«Древний Рим и современная Америка»

Но читатель скажет: «Однако с современной цивилизацией этого не происходит и никогда не произойдет. Даже если нельзя отрицать определенной аналогии между историей первых двух веков империи и историей современности, аналогия на этом обрывается. Мир никогда не увидит новой катастрофы, подобной гибели Римской империи; во всяком случае, никто из ныне живущих ее не увидит».

Я от всего сердца разделяю это мнение. Современная цивилизация будет противостоять терзающим ее недугам лучше, чем античная цивилизация противостояла им. Но она сможет это сделать потому, что она сильнее, а не потому, что она не носит в себе зародыш раковой опухоли, уничточившей римский мир. Многие симптомы доказывают это. Я остановлюсь подробно лишь на одном из них — самом серьезном, самом бросающемся в глаза, самом общепризнанном и ощущаемом, хотя до сих пор немногие усмотрели в нем аналогию и сходство с великим историческим кризисом падения Римской империи. Я имею в виду рост стоимости жизни.

Сегодня Европа и Америка из конца в конец оглашаются хором жалоб мужчин и женщин, вынужденных жить в городах. Квартплата, хлеб, молоко, мясо, овощи, яйца, одежда — короче говоря, все растет в цене. Даже люди лет тридцати помнят сказочные времена, некий мифический золотой век, когда вещи стоили практически сущие гроши по сравнению с их ценой сегодня. Правительства осаждают мольбами, угрозами и просьбами обеспечить поставки, но они не знают, как это сделать. Какова причина и каков рецепт против этого странного феномена? Одни винят налоги, другие — протекционизм, третьи — торговцев и спекулянтов.

И действительно, на первый взгляд этот феномен кажется необъяснимым. Ни в один период истории не наблюдалось столь истовой гонки за наживой, как в нынешнее время. Ни одна эпоха не имела в своем распоряжении стольких и столь действенных средств ее добывания. Люди сегодняшнего дня до такой степени одержимы манией труда, что у них больше не остается времени на жизнь. Статистика в точных цифрах говорит нам о ежегодном росте мирового производства. Так что Земля должна была бы купаться в изобилии, в таком изобилии, какого мир еще никогда не видывал доселе. Отчего же тогда люди повсюду жалуются — и громче всего в самых богатых странах — на невыносимую дороговизну всего и вся? Какова цель и каков результат труда современного человека, если наградой за ежедневный тяжкий труд становится не изобилие, а дефицит?

Этот дефицит — явление более серьезное и сложное, чем предполагают те, кто громче всех на него жалуется, и в нем нет вины правительств или торговцев. Это подлинный recommencement de l’histoire, и изучение Римской империи может сослужить нам величайшую службу в его понимании. Это первый серьезный, повсеместно ощущаемый симптом той чрезмерной урбанизации, которая стала гибелью древнего Рима. Это современное общество проистекает из чрезмерного развития городов, из слишком быстрого роста потребностей и роскоши народных масс, обитающих в городах. Люди и деньги концентрируются в городах и раздувают городские отрасли промышленности и роскошь, публичную и частную, стремясь воплотить в жизнь все чудеса, которые непрерывно изобретает плодовитый современный гений, вдохновляемый соперничеством в гонке за прогрессом. Сельская же местность, напротив, за последние полвека была слишком предоставлена сама себе, и сельским хозяйством пренебрегали точно так же, как это стало происходить в Римской империи в начале II века христианской эры. Нетрудно догадаться, какими должны быть естественные последствия этого перекошенного порядка вещей. Города разрастаются; число и масштабы производств увеличиваются; роскошь и потребности масс, скученных в городах, возрастают. С другой стороны, не происходит соразмерного увеличения производительности земли. И поэтому рост богатства сопровождается все возрастающим дефицитом плодов земли; а вещи, служащие нам одеждой и пищей — хлопок, лен, пенька, шерсть, зерновые, мясо, овощи, — почти все дорожают гораздо сильнее, чем промышленные товары. Этим объясняется дефицит, который донимает города по мере их разрастания.

Ни в одной стране этот феномен не проявляется столь ярко и интересно, как в Соединенных Штатах. Какая из наций мира могла бы легче наслаждаться самым чудесным изобилием всего, что только можно вообразить? В Соединенных Штатах нет недостатка ни в территориях для возделывания, ни в капитале, который накапливается из года в год в неизмеримом количестве, ни в сильных руках, поскольку Европа снабжает их иммигрантами в расцвете сил, ни в духе предприимчивости и неутомимой энергии. И тем не менее ни в одной стране Европы жалобы на дороговизну жизни не раздаются так всеобщетвенно и громко, как в Соединенных Штатах. Почему? Потому что в Америке диспропорция между развитием страны и развитием городов, между промышленным прогрессом и сельскохозяйственным прогрессом еще больше, чем в Европе, являющейся родиной населения, веками привыкшего к сельской жизни. Следовательно, дефицит в Соединенных Штатах сильнее и тягостнее, поскольку богатство этой страны превосходит богатство Европы.

Кто-нибудь скажет: «Как бы то ни было, если этот дефицит, который мы переживаем, является наиболее очевидным симптомом чрезмерной урбанизации, от которой страдает наша цивилизация, то эти страдания не могут быть чем-то очень серьезным; они далеки от того, чтобы принимать столь тяжелый и опасный облик, какой они имели во времена Римской империи. Так что в этом отношении мы тоже можем считать себя счастливчиками; эта чрезмерная урбанизация причиняет нам не более чем определенный материальный дискомфорт, который ощущают средние и низшие классы в городах. В Римской же империи она породила историческую катастрофу». Все это верно, вне всякого сомнения, но именно поэтому урок, которым беременна история падения Римской империи, должен быть прочитан и осмыслен.

В Римской империи тоже в течение долгого времени, точно так же как сейчас в Европе и Америке, эта чрезмерная урбанизация вызывала отнюдь не невыносимый материальный дискомфорт у самых многочисленных и беднейших классов горожан. В первом и втором веках — то есть в два самых процветающих и блистательных века империи — многочисленные надписи напоминают нам о дарах богатых граждан или мерах предосторожности, предпринимавшихся городами для борьбы с дефицитом продовольствия, который тяжело давил на беднейшие классы. Едва ли стоит упоминать в этой связи Рим, до того общеизвестен этот факт. С того дня, как он стал метрополией обширной империи, нехватка продовольствия стала перманентной чертой города; и государству приходилось обеспечивать город знаменитыми frumentationes, которые в последние два века Республики и на протяжении всей империи были одной из самых серьезных забот Рима. Будучи госпожой могущественной империи, Рим веками был уверен, что в самых отдаленных провинциях ему подчиняются народы, покоренные его мечом; но не было ни единого дня в году, когда он был бы уверен, что сможет уберечься от голода!

Следовательно, и в Римской империи в течение долгого времени чрезмерная урбанизация давала о себе знать в виде хлопотного, но отнюдь не невыносимого роста стоимости жизни в городах. Почему же она постепенно привела к чудовищной социальной деструкции? Потому что Римская империя, вместо того чтобы позволить своим городам побороть это зло, попыталась искоренить его искусственными мерами; и эти искусственные меры она применяла тем шире и масштабнее, чем серьезнее становилось зло. Кризис городских центров империи начался в III веке, который ознаменовался обезлюдением сельской местности и сокращением сельскохозяйственного производства, тогда как в городах, напротив, росло в цене продовольствие и самым тревожным образом увеличивалось число нищих. Если бы государство позволило этому кризису идти своим естественным чередом, что бы произошло? Разумеется, дела мало-помалу сами собой вернулись бы в состояние равновесия. Часть городского пролетариата, не имея возможности выжить в перенаселенных городах и видя себя обреченной на своего рода хронический голод и постепенное увядание, вернулась бы к труду на полях. Когда отток населения из сельской местности становится слишком сильным, у этого зла есть лишь одно средство: позволить жизни в городах стать невыносимой для определенной части граждан, чтобы у них возник соблазн променять ее на жизнь и труд в полях.

Но Римское государство не могло заставить себя пустить зло на самотек. Крупные города, начиная с Рима, имели слишком сильное влияние на правительство; и во всей империи красивый и богатый город превратился в эталон цивилизации. Мало-помалу государство позволило убедить себя делать для каждого из своих городов то, что оно делало для Рима с самого зарождения своей мировой политики под влиянием заблуждения, будто таким образом оно сможет предотвратить надвигающийся кризис. Стремясь облегчить страдания городского пролетариата, оно повсюду затевало общественные работы, не считаясь с их полезностью. Оно раздавало продовольствие бесплатно или за полцены. Оно плодило филантропические институты и поощряло богатые семьи подражать ему и оказывать ему помощь. Но все эти затеи требовали денег, которые государство могло добыть только за счет увеличения налогов на сельское хозяйство, в то время как богатым семьям приходилось тратить в городах львиную долю богатств, получаемых от их загородных имений. В результате жизнь искусственно облегчалась и делалась комфортнее в городах и тяжелее и сложнее в деревне, тогда как естественный ход обстоятельств привел бы к противоположному эффекту. Зло, с которым боролись столь нелепым образом, стало только хуже. Исход крестьян в города усилился, вызвав соразмерное увеличение требований к государственной казне об улучшении условий городской жизни. Усугубление зла встречало отпор в виде увеличения дозы того самого лекарства, которое его и усугубляло, — бесполезных трат в городах и разорительных налогов на сельское хозяйство. Дела шли от плохого к худшему, пока система не достигла предела своей эластичности и вся социальная ткань не рухнула в колоссальной катастрофе.

Именно эту ошибку должна научиться предотвращать современная цивилизация. Катастрофа Римской империи преподносит нам, людям современности, один урок: а именно то, что зло, от которого страдают в настоящее время великие города цивилизованного мира, является спасительным, оздоравливающим и благотворным посещением. Ибо оно ставит естественный тормоз на пути роста городов и их роскоши и удерживает население на полях, где рост цен на жизнь влечет за собой прибыль, больший комфорт и улучшение условий существования. Это, короче говоря, vis medicatrix naturae, которая стремится восстановить баланс между сельским хозяйством и промышленностью, между городом и деревней — баланс, который нарушило развитие современной цивилизации. Поэтому все искусственные меры, претендующие на смягчение этого зла в тот самый момент, когда сила обстоятельств требует остановки этого развития, пагубны. Перемогая сиюминутное мелкое зло, они закладывают основу для будущих неприятностей, трудностей и опасностей бесконечно большей силы.

Даже если бы современная цивилизация полностью переняла политику, проводившуюся Римской империей, и попыталась искоренить зло теми же губительными искусственными мерами, которые лишь усугубили его, в будущем, вне всякого сомнения, все равно не было бы оснований опасаться катастрофы, аналогичной той, что сокрушила греко-римскую цивилизацию. Современная цивилизация слишком грандиозна, слишком мощна, слишком глубоко укоренена, чтобы опасаться подобной участи. Но современная цивилизация, хотя и не будет уничтожена, может быть глубоко потрясена и ослаблена в случае, если она станет подражать политике Рима и стремиться излишне благоволить городам за счет деревни; тем более потрясена и ослаблена, что, ослепленные все мы триумфами мира, в котором живем, и поверхностными признаками его мощи и величия, мы гораздо труднее, чем древние в аналогичном случае, можем разглядеть в нем признаки старости и трещины, расползающиеся по зданию, в котором мы обитаем.

Нам, людям современности, предстоит усвоить из истории упадка Римской империи еще один урок: а именно — не принимать блеск внешних проявлений богатства и могущества за признаки подлинного богатства и силы. Цивилизация не всегда в действительности богаче и сильнее в те времена, когда она несет на себе самые видимые признаки таковой; напротив, мы склонны обнаруживать, что, когда она наиболее ослепительна с виду, ее упадок уже начался. Мы часто останавливаемся в оцепенении и восхищении перед грандиозными руинами древнего Рима, особенно теми, что представлены европейскими провинциями империи. Мы думаем о том, сколь великой, могущественной и богатой должна была быть империя, способная воздвигнуть столь массивные монументы, что все века оказались не в силах полностью стереть их с лица земли. И тем не менее, если взглянуть на эти реликвии в правильном свете, мы должны помнить, что практически все великие римские монументы, чьи остатки дошли до наших дней в крупных масштабах, относятся к III, IV и V векам христианской эры — к векам упадка и распада. По мере того как империя слабеет и стареет, ее памятники становятся все более замысловатыми и колоссальными. Довольно надежным правилом для определения века, к которому принадлежат римские монументы, можно считать предположение, что чем внушительнее руины, тем более поздней эпохе они должны быть приписаны.

Для самого Рима временем величайшего расцвета, великолепия и народонаселения была середина IV века — то есть период, когда его упадок уже зашел далеко. Лишь тогда Рим стал — по количеству и размерам своих храмов, великолепию бань, базилик и частных дворцов, по красоте общественных садов, по своим размерам и населению — первым и самым удивительным городом империи: тем феноменом, который вызывает восхищение всего мира. Насколько же меньшим, с другой стороны, более простым и скромным он был в I веке, во времена, когда империя действительно переживала свою самую цветущую эпоху, с ее безопасными границами, растущим населением, развивавшимися по-прежнему абсолютно естественным путем городами, здоровым состоянием сельского хозяйства, торговли и промышленности, при хорошо организованном и сильном государстве.

И это не исторический парадокс. Это лишь то, что неизменно происходит в большей или меньшей степени. Как в семьях, так и в нациях и цивилизациях, показуха, выставление напоказ, совершение в грандиозных масштабах всего подряд, даже того, что можно было бы сделать в малых масштабах без ущерба или даже с выгодой, являются признаком упадка, а не прогресса. Страсть к колоссальному и огромному — нездоровая страсть, она не процветает в эпохи силы и здорового морального и социального равновесия; это страсть, которая пышно цветет в эпохи упадка, эпохи, сотрясаемые глубоким несоответствием между желаниями и реальностью, жаждой возбуждений и бурных ощущений, расточительно расходующие труд и богатство ради создания ложной иллюзии величия и могущества, подгоняемые духом соперничества и конкуренции, который легко вырождается в ложную гордыню.

Не последней среди причин, способствовавших поддержанию и усилению в древних городах той пышности празднеств, церемоний и монументов, которая постепенно погубила Римскую империю, было соперничество между крупными, средними и малыми городами империи, между провинциями и округами, между классами, семействами, профессиями, сектами и религиями. Когда какой-нибудь город строил театр, бани или базилику, его города-побратимы тут же желали заполучить такие же, причем столь же большие или еще больше. Если какая-нибудь богатая семья строила или наделяла дарами храм или бани, другие семьи стремились сделать то же самое или превзойти их. Между религиями шло непрерывное соревнование за обладание самым прекрасным храмом или наиболее пышным ритуалом. Этим объясняется, почему маленький город, такой как Верона, например, располагает огромным амфитеатром, в котором все население города могло бы разместиться несколько раз. Этим объясняется, почему провинции, города и частные лица в этом состязании показного великолепия щедро расточали огромные богатства на внешнюю пышность — богатства, которые было бы лучше потратить на защиту империи или сохранение ее экономических ресурсов. Многие из тех руин, которые вызывают наше восхищение сегодня, в дни, когда они горделиво вздымались к небу, означали гибель империи!

А теперь давайте заглянем в собственную совесть. Можем ли мы честно заявить, что наша эпоха не запятнана этой манией величия и показухи, этим духом бесплодного общественного и частного соперничества, которое заставило древнюю Римскую империю транжирить столь громадные сокровища и окутало ее фатальный упадок одеянием великолепия? Я не могу предположить, будто кто-то станет утверждать, будто мы свободны от подобной скверны, если он обратит внимание на стремительный рост общественного и частного богатства, на все более раздувающееся тщеславие наций, профессий и классов, на склонность во всем принимать грандиозность колоссальных пропорций за величие внутренней добродетели. Всякий, кто озирается вокруг себя — как в Америке, так и в Европе, — видит, как это впечатление завоевывает все большие позиции на всех фронтах и обретает силу. Оно отравляет поток политики, религии, литературы, философии и искусства. Оно развращает или трансформирует дух как высших, так и низших классов. Мало того, существует преобладающая тенденция рассматривать это впечатление как признак силы, как доказательство величия и прогресса. История Рима предостерегает нас поэтому от того, чтобы доверяться этой иллюзии, и призывает вслушаться в самую глубь духа нашей цивилизации — того духа, который кажется нам чистейшим зеркалом совершенства, в то время как на самом деле он представляет собой нечто прямо противоположное. Если после двадцати веков труда и изысканий мы оказались, счастливые наследники древней цивилизации, в положении, позволяющем нам жить безопаснее и комфортнее, чем наши предки на этом маленьком шаре, мы вовсе не имеем права изменять моральные ценности и добродетели в угоду нашим удовольствиям. Пороки, изъяны, порочные наклонности двадцативековой давности остаются теми же и сегодня, и современная цивилизация совершит тяжчайшую ошибку, если, глухая к великому уроку, проповедуемому руинами Рима, станет хвастаться именно теми пороками, которые уничтожили в древнем мире одно из величайших творений человеческого разума и энергии, какие только может предложить история.

V ПОДЪЕМЫ И СПАДЫ

Мы постоянно говорим о прогрессе. Но означает ли «прогресс» лишь приумножение богатства, мощи и скорости машин, иными словами, нашего господства над природой? Это было бы опрометчивым утверждением. «Прогресс» подразумевает дальнейшее совершенствование и приумножение добродетелей, а также уменьшение пороков, присущих человеческой природе. Но может ли кто-нибудь, знающий историю античной цивилизации, жизнь, нравы, идеи и моральный облик греков и римчан, сказать, что мы стали лучше них? И если он может так сказать, насколько лучше мы стали? Стали ли мы лучше во всех сферах жизни или в чем-то мы демонстрируем регресс?

Нет никаких сомнений в том, что мы храбрее древних. Наше управление огнем вынудило нас постоянно обращаться к мужеству. Грозные машины, которые мы приводим в движение; взрывчатые вещества, которые мы столь широко используем; смертоносные силы природы, такие как электричество, которые мы подчинили своей воле; тысяча опасных подвигов на море, в недрах земли и в головокружительных высотах воздуха, где тысячи, нет, миллионы инженеров и рабочих ежедневно рискуют жизнями, — всё это закалило наш темперамент, притупив тот слепой и инстинктивный страх, что таится глубоко в человеческой природе.

Война — высшая проверка этого возросшего мужества. Правда, война стала реже, чем в древнем мире; но сколь более ужасной и внушающей трепет она сделалась как на суше, так и на море с тех пор, как огонь вытеснил сталь в качестве главного оружия! Единственными видами огня, известными древним как полезные на войне, были кипящее масло, часто применявшееся при осадах, и так называемый греческий огонь, использовавшийся в морских сражениях, — таинственное соединение, в которое, как подозревают, входила нефть, ибо им широко пользовались народы и города Черного моря. Но все это было лишь детскими игрушками по сравнению с орудиями, шрапнелью и торпедами современного ведения войны. Следовательно, мы имеем полное право утверждать, что людям, принимавшим участие в битвах при Марафоне, Каннах и Заме, не нужно было обладать столь твердыми сердцами и столь отважным мужеством, как людям, сошедшимся лицом к лицу в великих сражениях эпохи Наполеона, в Гражданской войне в Америке, в боях между русскими и японцами или в недавней Балканской войне.

Но будучи более храбрыми, мы в то же время менее жестоки, и этот факт еще ярче оттеняет наше превосходящее мужество. Одним из характерных отличий современной цивилизации от предшествовавших ей вплоть до Французской революции является полное искоренение тех кровопролитных зрелищ, которые во многих аспектах и формах составляли одно из мрачнейших наслаждений наших предков. Нам невероятно трудно понять, как столь высокоцивилизованный народ, как римляне, разделявший со смежными поколениями столь многие мысли и чувства, мог доходить до такого исступления от гладиаторских боев и травли диких зверей. И тем не менее народная страсть к этим кровавым играм была такова, что даже императоры, у которых они вызывали чувство ужаса и отвращения, вроде Августа, вынуждены были посещать кровавые зрелища, дабы своим отсутствием не выразить порицания тем, кто их поддерживал, и не пойти наперекор поглощающей страсти масс к ним.

С другой стороны, если бы древний римлянин вернулся в этот мир и увидел американский стадион, до отказа забитый людьми, он бы немало озадачился тем, что могло заставить столь многие тысячи людей сбежаться издали лишь для того, чтобы посмотреть футбольный матч — толпиться в таких огромных количествах, выносить столь долгий путь и неудобства ради того, чтобы издалека посмотреть на то, как несколько юношей дрыгают ногами в воздухе! Подобное зрелище показалось бы ему поистине пустым и утомительным. Его вкусы склонялись к кровопролитной борьбе, напоминающей войну, к боям между людьми и животными, к потокам крови.

Христианство положило начало тому воспитанию человеческих чувств, которое постепенно заставило нас с отвращением отвернуться от этих чудовищных развлечений. Но сколь долгим и трудным было это воспитание! Можно с уверенностью сказать, что оно достигло своего апогея лишь после Революции. Только XIX век, неустанно стремившийся к смягчению и гуманизации уголовного права во всех направлениях, наконец преуспел в отмене последнего из этих жестоких зрелищ — смертной казни. Вплоть до конца XVIII века осужденных преступников казнили по всей Европе с большой помпой и при полном свете дня, на центральных городских площадях, в часы и в местах, доступных для всех, словно на публичном празднестве. И действительно, на казнях неизменно собиралась огромная толпа, привлекаемая жестоким любопытством посмотреть на человека, идущего на смерть. Сократив число смертных приговоров и приводя их в исполнение во дворах тюрем в присутствии горстки свидетелей либо, как это до сих пор делается во Франции, публично, но на рассвете, при этом по возможности удаляя публику на максимальное расстояние, XIX век увенчал одно из самых глубоких и удивительных моральных преображений человеческого ухода, преображения, которое родилось из слов Христа, произнесенных двадцать веков назад, и дало современной цивилизации весомый повод гордиться своим превосходством над античной.

Но если мы более мужественны и более гуманны, то, с другой стороны, мы отнюдь не более сдержанны и не более умеренны. Что касается этих добродетелей, то античный мир выглядит в истории гораздо лучше современного. Мы деградировали. Современный мир ест и пьет сверх меры. Он чрезмерно предается алкогольным напиткам и стимуляторам. Единственными опьяняющими напитками, известными древним, были вино и пиво, причем вино они всегда пили разбавленным водой. Они не знали алкоголя и, следовательно, ликеров, ныне столь многочисленных и столь высоко ценимых; они не знали чая, кофе и табака. Мы можем с уверенностью утверждать, что пьянство было редчайшим пороком в античном мире, тогда как бережливость — самым распространенным достоинством. Нам не следует слишком серьезно воспринимать те оргии богачей, на которые так часто ссылаются античные писатели — особенно латинские, — или пиршества, где подавали блюда из языков попугаев или пили растворенный в уксусе жемчуг. Эти рассказы имеют сильное семейное сходство с легендами, циркулирующими в Европе «о развращенном состоянии американского общества», и объясняются той же тенденцией. Они представляют собой преувеличенную и бурную реакцию древнего пуританизма против естественного роста роскоши и против того рода морального расслабления, которое всегда сопровождает увеличение богатства. Точно так же, как беспристрастный и непредвзятый европеец при ближайшем рассмотрении так называемого «развращенного состояния американского общества» легко признает, что за этим громким выражением кроются лишь определенные недостатки и слабости, которые, безусловно, заслуживают порицания, но присущи всей современной цивилизации в целом, а не составляют специфику Америки, — так и знаменитые римские оргии и пиры, наделавшие столько шуму, показались бы нам, если бы чудо позволило нам на них присутствовать, весьма скромными и непритязательными по сравнению с нашей показной роскошью.

Итак, что касается трезвости и умеренности, мы не можем противостоять нашим предкам с чересчур надменным видом. И что мы скажем о чистоте наших нравов? Это гораздо более сложная проблема, возможно, совершенно неразрешимая. По крайней мере я, со своей стороны, не чувствую себя способным разрешить ее. Судя по греко-латинской литературе и искусству, можно сказать, что в античном мире, за исключением нескольких стран и определенных эпох, подобных столетиям, когда Римом управляла пуританская аристократия, нравы как мужчин, так и женщин были весьма свободными и непринужденными. Однако литература и искусство часто дают ненадежные свидетельства, на основе которых можно судить о нравах той или иной эпохи. Ибо порок, неправда и преступление, хотя они и могут шокировать нравственное чувство, являются более интересными предметами для искусства, чем добродетель и честность. Короче говоря, литература и искусство всегда стремятся описать то, что редко, исключиально и драматично. Поэтому, если мы хотим судить о моральном состоянии эпохи по ее литературе и искусству, мы должны знать, насколько и в какой степени описанные или выбранные для художественного изображения изъяны и пороки являются обычными, что составляет правило и сколько существует исключений. И как же нам это выяснить? Нам придется узнать нравственное состояние эпохи, а литература не поможет нам в этом знании.

Любой, кто судил бы о Париже по романам или драмам, посвященным парижской жизни, был бы вынужден прийти к выводу, что французская столица проводит все свое время в любовных приключениях. Но всякий, кто знает Париж, понимает — что является, в конце концов, априорным предположением, — что любовь занимает в его жизни куда менее заметное место, чем в его литературе; и что авторы драм и романов предпочитают обращаться к любви в качестве темы потому, что любовь допускает более привлекательную трактовку, чем борьба за деньги, соперничество политических амбиций и превратности интеллектуальной жизни. Кроме того, желая судить о нравах эпохи или народа, мы не должны забывать, что вовсе не всегда те эпохи или нации, которые громче всего оплакивают развращенность нравов, являются наиболее коррумпированными. Отнюдь нет! Часто эпохи, наиболее горько оплакивающие собственные пороки, — это те, в которых моральная совесть все еще жива и крепка и, следовательно, протестует против зла. Эпохи же безмолвные и кажущиеся наиболее добродетельными зачастую доходят до такой степени испорченности, что становятся безразличными ко злу.

Ярким примером этого любопытного феномена служит история Рима. Ужасные истории рассказываются о первом периоде империи — простирающемся от Августа до Нерона, — в течение которого у руля государства находилась династия Юлиев-Клавдиев. История и литература полны скандалов и сетований на порочность времен. Во втором же периоде — при Флавиях и Антонинах, — напротив, скандалы и протесты прекращаются. Порочность предшествующего столетия кажется внезапно и таинственным образом исчезнувшей. Римский мир благодаря некому чудомальному обращению всего за несколько лет стал добродетельным. В самом деле, немало историков полагали, что это чудо действительно произошло, и приписывали его добродетельным императорам II века. После стольких дурных императоров Рим наконец получил нескольких хороших — и дело было сделано! Но любой, кто с некоторым терпением изучает факты, без колебаний придет к выводу, что времена Антонинов были по меньшей мере столь же коррумпированными, как и времена Юлиев-Клавдиев; но если в первом веке нашей эры древний пуританский дух Рима был еще жив и энергичен и потому протестовал против ухудшения нравов с такой силой, что его протесты дошли даже до наших ушей, то в эпоху Антонинов этот дух иссяк. Следовательно, каждый смирился со злом — либо отчаявшись излечить его, либо вовсе о нем не задумываясь. И таким образом, из двух эпох та, что была нарисована в более мрачных тонах, возможно, была действительно лучше.

Итак, невозможно решить, лучше или хуже наши нравы по сравнению с нравами древних. С другой стороны, несомненно то, что мы гораздо человечнее их. Ибо у нас живо и глубоко чувство, которое у древних было очень слабым, если вообще существовало, — чувство морального равенства каждого индивида. Древние просто отказывались признавать в рабе и свободном человеке, в нобиле и плебее, в гражданине и чужеземце человеческих существ, сотворенных из той же глины и одушевленных тем же духом, которых таинственные случайности судьбы поставили в разные условия и которые все обладают определенными священными и ненарушимыми правами в высшей сфере справедливости. Лишь немногие философы осмеливались намекать на подобные доктрины, но не придавая им слишком большого значения. И то были гласы вопиющих в пустыне. Свободный человек, патриций и гражданин чувствовали себя существами иного вида и более высокой природы, нежели рабы, плебеи и чужеземцы, по отношению к которым первая группа могла испытывать капризные вспышки благосклонности, но к которым они никогда не считали себя связанными какими-либо обязательствами. Отсюда проистекала та резкость, которая проявляется во всех социальных отношениях античных народов — в их законах, нравах, войнах, политических распрях — и которая часто кажется нам столь разительным контрастом с возвышенной и благородной культурой, украшавшей античные государства.

Август, например, был серьезным, уравновешенным и благоразумным человеком, избегавшим любых крайностей. Тем не менее древние писатели сообщают нам к его чести, что среди его многочисленных вольноотпущенников было несколько людей высочайшего интеллекта, широких познаний и безупречной честности, которые сослужили ему великую службу; но хотя он оказывал им великие почести, он никогда не приглашал никого из них к своему столу. Такой акт фамильярности между вольноотпущенниками и патрициями показался бы древним унизительным, и потому они хвалили Августа за то, что он избегал его. Нам же, с другой стороны, такое сдержанное поведение великого императора кажется странным и непостижимым, точно так же, как показалось бы странным поведение крупного и богатого фабриканта, который стыдился бы пообедать с начальниками отделов своего предприятия.

С другой стороны, разница между богатыми и бедными была гораздо менее заметна в античном мире, чем в современном. Это, пожалуй, наиболее поразительная и важная линия водораздела между миром древности и сегодняшним днем. Идея морального равенства людей, которые все являются чадами Божьими, распространенная христианством, и идея политического и социального равенства, провозглашенная Французской революцией, в современной цивилизации подорвали корни древних различий — классовых, религиозных и даже в определенной степени национальных. Однако в качестве компенсации современное общество организует себя в иерархию богатства. Люди могут считать себя в теории равными друг другу; но каждый старается общаться с теми, кто обладает приблизительно теми же средствами, что и он, поскольку именно они способны вести такой же образ жизни, как он. Именно потому, что современный мир столь богат и роскошен, уклады жизни самых богатых, богатых и умеренно обеспеченных классов демонстрируют разительные отличия. И то, что верно в отношении уклада жизни, справедливо также для вкусов и склонностей. Всякий понимает в наши дни, что различия или сходства в привычках, вкусах и склонностях сильнее всего привлекают или отталкивают людей и влияют на них, когда они относятся друг к другу как равные или неравные, если обычай и традиция не установили между ними никакого иного морального различия. Автомобиль служит столь же мощным барьером между современными социальными классами, каким были аристократические предрассудки до революции.

В древние же времена, именно потому, что мир тогда был гораздо беднее и проще, разница в образе жизни бедных и богатых была значительно меньше. И те и другие жили в более тесном контакте, относясь друг к другу поистине как равные, при условии, разумеется, что они принадлежали к одному социальному и политическому рангу. Август, который не мог позволить себе пригласить к обеду вольноотпущенников, сколь бы просвещенными они ни были, приглашал бедных, но свободнорожденных плебеев. Богатый римлянин никогда не принял бы у себя дома или за своим столом вольноотпущенника и не обращался бы с ним как с равным, даже если бы тот был так же богат, как он сам, или даже богаче. С другой стороны, он радушно принимал и обращался как с равным с гражданином, свободным по рождению, как и он сам, каким бы несчастным тот ни был и как бы ни был вынужден жить подаянием.

Если, следовательно, античное понимание социальных отношений было менее гуманным и менее великодушным, чем наше, оно не было лишено определенного морального величия, отсутствующего у нашего, поскольку при оценке человека оно подчиняло его богатство идеальным качествам, таким как свободное рождение, благородное происхождение или гражданство. Таким образом, оно поддерживало в обществе определенные нравственные ценности, которые нельзя было купить за деньги. Беднейший из римских граждан осознавал и гордился тем, что обладает чем-то неоценимым, чего богатейший и преуспевающий римский вольноотпущенник не мог приобрести на все свое богатство; и это чувство было вполне реальным утешением и компенсацией его бедности. Дерзнем ли мы утверждать, что в этом отношении наша социальная система не уступает античной? Подобное утверждение было бы, на мой взгляд, весьма смелым. Самая серьезная слабость современного общества заключается именно в этом непрерывном возрастании могущества денег как всерегулирующей силы и универсального эталона. Если социальная эволюция, свидетелями которой мы являемся, продолжится по тому пути, на который она встала, то вскоре в жизни не останется ничего стоящего, что нельзя было бы купить за деньги; и тогда какие же средства останутся для обуздания алчности и зависти бедных?

Но это превосходство античного общества было в свою очередь следствием иного понимания богатства, его прав, обязанностей и целей. Преувеличением было бы приписывать древним простоту и презрение к богатству — качества, которые странным образом контрастируют с алчностью и ненасытной жаждой золота, овладевшими современными людьми. В древние времена, правда, люди проповедовали умеренность в желаниях и учили искусству довольствоваться малым с большим усердием и успехом, чем этому учат в современности. Тем не менее люди тех дней, за редким исключением, были не менее жадными, чем мы, и не менее склонными считать богатство величайшим благом жизни. Те, кто мог, наживали огромные частные состояния с тем же безумием и той же ненасытной жадностью, которые воспламеняют столь многих спекулянтов и деловых людей наших дней; и многие из тех, кто довольствовался простой жизнью, обратились к этой благородной и возвышенной философии скорее по необходимости, чем по убеждению. Богатство античного мира было бесконечно меньше богатства современного мира. Следовательно, большому числу людей приходилось довольствоваться простой жизнью. По этой причине религии и философы изобрели множество теорий и доктрин, доказывающих, что простота и бережливость предпочтительнее изобилия и роскоши. Именно в этом кроется причина бесчисленных теорий об аскетизме, созданных античностью.

Но хотя древние жаждали богатства не меньше нашего, они не были одержимы стремлением приумножать его в той же степени, что и современные люди. В этом отношении можно поистине сказать, что древние были более аскетичны и бескорыстны, чем мы. И разница между их мыслями и чувствами по этому поводу и нашими собственными ярче всего проявляется в одном фундаментальном принципе, который служит своегорным замком всего здания идей и чувств, касающихся богатства; я имею в виду вопрос о ростовщичестве, о предоставлении денег в рост. Современному обществу кажется самым естественным в мире, что деньги должны приносить проценты. В настоящее время число тех, кто дает взаймы или инвестирует капитал бесчисленными способами, предлагаемыми современными финансами, бесконечно. Каждый из этих крупных и мелких капиталистов, владеющих государственными облигациями, акциями железнодорожных или промышленных предприятий, банковскими или коммерческими ценными бумагами, был бы поражен, если бы кто-нибудь сказал ему, что он ведет себя неприлично. Дело дошло до того, что различие между инвестициями и ростовщичеством стирается в наших умах. И тем не менее бесчисленные поколения и немало блестящих цивилизаций в истории исповедовали мысль о том, что любое подобное дело неприлично. Древние, как правило, за редкими случайными исключениями, считали неподобающим для человека респектабельных классов зарабатывать деньги каким-либо иным путем, кроме как от земли и домов — недвижимости, либо от непосредственного участия в торговле и ремеслах; но никогда — от денег, отданных в рост другим. Это было ростовщичество; и оно почти всегда, за редкими исключениями времени и места, рассматривалось как занятие унизительной профессией. Богатые люди, располагавшие крупными суммами денег, могли и должны были помогать тем, кто нуждался в деньгах, но посредством безвозмездных ссуд, а не ссуд под проценты. Письма Цицерона, например, полны упоминаний о таких безвозмездных ссудах, о которых великий оратор, испытывая недостаток в деньгах, часто просил своих друзей. Когда же он сам был при средствах, он ссужал тех, кто нуждался. Короче говоря, предоставление денег без процентов честным и благородным людям считалось в те дни долгом богача.

Разумеется, подобные представления о деньгах и процентах неизбежно задерживали развитие античного мира и увеличение богатства. Но это были идеи, которые поддерживали в умах людей определенное благородное бескорыстие, следы которого трудно отыскать сегодня и которое искупает многие из шероховатостей античной цивилизации.

Рассматривая же отдельные добродетели по очереди, мы находим, что в одних мы преуспели, в других — нет. Следовательно, в определенном отношении мы лучше древних, в другом — хуже. Должны ли мы заключить, что добро и зло уравновешивают друг друга и что, следовательно, не было подлинного нравственного прогресса от античного мира к современному? Это было бы, на мой взгляд, весьма смелым утверждением. Действительно, неоспоримо, что наша моральная жизнь богаче принципами, чем жизнь древних, поскольку мы сохранили многие древние принципы и добавили к ним нравственные принципы, выработанные цивилизациями, расцвевшими после падения Римской империи. Мы ценим добродетели патриотизма, гражданской привязанности и воинской доблести, которые были свойственны античным полисам. К ним мы добавляем чувство законности и права, потребность в точной и скорой справедливости, которые были изобретены античными юристами и усовершенствованы современными. Мы добавляем благотворительность, милосердие, любовь к ближнему, отвращение к жестоким зрелищам — добродетели, которым научил нас Христос. Мы добавляем чувство человеческого достоинства и прав человека, созданное философией XVIII века и Французской революцией. Мы добавляем некоторые другие совершенно новые чувства, порожденные цивилизацией машин и потому более сильные в Америке, чем в Европе: страсть к новому, энтузиазм по поводу прогресса, уверенность в собственных силах. На войне мы сражаемся подобно римлянам, а в мирное время отводим глаза от кровавых зрелищ. Мы испытывали бы не меньшее отвращение к гладиаторским боям, чем самый благочестивый христианский монах. Мы торгуем как финикийцы и любим знания как греки. Мы ценим свободу и мы ценим власть. Разве все это не составляет подлинный прогресс? И разве этого недостаточно, чтобы уравновесить некоторые другие наши недостатки, такие как несдержанность и неумеренная жажда богатства?

Я полагаю, что да. Но это не значит, что мы вольны свободно предаваться нашим порокам и недостаткам под предлогом того, что они искупаются другими добродетелями. Долг любой цивилизации, как и каждого человека, — делать себя как можно более совершенным. И об этом долге мы не должны забывать даже посреди неизмеримых триумфов самой богатой, самой могущественной и самой мудрой цивилизации, когда-либо видевшей свет дня.

Часть III Европа и Америка

I АМЕРИКАНСКОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПРОГРЕССА

Два моих визита в Южную и Северную Америку между 1907 и 1909 годами стали результатом счастливой случайности, а не заранее составленного плана. В 1906 году, после десяти лет погружения в изучение римской истории, я не помышлял о том, чтобы пересечь Атлантику, и тем более не думал писать книгу об Америке и Европе. Я никогда не мечтал о том, что мои долгие изыскания на великом кладбище античного мира могут однажды неожиданно вывести меня на дорогу, ведущую в Новый Свет. Но судьба распорядилась иначе. В ноябре 1906 года по приглашению Коллеж де Франс я прочитал в Париже курс лекций об истории Августа, в котором подвел итог четвертому и пятому томам моего труда «Величие и падение Рима». Так случилось, что в то время в Париже находился выдающийся аргентинец сеньор Эмилио Митре, сын того генерала Митре, который был одним из самых видных политиков республики во второй половине XIX века. Сам он являлся значимой фигурой в политическом мире и владельцем газеты «Насьон», которая была не только крупнейшей, серьезнейшей и наиболее авторитетной газетой в Латинской Америке, но и одним из ведущих изданий мира. Я сотрудничал с этой газетой в течение многих лет, поэтому зашел навестить Митре в Париже. Он пришел послушать мои лекции, и за день до последней из них, 29 ноября, — а 1 декабря он должен был отплыть в Буэнос-Айрес, — он обратился ко мне с предложением отправиться в Аргентину и прочесть там несколько лекций. Я согласился, движимый главным образом любопытством увидеть ту огромную и богатую страну, о которой на протяжении последних десяти лет так много говорили в Италии и куда за последние полвеки эмигрировало столько итальянцев. Соответственно, я подготовил лекции, и 7 июня 1907 года отплыл из Генуи в Буэнос-Айрес вместе с женой и маленьким сыном. Каждый европеец, пересекающий Атлантику и способный хоть сколько-нибудь владеть пером, по возвращении описывает свои впечатления. Естественно, поэтому и я пообещал нескольким журналам и одному издателю привезти с собой том «Впечатлений об Аргентине».

В шесть часов вечера 8 июня мы зашли в Барселону. Едва пароход пришвартовался, на борту появился бразильский консул в поисках меня. Он передал мне депешу от барона ди Рио-Бранку, министра иностранных дел Бразилии, который приглашал меня от имени Бразильской академии заехать в Рио и прочитать там доклад. Я попросил консула телеграфировать барону ди Рио-Бранку, что я не могу сделать остановку по пути туда, так как меня ждут в Буэнос-Айресе; но что на обратном пути я буду рад принять его любезное приглашение. Поскольку пароход должен был зайти в Рио, я мог уладить дела с ним в пути. Когда пароход возобновил путешествие и вышел из Средиземного моря в бескрайнюю пустыню океана, я занялся философскими книгами, которые захватил с собой, среди них — беседы Будды, только что вышедшие в итальянском переводе.

24 июня в пять часов вечера мы достигли бухты Рио — одного из самых чудесных мест на земле. Но пока мы с восхищением смотрели с палубы на окружающие мрачные горы и покрывающие их леса, на город, поднимающийся от моря к горам, и на розоватый отблеск заката над заливом, мы заметили приближающийся к нам паровой катер, нагруженный людьми. Это была делегация от Бразильской академии и Министерства иностранных дел, которая приехала, чтобы прокатить нас на автомобиле по городу, а затем отвезти на обед в Министерство иностранных дел, где нас ждал барон ди Рио-Бранку. Мы поспешно сошли на берег и у причала Фару обнаружили ожидающие нас машины. Мы запрыгнули в них и тронулись в путь.

Пока длится жизнь, я никогда не забуду эту поездку на закате, между угасающим светом вечера и первыми проблесками электрических фонарей, которые только начинали освещать изумительный город, построенный посреди остатков девственного леса на берегах моря, на холмах и горах. Я никогда не забуду наш стремительный проезд по бесконечным улицам, с быстро сменяющимися видами разноцветных домов, роскошных дворцов, наполовину скрытых в великолепных садах, аллей гигантских пальм, уходивших далеко в ночь, славных променадов вдоль морского побережья и горных вершин, возвышавшихся над городом. Мне хотелось остановить машину. Но время поджимало, и, наспех проехав весь город, около половины восьмого вечера мы прибыли в Итамараты (так называется дворец Министерства иностранных дел), где в залитых светом комнатах нас жгло избранное общество мужчин и женщин. Как только нас представили друг другу, был подан обед; превосходнейший обед, в который, среди самых изысканных рагу французской кухни, заботливый министр иностранных дел включил несколько бразильских блюд. Я помню пальмити — блюдо из сердцевины пальмы, приготовленное так, как мы готовим спаржу, и поистине восхитительное; и бакури — белый экваториальный фрукт в сиропе, который сильно напомнил мне запах магнолии и создал иллюзию поедания чудесных цветов.

После обеда последовали речи, после чего мы вернулись на пароход, но перед этим я договорился в углу гостиной с бароном ди Рио-Бранку, Жузе Грасой Аранья, ныне бразильским министром в Гааге и выдающимся писателем, который тогда был секретарем министра, и Машаду ди Ассисом, великим писателем, занимавшим тогда пост президента Бразильской академии, о том, что на обратном пути я остановлюсь на пару месяцев в Бразилии, повторю свои буэнос-айресские лекции и осмотрю страну. В одиннадцать часов вечера пароход снялся с якоря и покинул темный залив, в котором теперь не было видно ничего, кроме мерцания бесчисленных крошечных огоньков.

Однако той ночью я не спал, настолько ошеломлен и ослеплен я был этим первым фантастическим видением Америки, которое останется одним из самых необычных впечатлений в моей жизни, хотя моя жизнь пока еще не была лишена странных и любопытных случайностей. Я отправился из Европы, не имея никакого — или почти никакого — представления о двух Америках, за исключением того малого, что я почерпнул здесь и там из книг и газет, которые мне случалось читать. Следовательно, мое мнение об Америке совпадало с тем, что складывалось у других европейцев: будто это страна материальных реалий, бизнеса, быстро сделанных состояний, богатства, лишенного всякого украшения, поэзии, красоты и идейного изящества; та грубая и суетливая Америка, которой все образованные европейцы любят противопоставлять Европу как континент Идеала, где процветают красота, мудрость и всякое изящество гражданской жизни. И вот нате вам! Мое первое впечатление об Америке было как о кусочке Индии, и первый увиденный мною американский город напомнил мне Восток, и особенно, почему-то, Багдад, вернее, несколько фантастическое представление о Багдаде, которое у меня сложилось в те дни, когда я читал чаще и страстнее, чем теперь, «Восточные мотивы» Виктора Гюго и других поэтов-романтиков середины XIX века. И в этом городе я присутствовал на сытном и великолепном банкете, где среди утонченности старой европейской цивилизации я отведал незнакомые тропические редкости в компании элегантных, образованных и утонченных гостей, с которыми обсуждал по-французски последние литературные и художественные новинки, словно мы находились на берегах Сены. Было ли это реальностью или сном?

Однако в моих странствиях по Америке меня ожидали совсем другие сюрпризы. Четыре дня спустя, 27 июня, мы прибыли в Буэнос-Айрес, где нас радостно приветствовали множество добрых людей, не пожалевших ни сил, ни забот, чтобы сделать наше пребывание приятным. Затем начались четыре месяца поистине напряженной жизни, если воспользоваться излюбленным выражением Теодора Рузвельта. Конференции, приемы, банкеты, посещения больниц, школ, заводов, мастерских и ранчо; поездки на лодках, поездах и автомобилях. Это было настоящее вечное движение. Июль я провел в Буэнос-Айресе. В августе я углубился во внутренние районы, последовательно посетив Росарио, Мендосу, Кордову, Тукуман, Сантьяго-дель-Эстеро, Санта-Фе, Парану и проникнув прямо к подножию Анд. Я проехал около десяти тысяч километров на железнодорожном поезде, наблюдая, собирая документы, задавая вопросы и отвечая на них, а также обсуждая проблемы. Все это, однако, было менее утомительным, чем другое, что постепенно стало главной заботой моего ума за те два месяца: попытка прогнать демона, который упорно возникал перед моими глазами в разговорах, в поездках, во время визитов, на званых обедах, несмотря на все мои усилия держаться от него подальше; демона, который казался полным решимости появляться каждую секунду и ранить меня в самых сокровенных уголках моей европейской гордости и в моих наиболее уязвимых европейских чувствах. Что это был за демон? Это был американский прогресс. Каждый день во время моих быстрых поездок мне указывали на огромные и великолепные ранчо, стада в много тысяч голов, рынки, переполненные богатством, великолепные школы и превосходные больницы. Мне давали описания и демонстрации в цифрах и фактах быстрого распространения земледелия, роста производства, головокружительного процветания банков, расширения Буэнос-Айреса, ставшего теперь вторым по богатству и населению городом латинского мира после Парижа. Все это были интересные вещи для наблюдения и изучения. Тем не менее слишком многие из тех, кто показывал мне их, неявно или явно проводили параллели между этим быстрым ростом и трансформацией во всем аргентинском и более размеренным продвижением великих европейских наций, делая вывод о том, что Аргентина — страна более прогрессивная и передовая.

Слово «прогресс» — одно из тех, которыми злоупотребляют в Европе. Однако едва высадившись в Аргентине, я понял, что по ту сторону океана этот термин звучит и имеет совсем не то значение, что в Европе. Мерилом, которым мои новые трансатлантические друзья единодушно измеряли прогресс, были скорость преобразований и масштаб результатов. Новое, современное, более крупное — все это было для них синонимами прогресса и совершенствования. Следовательно, им нужно было лишь оглянуться вокруг в собственной стране, чтобы найти поводы для самоудовлетворения. Но поначалу это понимание прогресса меня несколько забавляло и раздражало, точно так же, как наивные проявления тщеславия у молодежи забавляют и раздражают взрослых. Сколько раз, обсуждая прогресс Аргентины и те сравнения — негласные или явные, — которые проводились с Европой, я говорил своим аргентинским друзьям:

«Несомненно, усилия, которые вы предпринимаете, благородны и приносят плоды. За тридцать лет вы увеличили свое богатство в десять, двадцать, даже тридцать раз. Вы проявили удивительную быстроту в распространении земледелия, железных дорог и населения на огромной территории, дарованной вам Судьбой. Теперь вы наводняете мир богатствами и, пользуясь чужим опытом, можете в кратчайшие сроки трансформировать, перекроить и усовершенствовать ваши государственные службы, институты и весь ваш уклад жизни.

Однако вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что контраст между быстротой вашего роста и ваших перемен и медлительностью и неизменностью Европы служит каким-то доказательством вашего собственного более близкого приближения к совершенству. Эта быстрота — феномен молодости. Вес и рост ребенка удваиваются каждые шесть месяцев, год, два или три года в первые годы его жизни; в то время как взрослый перестает расти или растет так медленно, что едва ли замечает это. Станете ли вы делать из этого вывод, что шестилетний мальчик превосходит сорокалетнего мужчину? Нет. Детство и зрелость — две фазы жизни. У каждой есть своя необходимость, своя функция, свои преимущества и недостатки. Сравнивать их так же невозможно, как сравнивать день и ночь, рассвет и сумерки, зиму и лето; я не вижу никакой существенной разницы между странами Европы и вашей страной. Мы все — дети одной цивилизации; мы вскормлены одной грудью. Мы все похожи друг на друга, хотя можем отличаться друг от друга как братья или, если хотите, как двоюродные братья. Таким образом, не существует американского прогресса, отличного от европейского, хотя есть страны, чья трансформация в силу внешних обстоятельств может быть замедлена или ускорена. У вас менее древние политические институты и социальные порядки, а следовательно, менее жесткие и менее прочные, чем в Европе. У вас также есть территория для освоения, которая неизмеримо больше — во много раз больше — и гораздо легче поддается освоению, поскольку цивилизация преподносит вам в готовом виде практически идеальные инструменты для такого освоения. В этом и заключается реальная разница между нами».

Хотя эти аргументы были выслушаны с учтивым вниманием, они произвели на моих собеседников лишь слабое впечатление. Я очень скоро понял, что американский прогресс — то есть быстрое увеличение богатства Аргентины и непрекращающаяся модернизация нравов и институтов страны — является своего рода национальной религией, которая принимается большинством людей с слепой верой. В конце концов я убедился, что эту страстную веру в прогресс следует приписать преобладающему влиянию Буэнос-Айреса — этого огромного города, почти половина населения которого состоит из европейских иммигрантов в поисках богатства. Ибо это крупнейший порт, главный торговый центр и финансовый центр республики, через который проходит большая часть экспортно-импортной торговли, почти весь тот огромный поток богатств, который изливается с обширной территории в мир и из мира возвращается обратно к нему: богатый американский город, каким его представляют в Европе. Вполне естественно, что город, чье богатство и размеры приумножаются благодаря бурному развитию страны, избрал американский прогресс своей религией и под своим влиянием навязал эту религию всей стране. Итогом же всего этого было то, что аргентинское понимание прогресса не являлось и не могло являться ничем иным, как преходящим воодушевлением благополучной страны, которая, воспользовавшись необычайно благоприятными обстоятельствами, может наблюдать за тем, как ее богатство растет вокруг нее с головокружительной быстротой. Во всяком случае, именно к такому выводу я пришел, и он показался мне вполне разумным и оправданным.