«Суд над доктором Рубеном Крэндаллом»

Мистер Карлайл в этот момент предавался рассуждениям о природе агентов, задействованных для столь противоправных целей, дабы показать, что образованные люди, подобные доктору Крэндллу, естественно подходили для отбора на эту роль, и намеревался продолжить изучение доказательств в их приложении к законам, убедительно доказывающим, по его мнению, виновность подсудимого, когда крайняя физическая слабость и недомогание помешали ему продолжить.

Затем мистер Брэдли начал заключительную речь в защиту подсудимого. Он сказал, что природа обвинения такова, что почти невозможно отбросить предрассудки, которые взлелеяны с юных лет и столь естественны для жителей этой части страны; однако он был уверен, что присяжные выслушают его с терпением и вынесут правильное суждение после тщательного рассмотрения дела. Затем он изложил те моменты доказательной базы, которые не вызывали споров, а именно: что заключенный позволил мистеру Кингу взять одну брошюру; что он был обнаружен здесь с рядом других бумаг; что часть из них прибыла кружным путем по воде в ящике; а другие были переданы ему в Нью-Йорке и привезены в его чемодане. Он пожелал провести различие между видами бумаг. Было доказано наличие связки бумаг, и они находились здесь, в суде; однако их содержимое оставалось неизвестным, и присяжные не имели права делать умозаключения об их хорошем или дурном характере. Было обнаружено большое количество бумаг, часть из которых была изъята, а остальные оставлены. Это все, что следовало рассмотреть присяжным, за исключением трех номеров «Антирабовладельческого вестника», пяти номеров «Эмансипатора» и последних картинок, вырезанных из какого-то издания и представлявших в сопоставлении два способа воспитания: один, где детей секли, и другой, где их учили более мягко с помощью книг.

Он не стал бы останавливаться сейчас на заявлениях, якобы сделанных перед мировым судьей. Ничто не могло служить более неудовлетворительным и неопределенным доказательством, чем эти допросы. Сам факт предъявления обвинения выбивает человека из колеи, и он может сболтнуть то, чего не имел в раздумьях, либо же свидетели в обстановке всеобщего волнения могли неправильно истолковать или неверно запомнить его слова. Говорили о противоречиях в его показаниях, но это предположение проистекало исключительно из заблуждения одного из судей. Второй понял все иначе и не усмотрел никаких ошибок. Это касалось способа доставки им книг: один понял его так, будто все они были переданы ему в Нью-Йорке, привезены сюда и находились в тюрьме, за исключением дюжины; в то время как в другой раз он заявил, будто часть из них находилась у него уже давно. Другой судья понял его слова в том смысле, что все привезенное им в Округ находилось на месте и представляло собой все, привезенное им из Нью-Йорка, за исключением примерно дюжины, которую он, по его предположению, оставил по дороге. Ни то, ни другое предположение не было верным. Когда он говорил, что это все, он имел в виду все привезенное им из Нью-Йорка; что он ничего не распространял, ибо даже тот единственный экземпляр, что он одолжил мистеру Кингу, был взят подсудимым из лавки Линтикума и находился тогда во владении г-на Кэя, хотя они и полагали его утерянным; а когда он ссылался примерно на дюжину, то имел в виду, что привез с собой все, за исключением дюжины экземпляров, прибывших в ящике по воде. Говорилось, будто он признал распространение дюжины экземпляров; и тем не менее свидетели со стороны Соединенных Штатов доказывают, что он отрицал факт распространения каких-либо изданий и с самого начала противился их пусканию в ход. Когда ученый адвокат вопрошал, почему не были приведены лица, которым он передал эту дюжину, дабы засвидетельствовать их добропорядочность, ему следовало бы помнить, что все показания шли вразрез с подобным представлением; и что если бы он занимался распространением, то усердие и настойчивость окружного прокурора и приставов непременно обнаружили бы тому доказательства.

Задавался также вопрос, почему лицо, передавшее ему этот сверток в Нью-Йорке, не было привлечено для дачи показаний в его пользу, — как будто тот преступный мерзавец, который подсунул эти подстрекательские бумаги ни в чем не повинному человеку без его ведома, мог явиться сюда для свидетельствования, находясь вне юрисдикции суда и заявляя о своем страхе перед поездкой. Он просил прокурора распорядиться о снятии показаний, но получил отказ; а когда к нему обратились, тот стал угрожать преследованием и заявил, что с удовольствием бы на него посмотрел и хотел бы до него добраться. Теперь прокурор утверждает, что тот был бы в безопасности; быть может, от него самого и был бы; но здесь, как и везде, имеются сотни подлых трусливых негодяев, готовых в составе толпы травить любого, против кого у них зародились предрассудки; людей, не смеющих противостоять человеку один на один, но готовых при поддержке толпы нападать на отдельное лицо, не имея ни малейшего представления о его виновности или невиновности.

Затем мистер Б. перешел к разбору характера инкриминируемого пасквиля и зачитал первый пункт обвинения. Первый абзац, утверждал он, не содержал подстрекательских выражений, если не считать таковым наименование рабства кричащей мерзостью. Ему прежде не было известно, будто эти слова способны поднять мятеж. Люди привыкли слышать их ежедневно с амвона, и он никогда не замечал, чтобы от этого они становились подстрекательскими. Все дело представляло собой полемику между Антирабовладельческим обществом и Колонизационным обществом относительно целесообразности их различных мер; и если кто-то усматривал в этом пасквиль, то ему требовались интеллектуальные очки посильнее тех, в коих Ньютон вглядывался в звезды. В следующем абзаце рабство именуется «неправедным», что и составило главное вменяемое преступление. Если это пасквиль, то он намерен показать, что Артур Таппан с компаньонами не одиноки в вине пасквилеписания; ибо отцы церкви в рабовладельческом штате тоже называли рабство неправедным, а некоторые из наиболее видных и патриотических южных политиков пользовались куда более сильными и будоражащими выражениями.

Все это сводилось к спору о том, подобает ли устанавливать правило, согласно которому ни один раб не может быть эмансипирован иначе как при условии его выдворения из страны; автор же утверждает, что делать изгнание человека из этой страны, где он родился, условием его освобождения от пут, в которых его насильственно удерживали, — есть моральный абсурд; и утверждать подобное, возможно, пасквильно, однако он не постигает, в чем тут преступность. Некоторые из присяжных могли припомнить обсуждение этой темы в законодательном собрании Мэриленда в связи с предлагавшимся законом того же свойства, и они должны помнить, что там приводились схожие доводы.

Следующий отрывок представлял собой выдержку, повествующую об обращении с рабами в иной стране, отличной от нашей, где не существует законов для защиты личности рабов, и он никак не мог относиться к положению какой-либо части нашего населения. Наличие книги с подлинным журналом путешественника не могло составлять пасквиль, а раз так, он не видел, каким образом этот отрывок мог породить какое-либо зло или возбуждение.

Далее он перешел к пассажу из второго пункта, представлявшему собой выдержку из речи, в которой оратор пытался выразиться высокопарно; однако сказанное им сводилось лишь к тому же, о чем говорили сами рабовладельцы; и хотя прокурор произнес это с забавным нажимом, он намерен был продемонстрировать еще более сильные выражения того же толка в сочинениях г-на Джефферсона и г-на Арчера из Вирджинии, которые были одобрены всеми, кто их слышал или читал.

Он утверждал, что вся аргументация, примененная в «Антирабовладельческом вестнике», отличалась мягкостью и умеренностью — даже большей, чем можно было ожидать с учетом иных привычек и уклада мыслей народа, от которого они исходили; народа, который с самого раннего детства не слышал ничего, кроме звуков свободы, и никогда не жил в стране, где мог бы воочию познать практические последствия нашей системы рабства. Пример им подали здешние виднейшие публицисты, и если мы публикуем и направляем им схожие сочинения, то следует ли удивляться тому, что в своих дискуссиях они перенимают их стиль. Их довод заключается в том, что рабство может разраститься до масштабов зла, которое со временем уже нельзя будет исправить без насилия и кровопролития; и это обращено к людям, обладающим властью и влиянием для принятия мер уже сейчас. Те же самые доводы публиковались здесь Колонизационным обществом, делающим честь человеческой природе, и основывались на крайней необходимости.

Он зачитал многочисленные выдержки из книг, дабы показать, что выражения, подобные содержащимся в инкриминируемых пасквилях, не считались предосудительными, если произносились или публиковались на Юге; и оспорил право окружного прокурора выдергивать отдельные слова то тут, то там и выставлять их напоказ с целью определения характера издания без учета контекста, в котором они употреблялись; он заявил также, что если Крэндлл подлежит привлечению к суду за язык и смысл «Антирабовладельческого вестника», то любой член Колонизационного общества также подлежит судебному преследованию.

[Уместно привести одну-две выдержки, чтобы читатель мог уяснить характер зачитанных бумаг. Следующие строки взяты из обращении Р. Дж. Брекенриджа к Колонизационному обществу Кентукки.]

«Существуют такие преступления, столь отвратительные по своей природе, что само должное соблюдение приличий речи лишает нас единственных эпитетов, способных обрисовать их гнусность. Каждое порядочное сердце охватывает ужас при одной лишь мысли об их совершении; и мы колеблемся, чего в нас больше — омерзения к притязаниям тех, кто привычно совершает их, на сопричисление к человеческому роду, или изумления тому, почему неизъяснимый гнев небес не карает и не разит их посреди их злодеяний. Пусть отец взглянет на пробуждающийся разум лепечущего у его колен мальчика, гордость его нежного сердца, надежду и опору его честного имени; и затем, если сможет, пусть вообразит его в далёком рабстве, где иссяк источник его привязанностей, угас свет знания в его разуме, его мужественный и прямой дух сломлен притеснением, а свободная осанка и благородные пропорции изуродованы и иссечены непрерывным бичом. Пусть муж взглянет на существо, в чью священную заботу он „вложил свое сердце“, и на малютку, черпающего источник жизни из ее чистой груди, вспоминая при взгляде на ту и другую свежесть и силу своей ранней и страстной любви; и тогда, если он в состоянии, пусть вообразит эти существа, в сравнении с которыми все дары земли не имеют для него никакой ценности, насильственно исторгнутыми из его жизни, подло обмененными на золотишко, как скот на бойне, согнутыми под тяжестью незаслуженных скорбей, с оскверненными телами и испорченными чистыми сердцами — безнадежными и никем не жалеемыми рабами грубых прихотей и скотских страстей тех, кого мы стыдимся называть людьми. Пусть он отвратится от этих зрелищ и оглядит наследие, выпавшее на его долю, радостное и улыбающееся под щедрыми благословениями, излитыми на него небесами, пусть окинет взглядом ровное течение жизни, переполненной бесчисленными радостями, и предстающую перед ним стезю, полную предвкушаемых триумфов и озаренную сиянием благородных и добродетельных дел, самый закат коих кажется безмятежным под бременем лет, увенчанных благородными и полезными поступками и покрытых признательностью и аплодисментами восхищенных друзей; пусть на него явится похититель людей, и он узрит руины опустошения! Стыд, позор, бесчестье, крушение всех надежд, увядание всех радостей; долгое незамеченное горе, неухоженная нищета, опозоренное имя, неоплаканная смерть, забытая могила — все это и многое другое заключено в словах: он — раб! Тот, кто способен сохранять ровное течение мысли посреди подобных размышлений, может иметь лишь смутное представление о тех страданиях, которые работорговля причинила человечеству. Я не в состоянии с точностью назвать число жертв этой чудовищной торговли; но если можно хоть малейшим образом полагаться на утверждения лиц, уделивших этому вопросу наибольшее внимание и обладавших лучшими источниками информации, оно несомненно превышает десять миллионов человеческих существ, насильственно и путем обмана вывезенных из Африки. Эта ужасающая масса преступлений и страданий нагромождена целиком и полностью на глазах просвещенных людей и перед лицом Святого Бога нациями, кичащимися своей цивилизованностью и притворяющимися чтущими веления христианства. Разум содрогается от масштабов столь чудовищного зверства, а сердце тоскует при созерцании подобных объемов человеческих мук и отчаяния».

«Законодательные акты, которые с хладнокровной жестокостью, с которой может сравниться лишь нелепое безумие претензий, предъявляемых ими на личности божьих творений, обрекают свободного африканца на рабство с того самого мгновения, как его глаза открываются навстречу свету небесному, лишь за то преступление, что он является ребенком родителей, обреченных на ту же участь до него, по суду истины и в оценке справедливого потомства могут считаться уступающими по своей гнусности лишь первому акту пиратства, который сделал их рабами. Напрасно мы прикрываемся от подобных размышлений и избегаем их. Они неотступно преследуют нас, и земля взывает к нашему стыду оттого, что их голос так долго оставался без внимания. Свободный ливиец в своих палящих пустынях был точно таким же рабом, когда бросался в дикой погоне на царя зверей, каковой является и его несчастное потомство, прежде чем наши законы наложат на него свой отпечаток. Бог не создает рабов. Законы человека зачастую извращают лучшие дары природы и ведут нечестивую войну против ее установлений. Но вы способны отличить то, что от земли, от того, что свыше. Вы можете взять человека при рождении и с помощью надлежащей системы сделать его рабом, животным, демоном. Это дело рук человеческих. Свет разума, истории и философии, голос природы и религии, Дух самого Бога провозглашают, что существо, созданное им по собственному образу, должно было быть создано свободным».

«Точно так же неверно применять какие-либо аргументы, почерпнутые из права завоевания или истечения срока давности, против потомства лиц, удерживаемых в неволе по принуждению. Ибо ни сила, ни время не имеют никакого значения применительно к небытию. Нельзя утверждать, будто покорен тот, кто никогда не имел возможности или средств к сопротивлению, равно как время не может течь против еще не родившегося. Те, кто склонен к противоположной доктрине, должны хорошо подумать, к чему она их ведет. Ибо ни одно правило разума не является столь общепризнанным и ясным, как то, что силе всегда можно противостоять силой; и все, что утверждается таким образом, может в свое время быть законно ниспровергнуто. Или же, с другой стороны, если ошибка освящается своей древностью, нет такого абсурда или преступления, которое нельзя было бы извлечь из его бесславной гробницы и воздвигнуть в ранг идола, вокруг которого могли бы вновь собраться его рассеянные приверженцы».

Затем г-н Брэдли перешел к рассмотрению направленности пасквилей и утверждал, что они не были рассчитаны на возбуждение мятежа. Они не обращены к цветному народу и не приспособлены для того, чтобы вызывать среди него восстания и революции. Они представляют собой спокойные призывы к разуму, призванные выработать меры для предотвращения опасности, которая, по их мнению, угрожает им наряду с их братьями с Юга.

Затем он обратился к закону о публикации. Существовало два основания для публикации: одно выводится юридически, другое доказывается фактически. Прокурор отстаивает чудовищную доктрину о том, будто владение пасквилем лицом, если тот публично распространялся в стране, является prima facia доказательством того, что оно пустило его в обращение. Чтобы показать всю абсурдность подобного положения, он привел пример излюбленного популярного пасквиля, который был бы раскуплен целиком за один день, и заявил, что при таком законе было бы невозможно найти беспристрастный суд присяжных для рассмотрения дела, поскольку оказалось бы непросто отыскать двенадцать человек, отобранных в качестве присяжных, которые тем или иным образом не являлись бы обладателями этого пасквиля и, следовательно, не были бы в равной степени виновны.

Наличие письменной копии опубликованного пасквиля, выполненной собственным почерком, может служить prima facia доказательством; однако это не относится к печатной копии. Факт публикации должен быть доказан в отношении подсудимого. Фактическая публикация имеет место тогда, когда сторона пускает пасквиль в обращение — когда она передает его третьему лицу лично или через агента с целью его пускания в обращение.

Он утверждал, что доказательства по данному делу не дают не только никаких улик, но и никаких оснований для предположения о том, что он опубликовал пасквиль. Единственный экземпляр, который он позволил взять Кингу, не передавался для распространения. Он был предупрежден об опасности и заявлял о своем несогласии с тем, чтобы подобные бумаги пускались в обращение. Не могло быть и речи о том, что он был выдан с целью посеять смуту; и если кто-то и нес ответственность за какие-либо пагубные последствия, если таковые предположительно имели место, так это г-н Кинг, который показал его и оставил лежать на видном месте в лавке. Однако он доказывал, что выдача бумаги Кингу во временное пользование представляла собой простое владение — впоследствии он забрал ее обратно из лавки, и никакого вреда причинено не было или не замышлялось.

Умысел, по его словам, должен выводиться из обстоятельств публикации, а не только из инкриминируемого пасквиля; после этого он прокомментировал то, каким образом эта бумага была взята г-ном Кингом, и охарактеризовал самого Кинга как солидного, уважаемого человека, который только что предостерег подсудимого, дабы показать, что не может возникнуть никаких предположений об умысле, вмененном в обвинительном заключении. Слова «читать и распространять», на которых делался столь сильный акцент, не содержали никаких свидетельств умысла издавать брошюры здесь, поскольку они были напечатаны двумя годами ранее в Пикскилле; и даже само их доставление сюда не было деянием подсудимого, равно как не усматривается, что он знал об их нахождении в ящике.

Он подробно остановился на исследовании доказательств, свидетельствующих о хорошей репутации Крэндлла и об обстоятельствах, которые привели его сюда и побудили сделать это место своим постоянным местом жительства. Возникшие неприятности и волнения, по его словам, объяснялись вовсе не подсудимым или какими-либо его действиями, а целиком проистекали из неуместного рвения должностных лиц, а также из их неблагоразумия и глупости. Он заявил, что разобрал все доказательства публикации, и было совершенно очевидно, что никаких иных публикаций им не осуществлялось, поскольку окружной прокурор представил бы тому доказательства; если бы что-то было уронено на сажень вглубь в самый скверный колодец, нашелся бы кто-нибудь, кто выудил бы это.

Он проследил путь подсудимого с малых лет до колледжа и изучения своей профессии — оттуда до его поселения в Пикскилле; и настоятельно призвал присяжных принять во внимание его неизменно поддерживаемую репутацию и безупречную жизнь. Он следовал за ним вместе с семьей г-на Остина в этот город, а затем показал его путь в Нью-Йорк, когда ему подсунули важный сверток с аболиционистскими трактатами; а после последовал за ним сюда с этими бумагами, которые он даже не открывал и о содержимом которых не мог знать, пока его не просветила миссис Остин. Он продемонстрировал, что в местах, откуда тот родом, не существовало никакого Антирабовладельческого общества и что он никогда не состоял ни в каком подобном обществе. Он также показал его действия в сочетании с его безупречной репутацией и принципами, когда тот отправился в Коннектикут для подавления школы, основанной Артуром Таппаном и сокр., которую он считал неподобающим и опасным заведением; и хотя он всегда открыто заявлял о своем несогласии с рабством, он в то же время неизменно столь же твердо выступал против возбуждения розни. Он проследил его путь сюда, указав на его заявления и принципы здесь, а также на род его занятий.

Он сказал, что еще в начале судебного процесса убедился в отсутствии оснований для преследования — в том, что адвокаты Соединенных Штатов не представили дела, которое удовлетворило бы их самих или вас; однако было необходимо продолжать судебный процесс ради удовлетворения других. Общественность жаждала иметь перед собой всю правду; и он был рад полагать, что присяжные придут к выводу о том, что правительство на основе собственных доказательств полностью потерпело неудачу в доказывании дела, оправдывающего осуждение подсудимого.

Г-н Кокси обратился к присяжным. Он сказал, что не припомнит, чтобы за всю свою профессиональную деятельность он когда-либо приступал к исполнению своих профессиональных обязанностей с большим чувством тревоги, чем в настоящем деле. Интерес, который он испытывал к исходу, не ограничивался последствиями, которые могли постигнуть подсудимого, — человека, с которым он был совершенно незнаком; напротив, в этом деле были выдвинуты такие принципы и принят такой порядок судопроизводства, которые влекли за собой последствия самого общего и эпохального характера; последствия, которые уже завтра и во веки веков могут сказаться на каждом из нас и на нашем потомстве.

Рассматриваемое ныне дело было первым в своем роде, которое, насколько ему было известно, когда-либо выносилось на судебное решение. Это было обвинительное заключение в отношении подстрекательского пасквиля по общему праву. Г-н Кокси здесь обратился к периоду нашей истории во время администрации старшего Адамса, когда нам угрожали иностранная война и внутренние смуты и когда считалось необходимым прибегнуть к чрезвычайным средствам защиты от надвигающейся опасности. В тот кризисный момент был принят закон от 14 июля 1798 года, обычно именуемый Законом о подстрекательстве к мятежу, согласно которому предусматривалось, что любое лицо, виновное в произнесении подстрекательского пасквиля против правительства Соединенных Штатов с намерением опорочить оное и вызвать к нему презрение и дурную славу, наказывается штрафом в размере не свыше двух тысяч долларов и тюремным заключением на срок не свыше двух лет. Этот закон клеймился как тиранический, деспотический, неконституционный и разрушительный для свободы слова и печати, и он стал одним из главных обвинений против правившей в то время партии, а также послужил главным средством ее свержения. За короткий период существования этого одиозного закона по нему было возбуждено несколько судебных преследований против неугодных лиц; и это были единственные случаи преследования за подстрекательский пасквиль, когда-либо имевшие место в этой стране.

В настоящем деле была предпринята попытка применить хорошо известные принципы общего права к тем же самым ненадлежащим и неконституционным целям. Дело было новым для наших судов и крайне редко встречалось в судах Англии. Не будучи пророком или сыном пророка, г-н Кокси заявил, что рискнет предсказать: если доктрины, которые отстаивались от имени этого обвинения, и разбирательство, оправданное здесь окружным прокурором, будут утверждены в качестве законных, то будут посеяны семена, из которых для нас и наших детей взойдет жатва скорби и бедствий.

Поэтому он не мог не ощущать всей глубины ответственности, возложенной на него при ведении этого дела и в отстаивании великих принципов конституционной свободы, в духе которых он был воспитан и которым был обязан следовать.

Если на основании такого ордера, какой был выдан против этого подсудимого, любой человек в нашем обществе может быть арестован, его бумаги конфискованы и изучены, его самая сокровенная переписка выставлена на всеобщее обозрение, и если все это разбирательство должно быть санкционировано законами, при которых мы живем, тогда, господа, — сказал г-н Кокси, — этот округ не место для меня. Он стал бы искать место, где был бы защищен от подобных бесчинств, — место, где принципы гражданской свободы все еще понимаются и лелеются.

Если на основании показаний, добытых у него таким незаконным путем, без совершения какого-либо противоправного деяния против мира в обществе, его могут предать суду за подстрекательство к мятежу, бросить за решетку на восемь месяцев в качестве подготовки к суду, а затем заявить, что за хранение таких публикаций, какие имелись у подсудимого в частном владении под собственным замком, или за одалживание одной из них интеллигентному другу для однократного ознакомления, он должен подвергнуться осуждению и наказанию за подстрекательство к мятежу, тогда он, чтобы избежать подобной тирании, подвергнет себя экспатриации, оставив землю, которая более не является свободной.

Но это не было и не могло быть законом этого округа. Каково же было дело? Вернемся к 10 августа прошлого года, когда этот ордер был передан мировым судьей, действовавшим по совету окружного прокурора, в руки должностных лиц, которые его исполнили. Единственным основанием для преследования являлось следующее: г-н Кинг, посещая контору подсудимого, с которым он находился в близких и доверительных отношениях, увидел там лежавшие в комнате среди различных трудов по различным отраслям науки и искусства три брошюры, которые были извлечены из ящика, содержавшего хирургические инструменты, книги по хирургии и ботанические препараты, при укладке коих эти брошюры использовались вместе с другими бумагами. Г-н Кинг, случайно взяв одну из этих брошюр, прочитал ее титульный лист и заметил, что для подобных вещей здесь слишком южное место. Он попросил у подсудимого разрешения прочитать ее, в чем ему было отказано, и вплоть до 10 августа, месяц спустя, таковы были пределы вины доктора Крэндлла. Аффидевит к ордеру даже не заходил так далеко ни в одном из категоричных обвинений. Уильям Робинсон, составивший аффидевит, показал под присягой, что видел в Джорджтауне подстрекательскую брошюру с именем доктора Крэндлла на ней и что он, депозиент, был информирован и верил, будто доктор Крэндлл занимался распространением и рассылкой таких брошюр. Единственное положительное утверждение в аффидевите было неважным, а если и важным, то неправдивым. Г-н Робинсон при допросе не помнил никакой такой брошюры, и имелись многочисленные доказательства, доказывающие, что брошюра, одолженная Кингу, находилась сейчас в суде и никакого подобного индоссамента на ней не было. Следовательно, он не видел трактата с именем доктора Крэндлла на нем. То, что доктор Крэндлл занимался распространением этой или подобных брошюр, точно так же не подтверждалось доказательствами. На основании этого утверждения, столь зыбкого и лживого, судья, действуя по совету нашего ученого окружного прокурора, выдал незаконное и неконституционное предписание, которое он держал в руках. Этим ордером констеблю предписывалось обыскать и проверить личные бумаги подсудимого, отобрать те, которые могли показаться подстрекательскими, и доставить их вместе с подсудимым какому-либо мировому судье для поступления с ними по закону.

Этот незаконный процесс, столь незаконно осуществленный, был оправдан окружным прокурором, который объявил о своей готовности по первому требованию доказать его законность. С другой стороны, он, г-н Кокси, поклялся при любых обстоятельствах и всякий раз, когда этот вопрос будет выноситься на обсуждение и решение, клеймить его как тиранический, деспотический, незаконный и неконституционный.

Следующее доказательство обвинения было обнаружено в украденных таким образом брошюрах, и владение ими со стороны подсудимого вменялось в вину как доказательство их обнародования им. Против этой лживой и более чем инквизиторской доктрины он торжественно протестовал. Если случайное владение запрещенной брошюрой делать доказательством ее обнародования и публикации владельцем, и если установить новый процесс обнаружения и вывода на свет этого одиозного пасквиля, то какой же человек во всем обществе сможет чувствовать себя в безопасности в обладании своими личными правами? Разве любой человек не может подвергнуться обращению с ним как с уголовным преступником по наущению личной злобы, партийной вражды или религиозной ненависти? Как легко в любой момент отыскать магистрата, который, полагаясь на эрудицию, опыт и должностной статус окружного прокурора, по его ходатайству выдаст такой ордер на обыск против любого лица — и как легко будет отыскать констеблей, которые при его исполнении поднимут шум и возбуждение против лица, на которое направлен этот процесс! Так что если он и избежит тирании закона и должностных лиц закона, он может тем не менее стать жертвой слепого и невежественного насилия народной ярости!

Г-н Кокси заявил, что для привлечения подсудимого к ответственности по данному делу, если таковой закон вообще существовал, должно совпасть два обстоятельства. Сами публикации должны быть рассчитаны на то, чтобы возбуждать восстание среди чернокожих и презрение к правительству среди белых; а способ и образ публикации должны быть таковыми, чтобы оправдывать предположение о намерении издателя вызвать этот эффект.

Если оба эти факта не могли быть доказаны, обвинение должно было развалиться, а подсудимый — иметь право на оправдательный вердикт. Допуская, что характер брошюр был подстрекательским и столь же пагубным по своей направленности, сколь это будет угодно окружному прокурору представить их в данном случае, все же нельзя доказать, что подсудимый был виновен в каком-либо пагубном или злонамеренном их распространении. Выдача во временное пользование г-ну Кингу была единственным доказанным случаем распространения, и можно ли считать это злонамеренным? Признавалось, что г-н Кинг является интеллигентным и благоразумным гражданином, не разделяющим симпатий к аболиционистам, и он мог прочитать одну из этих брошюр с не большим ущербом для общественного благосостояния, чем этот суд и те многочисленные лица, которым окружной прокурор зачитывал их. Если бы подсудимый был преступником, г-н Кэй оказался бы еще большим преступником. Если доктор Крэндлл подлежит наказанию за то, что уступил неохотному и колеблющемуся согласию на просьбу г-на Кинга позволить ему взять одну из этих брошюр и прочитать ее, то какому осуждению подверг себя г-н Кэй, навязывая эти же самые трактаты и в особенности худшие отрывки, какие он мог из них выбрать, вниманию столь многих лиц?

Но против подсудимого было выдвинуто другое основание. Его обвинили в том, что он северянин; уроженец Коннектикута и житель Нью-Йорка. Неужели же мы, сказал г-н Кокси, дожили до дня, когда в судебно-юридическом учреждении в федеральном городе, на глазах у самого Конгресса и национального правительства, против лица, преданного суду на скамье подсудимых, может выдвигаться в качестве отягчающего обстоятельства или законного основания для подозрения то обстоятельство, что это лицо прибыло с Севера или Юга, с Востока или Запада? Но нам говорили, что северяне являются чужаками и незваными гостями среди нас. Он выразил протест против использования подобного языка, особенно в округе Колумбия, который обязан самим своим существованием щедрости Конгресса и который столь многим обязана либеральной политике, проводимой в отношении него северянами. Г-н К. признал, что на Севере имеются некие мерзкие фанатики, которые под маской чистоты и рвения пытались разбрасывать пожарные головни среди нас; люди, которые предлагают добиваться худших целей самыми гнусными средствами; люди, которые под заверениями о христианском сочувствии и гуманности стремятся втянуть Юг во все накопившиеся ужасы рабской войны. Эти люди, однако, были немногочисленны и ничтожны по своим ресурсам. С другой стороны, на Юге были люди, которые из низменных побуждений делают себя пособниками этого возбуждения и стремятся устрашить и взбудоражить жителей Юга путем искажения общих настроений и политики населения Севера. Ни с одной из этих двух категорий фанатиков у жителей этого округа не было никаких общих интересов. Как гражданин этого округа, он протестовал против превращения его в арену для действий этих подстрекателей. Именно этому жребию присяжных предстояло дать отпор первой попытке, предпринятой ныне с целью сделать наши суды пособниками их замыслов.

Он наглядно докажет на основе свидетельских показаний, что подсудимый не принимал никакого участия в порождении волнений, царивших в этом округе минувшим летом. Доктор Крэндлл даже не был их невинной причиной. Это были волнения, поднятые против Крэндлла, а не им самим. Когда констебли явились в его квартиру и контору со своим ордером, среди людей не было никаких волнений или смут. Все было спокойно, и если бы не констебли и их процесс, все так бы и осталось. Но они обнародовали на улицах Джорджтауна характер и цель своего поручения и собрали множество лиц, которым было любопытно посмотреть на исход этого необычайного обыска. Один из констеблей, Джефферс, выйдя из конторы подсудимого, отправился в лавку Линтикума и там провозгласил собравшимся, что «они нашли больше, чем ожидали»; что «их надежды оправдались с избытком». Затем констебль продолжил провозглашать, что он нашел большое количество подстрекательских брошюр — 150 или 160. После этого последовало волнение, и тут же раздался крик: «Перетащите его через улицу и повесьте на дереве!» Таково было происхождение волнений, охвативших наше общество и вменяемых окружным прокурором в вину подсудимому.

Показания свидетелей умалчивали о каких-либо действиях подсудимого по публикации более чем одной из упомянутых в обвинительном заключении публикаций, да и в отношении нее было показано, что у него не было никакого ненадлежащего умысла. Нам говорили, однако, что владение ими является доказательством преступного умысла. Разве можно терпеть, чтобы без законных полномочий и вопреки всякому закону личные бумаги вот так исторгались из владения индивида, а затем предлагались в качестве доказательства злого умысла и противозаконной публикации? При любом преследовании за пасквиль необходимо доказать злоумышленную публикацию. Злой умысел может выводиться в отношении отдельного лица из самого простого акта публикации. Но в делах о подстрекательском пасквиле для вывода о злом умысле требовалось доказать, что публикация была совершена в отношении таких лиц, которым мог быть причинен ею общественный вред. За неимением таковых доказательств по его делу подсудимый имел право на вердикт в свою пользу. Г-н Кокси углубился в детальное изучение свидетельских показаний, чтобы доказать, что брошюры были принесены невинно и без умысла их распространять. Те, что находились в ящике, были привезены с другими бумагами и были упакованы дамой с целью использования в качестве оберток и т. п. для растений. Брошюры, переданные ему в Нью-Йорке лицом, у которого он приобрел книгу, были получены им без всякого знания об их содержимом, и сверток оставался в его сундуке в запечатанном виде до тех пор, пока его не забрали констебли. Не было произведено никакого зла; не было поднято никакого восстания; ни одно человеческое существо не пострадало, за исключением самого несчастного подсудимого, которого после восьми месяцев тюремного заключения прокурор желает наказать еще суровее. Это было позором для нашего общества; пародией на наши суды; это не имело никакой поддержки ни в принципах, ни в разуме. Неужели в этом заключались разрекламированные образованность, дух и великодушие Юга!

Из анализа показаний следовало, что подсудимый вошел во владение бумагами невинно; что он удерживал их невинно; и что они никогда не распространялись им.

Затем г-н Кокси продолжил обстоятельно доказывать, что, если даже допустить факт публикации, в цитатах из брошюр, включенных в обвинительное заключение, не было ничего такого, из чего можно было бы вывести преступный умысел. Если в отрывках не содержалось преступного материала, значит, не было и инкриминируемого преступления. Он перешел к доказательству того, что они не содержали ни единого настроения или выражения на предмет рабства и его политических, моральных и социальных последствий, которые не использовались бы также рабовладельцами; государственными деятелями, юристами и писателями Юга.

Г-н Кокси перешел к сопоставлению языка, объявленного в обвинительном заключении подстрекательским, с отрывками из речей по колонизации, произнесенных самим г-ном Кэем; г-ном Арчером, г-ном Кастисом, епископом Смитом, генералом Харпером; Патриком Генри на Виргинском конвенте; г-ном Пинкни в законодательном собрании Нью-Йорка; г-ном Джефферсоном в его заметках о Виргинии; судьей Таккером в его примечаниях к Комментариям Блэкстона; и другими выдающимися джентльменами с Юга.

Ни он, ни присяжные, ни окружной прокурор не могли отличить язык и настроения одной из этих сторон от другой. Если и была какая-то разница, то заключалась она в том, что северные публикации были несколько более умеренными, нежели остальные. Разногласия, возникшие между соперничавшими обществами колонизации и аболиционизма, породили это возбуждение. Какое из них было право, или правы ли они были оба, или оба неправы, не являлось теперь предметом спора; однако он упомянет тот факт, что искренность и личные достоинства аболиционистов были тепло признаны любезным секретарем Общества колонизации и одним из его наиболее выдающихся членов и друзей, г-ном Герритом Смитом.

Но окружной прокурор предал анафеме общества аболиционистов и доктора Крэндлла, который, по его утверждению, являлся членом Американского общества аболиционистов. Это утверждение не подтверждалось показаниями и не соответствовало действительности. Правда, один из констеблей показал под присягой, что Крэндлл после своего ареста признал, будто является членом этого общества; однако это было опровергнуто всеми остальными свидетельскими показаниями по делу.

Г-н Кокси, не защищая общества аболиционистов, предпринял здесь попытку доказать на основе различных документальных свидетельств, что в конечном счете существовала лишь весьма незначительная разница между настроениями и целями сторонников колонизации и аболиционистов.

В заключение г-н Кокси отметил, что если от пребывания подсудимого в этом округе и произошел какой-либо, самый ничтожный вред, то в этом не было его вины. Он был невинно занят профессиональными делами и тихо шел своим размеренным путем. Какое бы волнение и какой бы ущерб ни проистекали из его визита сюда, они объяснялись исключительно незаконными действиями прокурора при осуществлении его ареста и изъятии его бумаг, которые мирно покоились в его сундуке.

С этими замечаниями и выражением благодарности за терпеливое выслушивание, оказанное ему присяжными, г-н Кокси передал дело с полным доверием в их руки.

Г-н Ф. С. Кэй. Я считаю это дело одним из важнейших из всех, когда-либо рассматривавшихся здесь; я желаю подсудимому всех преимуществ справедливого суда. Это дело призвано разрешить вопрос о том, располагают ли наши институты какими-либо средствами правовой защиты против кучки людей с самыми отвратительными принципами, чьими средствами нападения на нас являются восстание, мятеж и насилие. Подсудимый защищается тем, что оправдывает пасквили. Нам говорят, что они безвредны — что у них нет тенденции вызывать те ужасные результаты, которые мы осуждаем. Нам говорили, что это сообщество не подвергалось опасности. Читался «Эмансипатор», извлечения из него оправдывались, это преследование высмеивалось. Если подобные публикации оправданны, то мы действительно находимся на милости у аболициониста, и чем быстрее мы заключим с ним условия капитуляции, тем лучше. Что он предлагает для раба? Немедленную эмансипацию. В одно мгновение цепи раба должны разлететься на куски. Без промедления и без подготовки он становится гражданином, законодателем, идет к избирательным урнам и назначает наших правителей. Если таков план, то я готов, как выражается противоположная сторона, искать убежища в других частях Соединенных Штатов. Готовы ли вы, господа, бросить свою страну; позволить отобрать ее у вас и занять ее аболиционисту, чей вкус состоит в том, чтобы общаться и сливаться с негром? Или же, господа, с другой стороны, есть ли в этом сообществе законы, защищающие вас от непосредственного аболициониста, который обрушил бы на вас шлюзы столь масштабного злодейства и вредительства? Такие законы существуют, господа; они столь же важны для вашего благополучия и мира, как священный закон самообороны для каждого отдельного человека.

Но вы слышали отрицания того, что такие законы существуют; что эти брошюры являются подстрекательскими; и это преследование уподобляется преследованиям по закону о подстрекательстве — закону осужденному и отмененному, — откуда можно заключить, будто человек может публиковать все, что ему угодно, сколь бы подстрекательским и мятежным это ни было. Это не так. Отмена закона о подстрекательстве оставила в полной силе общее право, посредством которого эти правонарушения всегда карались; и, господа, хорошо известно, что главный аргумент против закона о подстрекательстве заключался в том, что наказываемые им преступления уже были достаточным образом предусмотрены действовавшим общим правом. Но подсудимый не довольствуется действиями исключительно оборонительного характера. Оказывается, он — гонимый невинный человек; по незаконному ордеру, без надлежащих улик, атакованный, ограбленный, посаженный в тюрьму; и все за то, что при нем имелось несколько безвредных публикаций. Почему этот гонимый человек не предъявит иск за незаконное лишение свободы? Почему его адвокаты не посоветуют ему это? Ордер был выдан на основании достаточных оснований, подтвержденных присягой. Магистрат был обязан выдать его, но он сделал констебля судьей в вопросе о том, что считать подстрекательскими бумагами! Да! И если бы констебль поступил иначе, он нес бы ответственность перед подсудимым за свои действия. Но продолжите закон так, как его истолковывают на другой стороне. Вот фальшивомонетчик, пойманный с поличным, чьи инструменты, клише и т. д. — все было обнаружено при обыске в поисках краденого. Этот джентльмен привел бы его к магистрату, добился бы отмены ордера, возвращения ему его имущества, и если бы предметы, обнаруженные таким образом, были использованы в качестве доказательств против него, это сочли бы ужасным, тираническим, деспотическим, шокирующим и достаточным для того, чтобы человек бежал из страны, где существуют такие законы, и нашел убежище в какой-нибудь другой. Господа, если при розыске краденого имущества вы находите улики подделки денег, вы можете использовать их с целью изобличения преступника в любом из этих преступлений.

Но бумаги находились в безопасности в сундуке доктора Крэндлла. Да, все они были там и в безопасности, за исключением тех, что были извлечены и распространены — точь-в-точь как было бы в случае с фальшивыми банкнотами, а не подстрекательскими брошюрами. Господа, разве он не отдал одну г-ну Кингу потому, что полагал, будто тот не станет об этом упоминать? И, господа, разве он с тем же успехом не стал бы раздавать их тем, кто не станет доносить? На каждом шагу в нашем сообществе он встречает таких людей; в формулировках этих бумаг ему предписывается пускать их в обращение «на дорогах и перекрестках». Этот человек должен быть рад возможности посредством публичного суда снять с себя предъявленные ему обвинения. Они четко сформулированы, показания изложены ясно — показания, на мой взгляд, более чем достаточные для его осуждения. В этом деле есть два вопроса: являются ли инкриминируемые пасквили преступными? — доказано ли, что они были опубликованы подсудимым? Я обращаю ваше внимание на пасквили и на их направленность. Общество колонизации опубликовало их лишь для того, чтобы заклеймить. Общество колонизации помышляет лишь о свободных неграх и не имеет никакого отношения к рабству.

Г-н Кэй здесь разъяснил разницу между бумагами, зачитанными адвокатами подсудимого, и теми, что вменялись в вину по обвинительному заключению, и показал, что кентуккийский синод, большое жюри нашего округа и т. д. выступали за постепенную эмансипацию силами белых, а не через насилие со стороны черных и т. д. Он счел наличие ряда этих печатных пасквилей более веским доказательством против подсудимого, чем наличие всего одной рукописной бумаги; прокомментировал то обстоятельство, что эти бумаги прибывали через почтовое отделение всего с одноцентовым почтовым сбором, как веское свидетельство того, что они пересылались сюда; тот факт, что ни один из его свидетелей не дал показаний о его репутации или занятиях за последние два года; а также невероятность того, что такой человек, каким представляли Крэндлла — с высокой репутацией мужчины и врача, — покидал Пикскилл исключительно ради ботанизирования. Г-н К. здесь прокомментировал подстрекательский характер пасквиля, намекавшего на колониальную и, как он утверждал, общую систему рабства. Г-н К. здесь вновь зачитал отрывки из брошюры, после чего добавил: меня обвиняют в экспрессивности; признаюсь, моя кровь закипает, когда я читаю заключительную фразу этого пасквиля — это попрекание нас факелом негра у нашего порога и его ножом у нашего горла — этот дьявольский намек на красоту и рыцарство Юга; это демонстрирует хладнокровную и демоническую злобу! Затем г-н К. упомянул иллюстрации, заявив, что они могли предназначаться лишь для неграмотных и вели исключительно к восстанию и насилию. Г-н К. подверг критике речи и мнения видных южан, процитированные адвокатами подсудимого, чтобы показать, что их цели отличались от целей аболиционистов. Г-н Кэй с большой резкостью высказался об отвлеченном тезисе греховности рабства и утверждении в пасквилях о том, что «Юг пробудился от своего храпа благодаря грому Саутгемптонской резни». Он доказывал, что Крэндлл признал на допросах в тюрьме, будто все бывшие у него бумаги были присланы из Нью-Йорка и прибыли в ящике; и ничего не сказал о получении двух посылок; а также что он признал, будто получил все присланные бумаги, за исключением двенадцати или тринадцати штук, и утверждал, что эти двенадцать или тринадцать были распространены здесь среди неподобающих лиц: что в противном случае подсудимый мог и должен был доказать ему, кому именно они были доставлены.

Он обратился к содержащейся в пасквилях клевете о том, что свободное цветное лицо может быть продано здесь за тюремные сборы при задержании в качестве беглого раба. Он прокомментировал показания г-на Остина и доказывал, что они весьма далеки от подтверждения того, будто свертки не вскрывались доктором Крэндллом, а часть из них не извлекалась и не распространялась. Он также утверждал, что доктор Крэндлл не предпринял никаких усилий для возвращения ему брошюры, переданной г-ну Кингу, и не уничтожил те, что были у него после известий о волнениях по этому поводу, и что ни один из этих пасквилей и иллюстрированных альбомов не использовался им, подобно другим газетам, для сохранения растений, что тем самым доказывало его склонность сохранять и распространять их. Г-н Кэй также сослался в подтверждение того, каковы были взгляды Крэндлла, на его заявления Джефферсу, благоприятные для слияния черных и белых, а также на его высказывания Колклазиру и Типпету о том, что «рабство ввергает рабовладельца и раба в беспорядочные плотские сношения» и что «он готов к тому, чтобы Север и Юг противостояли друг другу». Г-н Кэй добавил: это тема не безразличная для нас. Она вызывала сильное волнение, и мы обязаны действовать в целях самообороны. Если по своей совести, господа, вы полагаете подсудимого невиновным, оправдайте его. Судите эти пасквили — слова, смысл, направленность — прочтите их индоссамент «просьба читать и распространять» рукою подсудимого — посмотрите на эти иллюстрации! — выслушайте его признание: «Я отдал их человеку, который, как я думал, не станет на меня доносить». Здесь имеются двенадцать или тринадцать доставленных им сюда единиц, в отношении которых не дано отчета; выслушайте его увертки в тюрьме и в других местах: и если он — невинный человек, жестоко заключенный в тюрьму по незаконному ордеру, а эти гнусные, клеветнические пасквили действительно являются собственностью этого невиновного, гонимого джентльмена, похищенной у него, — тогда, господа, верните ему его собственность и отпустите его с миром. Все зависит от вас, господа; я прошу вас лишь исполнить свой совести долг.

Присяжные удалились и после короткого совещания вынесли вердикт не виновен. После чего они разошлись и вернулись с вердиктом в суд на следующее утро.

Примечание транскриптора

Некоторые из слов в этом тексте были сверены по документу «Судебный процесс над доктором медицины Рубеном Крэндллом, обвиненным в публикации подстрекательских пасквилей путем распространения изданий Американского антирабовладельческого общества в окружном суде округа Колумбия, заседание которого проходило в Вашингтоне в апреле 1836 года и заняло в суде период в десять дней» (Нью-Йорк: Х. Р. Пирси, 1836)

В данный текст были внесены следующие исправления:

Page 6:Removed stray quote marks (If a man in manners) Page 10:Changed choses to chooses (to every body who chooses) Page 14:Changed posession to possession (traverser's possession) Page 18:Added missing end punctuation (Question by Key.) Page 19:Changed Crrndall's to Crandall's (Dr. Crandall's reply) Page 23:Changed did'nt to didn't (he didn't know which) Page 28:Added missing word 'to' (I have to say to them) Page 29:Added missing quote marks ("I hope I may be excused) Page 30:Removed stray quote marks (run her hull under.) Page 31:Changed desarts to deserts (its wide-spread deserts) Page 31:Removed duplicate word 'as' (so far as he had seen him) Page 34:Changed did to didn't (didn't know of any with writing)

(Verified by referencing the document mentioned above.) Page 44:Changed posssession to possession (wrested from the possession) Page 48:Changed gentlemen's to gentleman's (persecuted gentleman's) Page 48:Changed Jeffer's to Jeffers' (Jeffers' favorable)