они руководствовались амбициями и политическими расчетами. Но оба они были слишком богаты и имели слишком много связей и дружеских отношений среди господствующей партии, выходцами из которой являлись оба, чтобы вложить много рвения и искренности в служение оппозиции. В итоге каждый стал нападать на другого; и эти нападения после нескольких месяцев активности парализовали демократическую партию и вернули смелость и уверенность консервативной партии, которая теперь была полна решимости сорвать закон о судебной реформе и добиться оправдания Верреса — двух триумфов, к которым она стремилась.

Когда Цицерон вернулся, выборы были неизбежны, и из-за этой неизбежности все находились в состоянии озабоченности и неопределенности. Ни одной из партий было бы неблагоразумно идти на риск судебного процесса до выборов. Поэтому процесс отложили без каких-либо трудностей или возражений. Стоял июнь, а в грядущем июле, как обычно, должны были состояться выборы. Выборы консулов и преторов стали великим триумфом Верреса. Квинт Гортензий и Квинт Метелл были избраны консулами; Марк Метелл был избран претором. Веррес победил по всем фронтам! Вечером того дня, когда были избраны консулы, возле арки Фабия несколько представителей аристократии публично поздравили Верреса с результатом; и один из них, Гай Курион, прямым текстом сказал ему, что «комиции его оправдали». Цицерон, естественно, был сильно расстроен, но духа не падал. Он на время прекратил работу над своим делом и целиком посвятил себя собственной предвыборной кампании на должность эдила. Демократическая партия осознала, что после их неудач на выборах консулов и преторов новый провал в виде неизбрания Цицерона серьезно скомпрометирует их шансы в судебном преследовании Верреса. По правде говоря, Веррес и его друзья работали как одержимые против Цицерона, используя против него все ресурсы денег, интриг и клеветы. Это были дни тревог и суматохи для Цицерона — дни борьбы, но благодаря энергичной поддержке Помпея на сей раз Цицерон был избран.

Когда выборы закончились, внимание снова переключилось на судебный процесс, начало которого было назначено на 5 августа; и обе партии начали точить оружие для решающего исхода. Судебный процесс в Риме состоял из двух фаз: на начальном этапе первыми слово брал обвинитель, излагая суть дела, а ответчик отвечал; также заслушивались свидетели. Затем следовал перерыв в заседании, после чего обвинитель снова выступал с речью, а ответчик вновь отвечал. Затем присяжные — поскольку суд состоял из коллегии присяжных, выбранных по жребию из числа сенаторов и возглавляемых претором, — выносили свой вердикт. Те, кто выступал за оправдание, писали букву А (absolvo) на восковой табличке, те, кто выступал за обвинение, писали С (condemno). Цицерон намеревался максимально сократить свое вступительное слово, а затем представить большое количество свидетелей, которых он привез из Сицилии и собрал в Риме, чтобы составить полную историю всей политической жизни и деятельности Верреса. Обвинение против Верреса заключалось в том, что он вымогал у провинциалов сорок миллионов сестерциев. Но Цицерону было недостаточно доказать лишь этот пункт. Он хотел показать, что Веррес был виновен в бесчисленных низостях, которые народная молва приписывала ему, начиная с момента его первого вступления в должность квестора; короче говоря, восстановить с помощью свидетелей и документальных доказательств всю его общественную и частную жизнь. Чтобы усилить впечатление от своего дела, он намеревался вызывать свидетелей группами, соответствующими различным обвинениям, и выводить одну группу за другой, предваряя выступление каждой группы короткой пояснительной речью так, чтобы каждый раз привлекать внимание общественности к определенному и точному эпизоду из карьеры Верреса.

Этот метод ведения судебного преследования может показаться нам варварским и бесчеловечным. Мы сочли бы вопиющим, если бы даже против величайшего злодея обвинение инициировало расследование всей его жизни с целью наказать его и осудить за единичное правонарушение. Мы бы не ожидали, что против подобных методов кто-либо, каким бы невиновным он ни был, сможет защитить себя. И тем не менее — до чего же сильно меняются в мире чувства и представления! — Веррес и большинство его друзей надеялись найти свою лучшую линию защиты именно в этом неумолимом преследовании. Всеобъемлющее обвинение, какое намеревался предъявить Цицерон, могло, правду сказать, сокрушить человека; но оно требовало много времени, долгих и долгих дней обсуждения. Между тем время было тем союзником, на которого Веррес и его друзья рассчитывали с наибольшей уверенностью. Суд начался 5 августа; с 16 по 31 августа были назначены даты празднования игр, которые Помпей обещал в течение многих лет в память о своих победах над Серторием. В этот промежуток времени судебный процесс должен был быть приостановлен. Дальнейшие приостановки потребовались бы с 4 по 19 сентября из-за римских игр; с 26 октября по 4 ноября — из-за игр Победы; с 4 по 17 ноября — из-за плебейских игр. Благодаря такому изобилию игр появлялась перспектива, особенно если принять во внимание желание Цицерона расширить обвинение, что судебное разбирательство будет чрезмерно затянуто. Другие предлоги для отсрочки, конечно же, не заставили бы себя ждать. Тем временем общественный интерес угас бы; и если бы удалось дотянуть до нового года, председательство в суде перешло бы к новому претору Марку Метеллу, который был близким другом Верреса. При его попустительстве было бы легко найти способ завершить судебное преследование удобным оправдательным приговором. Фактически Гортензий посоветовал Верресу позволить Цицерону вызывать столько свидетелей, сколько он пожелает, и позволить им говорить свободно, не возражая им и не ввязываясь с ними в дискуссию, а слушая их в суровом и презрительном молчании.

Сомнительным и решающим пунктом этой великой борьбы было следующее: удастся ли Цицерону сильнее растрогать общественность своими настойчивыми и неотступными обвинениями, или же Верресу и его друзьям — утомить эту общественность своим пассивным сопротивлением. Наконец, 5 августа начался суд, подготовка к которому заняла столько месяцев. Общественные ожидания и любопытство были огромны. Борьба и интриги партий к тому времени превратили судебный процесс в политическое событие. Демократическая оппозиция хотела осуждения Верреса, чтобы нанести унижение правящей партии и получить возможность обвинить ее в пособничестве грабежу провинций. Консервативная партия желала оправдания Верреса, чтобы иметь возможность утверждать, что эти обвинения в дурном управлении, как и многие другие, выдвигавшиеся ранее против других наместников, были клеветой, состряпанной демократической партией, причем вредоносной клеветой, поскольку она ставила под угрозу престиж империи среди ее подданных. Рим в эти недели был полон италийцев с севера и юга, приехавших на выборы, игры и новую цензовую оценку; оттого судебный процесс приобрел еще больший общий интерес и значение. В дни ожидания начала Помпеевых игр этот великий процесс, в котором Гортензию и Цицерону, консервативной аристократии и народной партии предстояло сойтись друг с другом, обещал стать интересным способом скоротать время для всех тех приезжих, у которых не было дел. В Древнем Риме, как и во всех уголках мира в наши дни, суды были бесплатным зрелищем, приходящимся весьма по вкусу публике. Таким образом, тем утром 5 августа огромная толпа заполнила форум вокруг скамей, на которых предстояло занять свои места судьям, обвинению, подсудимому и его сторонникам.

Веррес продемонстрировал гордую и решительную осанку и появился в окружении толпы влиятельных друзей. Цицерон взял слово первым и произнес короткую речь, в которой не сослался ни на один из фактов, подтвердить которые должны были его свидетели, заявив, что позволит им говорить самим. Он предпочел высказаться в общем плане о политическом и моральном значении судебного процесса. Он сказал, что провинции, более того, вся империя с тревогой следят за разбирательством, которое покажет, есть ли в Риме судьи и хоть какая-то надежда на правосудие. Он завершил речь ловкой отсылкой к витавшим в воздухе подозрениям в коррупции и к хвастовству, которое, как предполагалось, позволял себе Веррес, заявляя о своей способности с помощью денег безнаказанно глумиться над любым судом. Отвечать на речь Цицерона предстояло Гортензию; однако он пожаловался, что она была настолько неопределенной и общей, что в ней не содержалось ни единого пункта, за который он мог бы уцепиться и который мог бы разгромить.

Затем началась долгая процессия свидетелей, и надо сказать, свирепых и ядовитых же были это люди с ужасными историями для ушей судей и публики! Чтобы добиться осуждения Верреса и назначения ему штрафа в сто миллионов сестерциев по закону о вымогательстве (lex de pecuniis repetundis), Цицерон представил свидетелей, которые обвиняли его во всех мыслимых преступлениях: в совершении актов святотатства, в разделении доходов с пиратами, которых он должен был преследовать и уничтожать, в совершении бесчисленных хищений и должностных преступлений, а также в том, что он приговаривал к смерти римских граждан! Чтобы доказать эти обвинения, Цицерон откопал сотен свидетелей из каждого слоя общества, обоих полов и всех возрастов, которые, тщательно подготовленные и натасканные заранее, поднимались на свидетельское место, чтобы внести свою лепту в яростные нападки на Верреса. Трудно судить, какая доля этих страстных и бурных рассказов была правдой, а какая — чистой вымышленной выдумкой, поскольку у нас нет никаких документальных свидетельств, касающихся этого суда, кроме обвинительных речей. К тому же Веррес, как мы уже говорили, не воспользовался правом перекрестного допроса, которое предоставлял ему закон. Он позволил лавине обвинений катиться вниз по склону без всякого сопротивления и обрушиться в долину в надежде, что она остановится сама собой. Тем не менее, весьма вероятно, что показания содержали немалое количество преувеличений. Один мой сицилийский друг, выдающийся политик и человек, обладающий глубоким знанием своего родного острова, постоянно напоминает мне, что даже в настоящее время сицилийцы вкладывают столько страсти в свои политические распри, что требуется величайшая осмотрительность при просеивании обвинений, бросаемых одной стороной против другой, когда в дело вступают соперничество и партийная вражда. «Только представьте себе, — говорит он, — каково было в древние времена». К тому же любой, кто читает речи Цицерона, не может отделаться от ощущения, время от времени возникающего у него, что перечень злодеяний, которые он перечисляет, поистине слишком долог даже для величайшего злодея из всех, когда-либо живших на свете.

Хотя мы сегодня можем выносить бесстрастное суждение о событиях двадцативековой давности, их современники, вовлеченные в водоворот необузданных страстей, были не способны на такую отрешенность. В этот момент возникло явление, которого не предвидел ни Цицерон, ни Гортензий, ни Веррес. Общественное мнение, которое долгое время роптало на злоупотребления олигархического правления и было готово слепо верить любым обвинениям, измышляемым утонченной пропагандой демократической оппозиции, породило одно из тех грозных и неожиданных движений, перед которыми бессильна любая человеческая сила. День за днем, по мере того как свидетельские показания распространялись с форума по городу, переваривались, приукрашивались, преувеличивались из уст в уста (в те дни разговор выполнял функцию газет, обладая теми же дефектами, неточностями и преувеличениями, что и последние), неукротимая волна возмущения против Верреса прокатилась по Риму. Никто не стал беспристрастно просеивать показания или с помощью тонкого анализа отделять правду от легенд. Чем весомее и страшнее были обвинения против Верреса, тем охотнее им верили. С каждым новым днем росло общественное возмущение и бешенство, равно как и толпа, заполнявшая форум. В тот день, когда один свидетель показал, что Веррес приговорил к смерти римского гражданина, который напрасно кричал: «Civis Romanus sum», среди публики поднялся такой галдеж и переполох, что претор был вынужден в спешном порядке закрыть заседание из опасения какого-нибудь великого бедствия, если процесс продолжится. Пять, шесть, семь, даже десять дней Веррес и его защитники противостояли шторму, надеясь, что ветер переменится, что после того, как первый всплеск страсти иссякнет, общественное мнение повернет назад, обретет самообладание и вернется в состояние спокойствия, благотворно влияющего на рассуждение и обсуждение. Каждое утро являло неумолимую фигуру Цицерона во главе новой горстки свидетелей, которые приходили вновь разжигать общественное гневно-праведное возмущение разоблачением новых преступлений и гнусностей, реальных или мнимых.

Когда после четырнадцати дней обсуждений первая фаза процесса подошла к концу и последовал перерыв в судебном разбирательстве в ожидании второй фазы, Веррес, его защитники и его друзья были вынуждены созвать военный совет. Ситуация была отчаянной. Надежда утомить общественное мнение затягиванием процесса оказалась тщетной иллюзией. Больше не оставалось места для надежды на то, что суд может оправдать Верреса. Даже если бы каждый из судей был убежден в абсолютной и полной невиновности Верреса, они не осмелились бы оправдать его перед лицом возбужденного состояния общественного мнения из опасения быть заподозренными в коррупции. Рим, Италия, империя в один голос заявили бы, что судьи отпустили Верреса на свободу, потому что были подкуплены золотом, которое он в таких количествах вымогал у сицилийцев. Публика требовала свою жертву. К тому же, даже если предположить, что у судей хватило бы немыслимого мужества оправдать Верреса, его политическая карьера после такого скандала была окончена. Какой же был смысл упорствовать в борьбе, когда битва была уже безвозвратно проиграна? Лучше всего было сдаться. Верресу было лучше больше не показываться на суде и отправиться в добровольное изгнание. В таком случае он наверняка отделался бы гораздо меньшим штрафом и сохранил бы свое состояние от обломков своих политических успехов.

Веррес склонил голову перед судьбой, которая избрала его стать в глазах Италии и империи жертвой, принесенной в искупление прегрешений и бесчинств, совершенных всеми римскими наместниками со времен реставрации Суллы. Когда суд возобновился для второй и решающей фазы, он не явился. Он уже отправился в изгнание. Радость судей от того, что, объявив себя виновным, он избавил их от неприятной и ответственной задачи делать это самим, была столь велика, что они назначили ему самое легкое наказание. Они приговорили его выплатить не сто миллионов, как требовали сицилийцы, а всего три миллиона сестерциев. Штраф в три миллиона сестерциев стал судебным одобрением процесса, в ходе которого член римской аристократии был обвинен толпой свидетелей в величайших зверствах и бесчинствах, некоторые из которых, будь они правдой, были бы достаточны, чтобы отправить его на эшафот.

Когда мы читаем яростные речи, которые Цицерон написал после суда и которые он произнес бы, если бы процесс продолжился во второй фазе, чтобы подвести итог и вынести мораль из тех ужасных показаний, что были даны против Верреса; когда мы сравниваем эти речи и сформулированные, аннотированные и сведенные в таблицы в них обвинения с мягким и легким назначенным наказанием, мы на первый взгляд можем испытать лишь удивление. Историк задается вопросом, не был ли весь этот судебный процесс — безусловно, один из самых знаменитых в мировой истории — неким подобием комедии, разыгранной мастеровитыми актерами на благо невежественной и простодушной публике. Однако такое суждение было бы слишком суровым. Цицерон был честным и порядочным человеком и защищал дело своих сицилийских клиентов искренне и преданно. Нет, этот процесс был не просто судебным эпизодом. Это была политическая драма, и, как все политические драмы, она была обросла явлениями, которые до определенной степени скрывают ее подлинную природу и суть от глаз потомства, точно так же как они скрывали их от современников. Не следует забывать, что все действующие лица этого процесса — обвиняемый, обвинитель, адвокат защиты и судьи — принадлежали к одной и той же аристократии. В определенный момент эта аристократия оказалась вынуждена в силу междоусобных распрей и сложной политической ситуации принести в жертву в ходе судебного процесса одного из своих членов, чтобы удовлетворить общественное мнение, Италию и империю; чтобы доказать, что неправда, будто бы целая партия вовсю шепталась по Риму о том, что римским наместникам, если они принадлежат к консервативной аристократии, позволено делать в провинциях все, что им вздумается, а их подданные брошены беззащитными на произвол их капризов и жадности. Но тот конкретный член аристократии, которого сочли необходимым принести в жертву, — независимо от того, был ли он столь великим злодеем, как утверждали его враги, или нет, — имел друзей, покровителей и сторонников, чье влияние в рядах правящей партии было достаточно велико, чтобы не допустить нанесения по нему слишком безжалостного удара.

Сам Цицерон, который внешне нападает на Верреса с такой яростью, на самом деле старается причинить ему как можно меньше вреда. На каждом этапе своих комментариев к серьезным свидетельским показаниям он говорит, что если Веррес не будет осужден по закону о вымогательстве (lex de pecuniis repetundis), он обвинит его в еще более тяжком преступлении, как бы пытаясь убедить его в том, что обвинение проявило к нему максимум возможного внимания. Короче говоря, суд и осуждение Верреса были двойным удовлетворением, которое римская аристократия была вынуждена предложить общественному мнению Италии и провинций; но, предлагая его, она изо всех сил старалась смягчить удар для предназначавшейся в жертву фигуры. В самом деле, Веррес, хотя и был вынужден отказаться от любых политических амбиций, смог спокойно жить жизнью гранда в Италии. И именно это он в конце концов и сделал, посвятив себя главным образом коллекционированию произведений искусства, к которым испытывал такую страсть. После судебного процесса о нем больше не упоминается в римской истории. Он исчезает; и после 70 года его имя вновь появляется лишь спустя более чем двадцать семь лет в качестве одной из жертв знаменитых проскрипций, организованных в 43 и 42 годах Антонием, Лепидом и Октавианом: тех самых проскрипций, в которых погиб Цицерон, его обвинитель. Поскольку на протяжении истекших двадцати семи лет Веррес был лишь скромным зрителем политической борьбы Рима, очевидно, что он был внесен в списки приговоренных к изгнанию и смерти лишь потому, что его богатство возбуждало алчность триумвиров.

Этот знаменитый процесс, оборвав политическую карьеру Верреса, вознес Цицерона на вершины успеха. Суд над Верресом превратил Цицерона, бывшего до того времени подающим надежды юношей, в одну из виднейших политических фигур Рима. Консервативная аристократия признала в нем оратора, чье красноречие могло быть грозным. Демократическая партия была благодарна ему за то унижение, которое он нанес правящей партии. Италия и провинции приветствовали в нем честного сенатора, бескорыстного адвоката, бесстрашного защитника попранного правосудия, человека, который публично заявил — с немалым риском для себя самого, — что Рим обязан своей честью справедливо и прямо управлять той необъятной империей, госпожой над которой его сделала судьба. Безусловно, Цицерон заслуживал такого восхищения, даже если его нападки на Верреса были не столь ожесточенными, как предполагала публика.

Суд над Верресом — первая великая страница в истории Цицерона. Однако кто мог предсказать ему в 70 году, что история напишет имя Верреса рядом с его собственным еще раз, но уже на последней странице — странице трагической и славной гибели? Как жизнь изобилует странными совпадениями! Этим двум людям, столкнувшимся друг с другом в одном из самых знаменитых юридических поединков в истории, разошедшимся лицом к столь различным судьбам — победителю навстречу славе и власти, побежденному навстречу безвестности и уединению, — суждено было встретиться вновь в жизни, в самый последний час, на краю одной и той же бездны.

II. СУД НАД КЛОДИЕМ

В декабре 62 года до н. э. в Риме по обыкновению праздновался праздник Благой Богини (Bona Dea). Эта богиня была одним из самых странных божеств Рима. Она олицетворяла плодородие; и целью декабрьских церемоний было побудить богиню даровать изобилие источников плодородия, которые питают жизнь и процветание нации, дабы они струились обильно в течение всего года. На празднества допускались исключительно женщины; они должны были проходить ночью в доме консула или претора. Жена претора или консула председательствовала; знатные дамы аристократии принимали в них участие, но хозяин дома вместе со всеми рабами-мужчинами был обязан удалиться. Вроде бы существовало всеобщее поверье, что человек, осмелившийся принять участие в таинствах Благой Богини, будет немедленно ослеплен.

В тот конкретный год церемонии происходили в доме Юлия Цезаря, который в то время был претором, под председательством его жены Помпеи и его матери Аврелии. Цезарь покинул дом, который был украшен в соответствии с требованиями обряда. Все дамы из аристократии собрались там, и таинственные церемонии продолжались всю ночь напролет, как обычно, когда в одной из комнат рабыня матери Цезаря столкнулась с музыкантшей, которая, казалось, заблудилась в огромном доме и не знала, что ей делать и куда идти. Рабыня спросила незнакомку, кого или что она ищет. Музыкантша не ответила. Рабыня, чьи подозрения были возбуждены молчанием другой, продолжила расспросы. Музыкантша в конце концов была вынуждена сказать, что ищет одну из рабынь Помпеи по имени Абра. Но рабыня Аврелии была потрясена, услышав голос музыкантши. Это был голос мужчины! Тотчас же с громкими криками она подняла тревогу. Мужчина, мужчина, переодетый в женское платье, присутствовал на священных обрядах Благой Богини! Музыкантша бросилась бежать. Мать Цезаря, женщина властная и энергичная, прервала церемонии, немедленно приказала запереть все двери и в сопровождении всех матронок тщательно обыскала дом сверху донизу. Наконец музыкантша была обнаружена спрятавшейся в комнате Абры; и несколько присутствовавших дам сочли, что узнали в ней молодого римского патриция, известного в Риме своим чистокровным происхождением и расточительностью: Публия Клодия. Он был изгнан из дома, и собрание распалось.

На следующий день весь Рим знал, что Публий Клодий осмелился попытаться осквернить таинства Благой Богини; и эта новость произвела огромный резонанс. Публий Клодий был юным потомком одного из самых древних, славных и известных патрицианских родов Рима. Его отец, дед, прадед и прапрадед — все они были консулами. Таким образом, он принадлежал к одной из тех семей, которые олицетворяли в глазах Италии славу, могущество и добродетель Рима. То, что юный отпрыск одной из этих почитаемых семей осмелился совершить подобное святотатство, было событием, которое в любое время произвело бы тягостное впечатление в Риме. Но момент был критическим и неопределенным. Впечатление от заговора Катилины было еще живым и свежим. Повсюду, особенно в респектабельной части общества, преобладало чувство отвращения, смешанного со страхом. Публика выступала за суровые меры. Все здравомыслящие люди сходились во мнении, что царящую распущенность нравов и особенно дерзость молодых людей необходимо обуздать, если империя не хочет рассыпаться в прах до состояния упадка. Если дошло до того, что Клавдий — человек, чье имя на протяжении стольких веков означало для римлян все суровые и традиционные добродетели старого римского гражданства, — осмелился осквернить самые священные религиозные обряды, то чего же нельзя было опасаться со стороны безверной, распутной, испорченной молодежи, которая готовилась занять с новым поколением официальные посты республики?

Велико было поэтому общественное возмущение; и партия строгости во главе с Катоном — небольшая партия, но активная и влиятельная в сенате — поняла, что настал момент преподать урок. Тот факт, что Клодий до того времени служил консервативной партии, аристократическому сообществу, которое Сулла вернул к власти; то, что в заговоре Катилины он усердно помогал Цицерону и защищал дело этого соклада — все это значило немного, более того, шло только на пользу. Было необходимо показать народу, что аристократия все еще способна, как в добрые старые времена, решиться на удар по собственным членам, когда те преступают свои самые священные обязанности.

Истории, вскоре распространившиеся среди публики относительно причин святотатства, лишь подлили масла в огонь возмущения. Шёпотом передавали, что Клодий был любовником Помпеи, жены Цезаря; и что он попытался при попустительстве Абры, рабыни Помпеи, проникнуть на празднество с целью любовного свидания с ней! Святотатство, таким образом, было двойным. Обряды Благой Богини были призваны обеспечить процветание народа. Было возмутительно, что молодой аристократ осмелился воспользоваться ими для продвижения любовной интрижки. Необходимо было преподать урок — таков был в течение нескольких дней всеобщий рефрен по всему Риму. Самые священные вещи республики нельзя было оставлять на растерзание этой коррумпированной и испорченной молодежи! Нельзя было позволять цинизму нескольких распутников подвергать республику гневу богов!

Необходимо было преподать урок — безусловно! Но как? Закон не содержал никаких положений, применимых к такому деянию, какое совершил Клодий. Любой, кто пожелал бы преследовать его в судебном порядке, не знал бы, на какой закон сослаться, чтобы притянуть его к ответу перед судьями. Дело было беспрецедентным; и никому никогда не приходило в голову прописать это как преступление с привязанным к нему четким юридическим штампом. Древний кодекс был чрезвычайно формален, особенно в вопросах обрядов и религии, и потому поступок Клодия оставался злым, нечестивым и постыдным деянием, которое должно было покрыть его позором, но не могло быть наказано по закону. Разумные, осторожные и предусмотрительные люди в сенате и за его пределами не преминули убедиться в этом; в то время как Клодий, его друзья и его семья, бывшая чрезвычайно влиятельной, начали ходатайствовать, молить и плести интриги. Было правдой, что Клодий совершил акт непростительного легкомыслия, который навсегда разрушит его политическую карьеру. Но это был поступок, за который не было никакого наказания, кроме порицания всех добрых граждан.

Столь бесцветное решение, однако, вовсе не пришлось по вкусу публике, которая была глубоко потрясена святотатством и приведена в ярость против этих знатных семей, столь скандальным образом злоупотреблявших своей властью. Общественность требовала более сурового наказания. Маленькая партия пиетистов, чувствуя себя поддерживаемой общественным мнением, вынесла этот вопрос на рассмотрение сената устами малоизвестного сенатора по имени Квинт Корнифиций. Корнифиций предложил проконсультироваться с коллегией понтификов и спросить их мнение о степени тяжести и характере преступления, совершенного Клодием. Предложение было остроумным. Согласно древним представлениям, на самом государстве лежала обязанность принимать меры предосторожности, чтобы у богов не было повода сердиться на народ и город, а затем обрушивать мсть на Рим. При том состоянии страха и смятения, в которое былавержена публика святотатством Клодия, сенат не мог отказаться от консультаций с понтификами, чтобы узнать у них, представляет ли это деяние собой оскорбление богов, и если да, то какой степени тяжести. Коллегия понтификов ответила, что это деяние является нефасом (nefas) — техническим выражением, обозначавшим величайшее преступление перед божеством. Их ответ не мог быть иным. Тем не менее, сколь бы нефасным ни было это деяние, не существовало закона, который наказывал бы его.

И поэтому, когда ответ коллегии понтификов дошел до сенаторов, последние оказались перед лицом следующей ситуации. Тягчайшее и скандальнейшее преступление было совершено одним из самых известных членов аристократии. Это преступление потрясло общественное возмущение до глубины души и было объявлено коллегией понтификов нефасом. И все же не было никакого способа наказать его, потому что арсенал закона не предоставлял оружия, необходимого для его наказания. Опасность, присущая такому положению дел, была очевидна. Общественность, разъяренная и трепещущая, никогда не поверит, что Клодий не может быть наказан — потому что законы даже не предполагали, что подобная мерзость когда-либо может быть совершена римляном. Общественность заявит, что Клодий избежал своего заслуженного наказания лишь потому, что принадлежал к одной из самых выдающихся и влиятельных семей Рима. Аристократия стояла выше закона; она могла даже безнаказанно вызывать гнев богов против города! Что же было делать? Общественное мнение в своем взвинченном состоянии продолжало подстегивать сенат; и партия пиетистов и безжалостных деятелей, пользуясь народным волнением, предприняла дерзкий шаг, предложив сенату призвать консулов создать специальный закон, который имел бы обратную силу и приравнивал поступок Клодия к преступлению инцеста — то есть делал бы его эквивалентным совращению весталки, преступлению, которое по древнему закону каралось смертью и подлежало суду коллегии понтификов. Тем не менее никто, даже Катон, не мог тешить себя иллюзией, что коллегия понтификов приговорит Клодия к смертной казни. Следовательно, закон предлагал учредить специальный трибунал, который не был бы ни судом понтификов, ни обычным жюри присяжных, выбранных по жребию. Претор должен был сам сформировать его, выбирая судей из коллегии присяжных. Выражалась надежда таким образом скомпоновать суд, который приговорил бы Клодия по меньшей мере к изгнанию.

Нетрудно представить, насколько дерзким и опасным было предложение подобного привилегия (privilegium), как римляне называли исключительные законы, в такие бурные времена и посреди ожесточенных раздоров, которые уже по стольким причинам раскалывали римскую аристократию. Но возмущение и волнение публики, столь суеверной и пугливой, были слишком сильны. Сам Цезарь почувствовал необходимость бросить подачку общественности, разведясь с Помпеей; и сенат не осмелился отвергнуть безрассудное предложение, даже несмотря на то, что многие мудрые люди, такие как Цицерон, считали, что было бы благоразумнее позволить Клодию вариться в собственном соку. Двум консулам было предложено разработать проект закона и добиться его одобрения народом.

Однако с этого момента начались трудности; и за несколько недель преследование Клодия приобрело новый облик. Оно стало политическим вопросом. То, что совершенный им поступок был отвратительным, в Риме никто не отрицал; но чтобы для обеспечения его наказания был принят закон, который не только являлся бы специальным, но — что важнее всего — вводил бы принцип отбора судей претором, — нет, на это народная, демократическая партия согласиться не могла. Всегда озабоченная тем, чтобы не оставлять в руках партии Суллы, которая все еще оставалась столь мощной в сенате и во всей республике, слишком много оружия для борьбы со своими врагами, народная партия недавно начала с наибольшим упорством требовать строжайшего соблюдения юридических форм, особенно в судебных процессах, бывших столь удобным средством в руках преобладающей партии для избавления от противников последней. Фактически в тот момент народная партия развернула кампанию против беззаконий, совершенных в ходе подавления заговора Каталины. Этот закон поэтому звучал как вызов. На самом деле из двух консулов, в чьи обязанности входило его внесение, один — Марк Пупий Пизон, хотя и не осмеливался открыто сопротивляться предложению в сенате, — был против него; и хотя он делал вид, что подчиняется приказам сената, и действительно вместе со своим коллегой предложил закон, за кулисами он суетился, чтобы добиться его отклонения. Другой консул, Марк Валерий Мессала, напротив, являлся ярым сторонником закона; но вокруг ходили слухи, что если закон будет вынесен на рассмотрение, то некий народный трибун наложит на него вето. Клодий и его родственники энергично трудились. Все мудрые и благоразумные люди, даже Цицерон, держались в резерве, наблюдая за ходом событий и не компрометируя себя слишком сильно; так что Цицерон, пишущий в конце января 61 года Аттику, мог дать ему понять между строк, что закон никогда не будет принят и что все дело застопорится из-за угасания общественного гнева. В остальном это было тайным желанием всех здравомыслящих граждан, которые, подобно Цицерону, опасались страшных бедствий, если деилу позволить принять более серьезные масштабы.