«Воспоминания астронома»

Электронный текст подготовлен Фердинандом ван Аартсеном

ВОСПОМИНАНИЯ АСТРОНОМА

Автор:

САЙМОН НЬЮКОМ 1903

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ранние главы этого сборника носят столь ярко выраженный автобиографический характер, что автор долгое время страшился мысли позволить им увидеть свет при своей жизни. Его отвращение было преодолено самыми теплыми отзывами об этих записях со стороны дорогих друзей, которым они показывались, а также желанием, чтобы по крайней мере те, кто знал его в юности, смогли прочесть написанное им.

Автор надеется, что ни критик, ни читатель не станут возражать против того, что в некоторых случаях он выходил за рамки своего сугубо личного опыта, дабы представить ситуацию более полно или осветить вопросы, представляющие исторический интерес. Если некоторые главы выглядят отрывочными, то лишь потому, что автор стремился собрать те впечатления, которые дали наибольшую пищу для размышлений, сильнее всего повлияли на формирование его взглядов или вспоминаются с наибольшим удовольствием.

CONTENTS

I\nМИР ХОЛОДА И ТЬМЫ\nПроисхождение.— Сквайр Томас Принс.— Родители.— Раннее образование.— Прочитанные книги.

II\nДОКТОР ФОШЕ\nДолгое пешее путешествие.— Удивительный доктор.— Ботаническая система медицины.— Френология.— Выход в большой мир.— Разочарование.— Жизнь в Мэриленде.— Знакомство с профессором Генри.— Переезд в Кембридж.

III\nМИР ДОБРА И СВЕТА\n«Американский астрономический эфемерид».— Создатели этого труда.— Гарвард в середине столетия.— Библиотекарское дело того времени.— Профессор Пирс.— Доктор Гулд, «Астрономический журнал» и обсерватория Дадли.— У. П. Г. Бартлетт.— Джон Д. Ранкл и «Математический ежемесячник».— Математический политик.— Поездка в Манитобу и путешествие вверх по Саскачевану.— Удивительная звезда.

IV\nЖИЗНЬ И РАБОТА В ОБСЕРВАТОРИИ\nПрофессор Военно-морских сил США.— Военно-морская обсерватория США в 1861 году.— Капитан Джиллисс и его планы.— Адмирал Дэвис.— Новый инструмент и новое направление.— Астрономическая деятельность.— Вопрос об управлении обсерваторией.— Визит императора Бразилии.— Адмирал Джон Роджерс.— Усилия по улучшению работы обсерватории.

V\nБОЛЬШИЕ ТЕЛЕСКОПЫ И ИХ РАБОТА\nЛюбопытное происхождение большого вашингтонского телескопа.— Конгресс побуждают к действию.— Пример астрономической погрешимости.— Открытие спутников Марса.— Большой телескоп Пулковской обсерватории.— Алван Кларк и его сыновья.— Печальный астрономический инцидент.

VI\nПРОХОЖДЕНИЯ ВЕНЕРЫ\nСтарые прохождения Венеры.— Астрономическая экспедиция XVIII века.— Отец Хелль и его наблюдения.— Реабилитация заподозренного фальсификатора.— Американская комиссия по прохождению Венеры.— Применение фотографического метода.— Гарфилд и комитет по ассигнованиям.— Неопределенность с погодой.— Путешествие к Мысу Доброй Надежды.— Прохождение 1882 года.— Наша неспособность опубликовать свои наблюдения.

VII\nЛИКСКАЯ ОБСЕРВАТОРИЯ\nДжеймс Лик и его замыслы.— Мистер Д. О. Миллс.— Планы Ликской обсерватории.— Эдвард Э. Барнард.— Профессор Холден.— Удивительный успех обсерватории.

VIII\nНАУЧНАЯ РАБОТА АВТОРА\nОрбиты астероидов.— Проблемы математической астрономии.— Движение Луны и его озадачивающие неравенства.— Визит в Парижскую обсерваторию с целью поиска забытых наблюдений.— Успешное обнаружение таковых.— Парижская коммуна.— История движения Луны, прослеженная на столетие назад.— Гарвардская обсерватория.— Кабинет «Морского альманаха» и его работа.— Мистер Джордж Хилл и его труд.— Удивительный алгебраист.— Меридианная конференция 1884 года и вопрос об универсальном времени.— Завершение таблиц планет.— Астрономические константы.— Незавершенная работа.

IX\nНАУЧНЫЙ ВАШИНГТОН\nПрофессор Генри и Смитсоновский институт.— Ассоциации выпускников.— Научный клуб.— Генерал Шерман.— Мистер Хью Маккалох.— Забытый ученый.— Национальная академия наук.— Геологическая служба территорий.— Государственная система лесного хозяйства.— Профессор О. Ч. Марш.— Научные шарлатаны.— Жизнь в прериях.

X\nНАУЧНАЯ АНГЛИЯ\nМоя первая поездка в Европу.— Мистер Томас Хьюз.— Мистер Джон Стюарт Милль.— Мистер Гладстон и обед Королевского общества.— Другие выдающиеся англичане.— Профессоры Кэли и Адамс.— Профессор Эри и Гринвичская обсерватория.— Визит в Эдинбург.

XI\nЛЮДИ И СОБЫТИЯ В ЕВРОПЕ\nПутешествие к Гибралтару с профессором Тиндалем.— Великая крепость.— «Шепчущий Воанергес».— Зимнее плавание по Средиземному морю.— Мальта и Мессина.— Польза непонимания языка.— Немецкие астрономы.— Пулковская обсерватория.— Встреча, которая могла оказаться неловкой.— Из Германии в Париж по окончании войны.— Впечатления от Парижа во времена Коммуны.— Величайший астроном Франции.— Парижская обсерватория.

XII\nСТАРЫЙ И НОВЫЙ ВАШИНГТОН\nВашингтон во время Гражданской войны.— Секретарь Стэнтон.— Налет генерала Эрли.— Президентский прием 1864 года.— Падение Ричмонда.— Убийство президента Линкольна.— Особенности характера негров и их образование.— Сенатор Самнер.— Честолюбивая академия.— Президент Гарфилд и его убийство.— Охлаждение Белого дома во время его болезни.— Режим Шеперда в Вашингтоне.

XIII\nРАЗНОЕ\nДело о великом каталоге звезд.— Профессор Питерс и «Альмагест» Птолемея.— Научные чудаки.— Ученые степени французских университетов.— Виргинская сельская школа.— Политическая экономия и образование.— Точная наука в Америке до появления Университета Джонса Хопкинса.— Профессор Эли и экономика.— Спиритизм и психические исследования.— Джорджийская магнитная девочка.

ВОСПОМИНАНИЯ АСТРОНОМА

I

МИР ХОЛОДА И ТЬМЫ Свое рождение для мира добра и света я отношу к морозному январскому утру 1857 года, когда я занял место между двумя известными математиками перед пылающим камином в редакции «Морского альманаха» в Кембридже, штат Массачусетс. Я прибыл из Вашингтона, вооружившись рекомендательными письмами от профессора Генри и мистера Хилгарда, чтобы испробовать свои силы в качестве астронома-вычислителя. Рядом со мной сидели профессор Джозеф Винлок, управляющий, и мистер Джон Д. Ранкл, старший помощник в учреждении. Я рассказывал о своей безуспешной попытке овладеть «Небесной механикой» Лапласа без какой-либо иной подготовки, кроме той, что могли дать самые скудные учебники элементарной математики того периода. Ранкл назвал переводчика «Капитаном». Столь фамильярное обращение с великим Боудитчем — доктором права и членом Королевских обществ Лондона, Эдинбурга и Дублина — крайне меня шокировало.

Тогда мне шел двадцать второй год, но я впервые в жизни видел человека, знакомого с «Небесной механикой». Я с благоговением смотрел на помощников, которые входили и выходили, как на людей, владеющих всеми тайнами тяготения и небесных движений. Я не удивился бы, узнав, что даже ирландец, подбрасывавший дрова в огонь, проникся духом этого места настолько, чтобы восхищаться гением Лапласа и Лагранжа. Мой собственный уровень едва ли дотягивал до новичка; тем не менее, несколько недель спустя меня приняли на испытательный срок в качестве вычислителя с жалованьем тридцать долларов в месяц.

Как столь простой случай и столь скромная работа могли сами по себе стать вехой в жизни человека — вступлением в новый мир? Чтобы ответить на этот вопрос, необходим некоторый рассказ о моей ранней жизни. Интерес, проявляемый ныне к вопросам наследственности и к изучению развивающегося детского ума, может послужить извинением за несколько слов о моих предках и первоначальном воспитании.

Хотя я родился в Новой Шотландии, мое происхождение почти целиком новоанглийское. Первый Саймон Ньюком, по прямой линии от которого я являюсь потомком в шестом колене, родился в Массачусетсе или Мэне около 1666 года и умер в Либаноне, штат Коннектикут, в 1745 году. Его потомки питали пристрастие называть в его честь своих старших сыновей, и если бы не случай, что мой отец был младшим сыном, я стал бы шестым Саймоном в непрерывной прямой линии. [1]

Среди моих предков по отцовской линии никто, насколько мне известно, за исключением старейшины Брюстера, не был тем, кого мы теперь назвали бы образованным человеком. Никто из них не сколотил огромного состояния, не занимал высокого официального поста и не совершил ничего такого, что заставило бы его имя остаться в истории. По материнской линии обнаруживаются новоанглийские священники и английский проповедник-нонконформист по фамилии Принс, который, как говорят, учился в Оксфорде в конце XVII века, но ученой степени не получил. Никого из выпускников колледжей в этом списке я не знаю.

До четырех лет я жил в доме моего деда по отцовской линии, примерно в двух милях от симпатичной деревушки Уоллес, у впадения реки с тем же названием. Он был, полагаю, каменщиком по профессии и владельцем каменоломни, которая впоследствии приобрела важное значение; однако предания приписывают ему необычайную ученость и то, что некогда он преподавал в школе.

Мой дед по материнской линии, «сквайр» Томас Принс, был уроженцем штата Мэн, который в молодые годы перебрался в Монктон, Нью-Брансуик, и прожил там до конца своих дней. Он был честным магистратом, пуританином по убеждениям и оплотом баптистской церкви, пользующимся глубоким уважением во всей провинции. Он происходил из рода долгожителей, причем столь плодовитого, что, как говорят, большинство Принсов в Новой Шотландии и Новой Англии ведут от него свое происхождение. Я слышал о нем историю, которая может проиллюстрировать царившую тогда свободу нравов в вопросах судебного разбирательства в суде магистрата. В те времена сторона в судебном процессе не могла выступать свидетелем. На лаконичном языке простонародья: «никто не мог засвидетельствовать деньги в собственный карман». Истец по делу заранее сообщил магистрату, что у него нет законных доказательств долга, но что ответчик свободно признает его в личной беседе.

«Что ж, — сказал магистрат, — приведите его сюда и заставьте поговорить об этом в мое отсутствие».

Настал назначенный час.

«Если бы вы на меня не подали в суд, я бы вам заплатил», — заявил ответчик.

В тот же миг магистрат вышел из-за двери со словами:

«Полагаю, теперь вы ему заплатите волей-неволей».

Мой отец был самым рациональным и беспристрастным из людей. Поведение его определялось философией, основанной на «Конституции человека» Комба, и я часто чувствовал, что государственный закон служил мощным инструментом в формировании его отцовских чувств. Его способ поиска жены был настолько уникален, что может представить интерес даже поныне. Путем тщательного изучения он пришел к выводу, что жениться следует в двадцать пять лет. Здоровое и одаренное потомство должно быть одной из главных целей вступления в брак, а это требовало умственно одаренной жены. Она должна была обладать темпераментом, отличным от его собственного, и быть экономной хозяйкой. Поэтому, когда приблизилось его двадцатилетие (прим. автора: опечатка в оригинале, далее следует поиск в 25 лет), он начал оглядываться по сторонам. В Уоллесе не нашлось никого, кто отвечал бы этим требованиям. И тогда он отправился пешком на поиски своего идеала. В те дни и в тех краях профессиональные бродяги и нищие были неизвестны, и каждый фермерский дом проявлял гостевприимство с аркадской простотой, ныне почти забытой. Везде, где он останавливался на ночлег, он производил критический осмотр хозяйства, вставая для этого, возможно, раньше всей семьи. Он безуспешно вел поиски, пока дорога не вывела его за пределы провинции. Одна молодая женщина лишила себя всяких шансов из-за неэкономности при выпечке хлеба. Ее спросили, как она поступает с излишне большим остатком теста, прилипшим к стенкам дежи. Она ответила, что скармливает его лошадям. Ее кандидатура была тотчас отклонена.

Поиски длились почти сто миль, когда рано вечером он добрался до небольшой тогда деревушки Монктон. Его привлекли звуки музыки из церкви, он вошел внутрь и обнаружил там религиозное собрание. Его взгляд сразу же приковала молодая женщина за фисгармонией, которая вела пение, и ее лицо. Он уселся так, чтобы внимательно наблюдать за ее лицом и движениями. По мере того как он продолжал свои наблюдения, в нем росло убеждение, что перед ним цель его поисков. То, что это произошло до какой-либо возможности заглянуть в дежу для теста, может навести читателя на собственные выводы. Он справился о ее имени — Эмили Принс. Он завязал с ней знакомство, начал ухаживать и получил согласие. Он увлекался астрономией, и в месяцы их помолвки одним из его любимых занятий было выводить ее по вечерам на прогулку и показывать созвездия. Говорят даже, что среди их мечтаний было и такое: их первенец должен стать астрономом. Вероятно, это было лишь мимолетным увлечением, так как в детстве я об этом ничего не слышал. Брак во всех отношениях оказался счастливым, насколько позволяли сходство характеров и взаимное уважение. Хотя жена умерла в раннем возрасте тридцати семи лет, муж никогда не переставал хранить память о ней и, насколько мне известно, больше никогда не думал о женитьбе.

Моя мать была самой глубоко и искренне религиозной женщиной из всех, кого я знал близко, а отец всегда испытывал и выражал высочайшее восхищение ее умственными способностями, которым приписывал любые таланты, доставшиеся его детям. Несоответствие ее окружения ее натуре — самое горькое воспоминание моего детства. Большего я не осмеливаюсь поведать публике, да и читатель не ждет от меня большего.

Отец большую часть жизни занимался нелегким трудом сельского учителя. Тогда, как и теперь во многих малонаселенных уголках страны, это была почти кочевая профессия: учитель редко оставался на одном месте больше года или двух. Так получилось, что в первые пятнадцать лет моей жизни переезды случались часто. Отец пробовал счастья во многих местах как в Новой Шотландии, так и на Острове Принца Эдуарда. Нашу долю отягощало то обстоятельство, что его взгляды на образование не совпадали с общепринятыми в тех краях, где он преподавал. Он был последователем и поклонником Уильяма Коббетта, и хотя он не шел наперекор взглядам своих покровителей настолько, чтобы преподавать в школе грамматику Коббетта, он неизменно рекомендовал ее мне как единственную книгу, по которой можно научиться писать хорошим английским языком. Изучение чего бы то ни было, особенно арифметики и грамматики, путем беглого заучивания правил вызывало у него презрение. Среди публики умение декларировать правила по подобным предметам ценилось выше, чем любая реальная демонстрация способности правильно считать или грамотно писать.

Что касается экономического уклада общества, общего образа жизни и мышления, я мог бы утверждать, что жил во времена американской революции. Железная дорога была чем-то, о чем читали или слышали с удивлением; пароход никогда не бороздил воды Уоллес-Бей. Почти все необходимое для повседневной жизни людей приходилось изготавливать на месте и даже прямо дома. Труд мужчин и мальчиков длился «от солнца до солнца» — я почти сказал бы, от рассвета до темноты, — пока они обрабатывали землю, чинили изгороди или заготавливали лес, дрова и камень на продажу в более благодатные края. Прялка и ткацкий станок были почти обязательной принадлежностью обстановки любого благоустроенного дома; исключения составляли лишь те, кто был достаточно богат, чтобы покупать готовую одежду, или столь беден и несчастен, что донашивал обноски более удачливых соседей. Женщины и девочки стригли овец, чесали шерсть, пряли нити, ткали домотканое полотно и шили одежду. В сенокосную пору они развлекались тем, что помогали грести сено, в чем им приходилось проявлять особенную расторопность, если наступала угроза дождя; однако любой мужчина потерял бы репутацию, позволь он жене или дочери заниматься тяжелым трудом вне дома.

Контраст между теми социальными условиями и условиями, окружающими ныне даже самые бедные слои населения, оказал глубокое влияние на мои взгляды по экономическим вопросам. Представления о том, как жили их предки в первые годы этого столетия, у масс нынешнего времени настолько смутны и туманны, что никак не влияют на их поведение в наши дни.

То, что мы теперь называем школьным обучением — занятия по фиксированным предметам в определенные часы под постоянным руководством учителя, — выпало на мою долю в крайне малой степени. По большей части, когда я вообще посещал отцовскую школу, я приходил и уходил с полной свободой, и на то были причины, которые, как мы увидим, он считал вескими.

Походому, я был довольно развитым ребенком. Тетки научили меня алфавиту еще до того, как мне исполнилось четыре года, а в шесть лет я уже читал Библию в классе и начинал изучать географию.

Одна любопытная особенность моего чтения, насколько я помню, не отмечалась у других детей. Печатные слова по большей части не вызывали в моем уме четких образов — по крайней мере, таких, которые сохранялись бы в их взаимосвязи. Я помню один такой случай. Мы были в Бедеке, на Острове Принца Эдуарда. Во время отсутствия отца школу некоторое время вел мистер Бэкон. Класс чтения проходил ту главу Нового Завета, где описывается измена Иуды. Затем учеников опросили по пройденному. На вопрос, что сделал Иуда, никто не мог дать ответа, пока очередь не дошла до меня. У меня было смутное впечатление, будто кто-то повесился, и я наугад выпалил, что он повесился. С укором совести я шагнул на первое место в классе.

Арифметикой я начал заниматься в пятилетнем возрасте, причем зимой отец день за днем возил меня в школу на маленьких санках. Какой именно прогресс я тогда делал, я не помню. Много лет спустя отец по моей просьбе написал мне письмо с описанием моего раннего образования, выдержки из которого я позволю себе воспроизвести здесь, вместо того чтобы пытаться изложить это дело самостоятельно. Письмо на двенадцати плотно исписанных страницах почтовой бумаги было, вероятно, написано наскоро за один присест — вряд ли автор предполагал, что его увидит кто-то, кроме меня:

8 июня 58 г.

Теперь я намерен написать, согласно твоей просьбе, о твоем раннем детстве.

Когда тебе шел шестой год, твоя мать несколько раз заводила речь о том, что пора обучать тебя азам книжных наук, но я настаивал, чтобы тебя не учили первой букве, пока тебе не исполнится пять лет. [2] Впрочем, думаю, что примерно в четыре года или четыре с половиной я научил тебя считать — пожалуй, до 100.

Когда тебе было чуть больше четырех с половиной, однажды вечером, возвращаясь из школы, ты подбежал ко мне и спросил: «Папа, разве 4 и 4, и 4, и 4 — это не 16?» — «Да, как ты догадался?» Ты показал мне стеганое покрывало с ворсом. Участок из четырех рядов в каждую сторону был тем, что ты сосчитал. После этого в течение недели или двух ты тратил немало часов ежедневно на вычисления по сложению и умножению. Поскольку ряды ворсинок пересекались и переплетались самым разным образом, твоей величайшей радостью было разбираться в них, находить, сколько мелких элементов равняется одному крупному, и все в таком духе. Спустя пару-тройку недель мы испугались, что ты досчитаешься «до умопомешательства», и убрали покрывало с глаз долой.

Наступила и прошла зима, подступил твой день рождения; в тот день я приготовил легкие ручные санки, усадил тебя на них, и мы покатили за полтора милю в школу.

Согласно моему педагогическому убеждению, «что грифельную доску следует давать ребенку в руки одновременно с книгой», у тебя, конечно же, был свой грифель, и в первый же день ты принялся выводить цифры и буквы.

Во всех случаях, после того как ты прочитывал и разбирал по буквам урок, выводил несколько цифр и решал пример — что занимало, скажем, час занятий, — я отправлял тебя на волю со словами побегать и поиграть как следует. По моим оценкам, за те пять месяцев, пока длилась эта школа, ты занимался почти по четыре часа в день, из которых два уходили на цифры.

* * * * *

За год, что я преподавал в Бедеке, ты занимался в школе около пяти часов в день; кроме того, я упражнял тебя еще примерно по часу ежедневно, по утрам или вечерам. В сумме получалось часов шесть в день, причем почти или ровно два с половиной часа из этого времени уходило на числа — за грифельной доской или устно. Когда моя работа там закончилась, тебе было шесть с половиной лет, и ты изрядно продвинулся в арифметике. Ты изучил, по-моему, все предшествующие правила, включая кубический корень...

В детстве я часто слышал о некоем предполагавшемся у меня умственном кризисе в тот период и попросил отца описать его в цитируемом письме. На этот счет в письме говорится следующее:

Ты потерял всякий вкус к чтению, учебе, играм и разговорам. Целыми днями сидел неподвижно на полу или у очага. Когда тебя посылали с поручением, ты в половине случаев забывал, зачем шел. Я видел, как ты возвращался от Кейла Сурмана в слезах, [3] и лишь после моих неоднократных расспросов тебе удавалось выдавить из себя ответ, что ты не дошел до конца, потому что забыл, зачем шел. Ты то и дело вскакивал из угла и задавал странные вопросы. Я помню три из них, заданных тобой.

Во-первых. Папа, значит ли слово «форма» — очертание? — Да. — Имеет ли всё на свете какую-то форму? — Да. — Может ли существовать что-то такое, что не имело бы никакой формы? — Я ответил нет, а затем показал тебе разные вещи, объяснив, что все они обладают той или иной формой или очертанием. Тогда твое лицо прояснилось, как у адвоката, который подводил свидетеля наводящими вопросами к определенной точке и осторожно приберегал сокрушительный вопрос, чтобы повергнуть свидетеля в нужный момент; и ты продолжил: «Ну хорошо, тогда как же мир мог быть без формы, когда Бог его создал?»

* * * * *

В-третьих. Знает ли большой баран Кейла Сурмана, что у него на голове такие большие изогнутые рога? Сам он это знает, я имею в виду? Знает ли он сам про себя, что у него такие рога?

Ты слег внезапно — думаю, от первых симптомов до того времени, как ты прочно обосновался в углу, прошло дня два-три. Твое выздоровление тоже шло быстро: по-моему, примерно через неделю (или, может, две) с начала восстановления ты уже не выказывал ничего необычного. С того момента, как ты слег, и до начала выздоровления прошло около месяца.

Мы вернулись на Остров Принца Эдуарда, и через несколько недель я принялся проверять твои знания в цифрах и обнаружил, что ты забыл почти все, чему когда-то учился.

* * * * *

Находясь в Нью-Лондоне, я раздобыл старую книгу по астрономии; ты невероятно увлекся ею и читал с жадностью. Там же ты изрядно читал «Историю Англии» Голдсмита. Мы прожили в Нью-Лондоне два года; полагаю, около года ты ходил там в школу. По утрам, по дороге в школу, я обычно задавал тебе вопросы по прочитанной истории или по тому, что ты изучал накануне. Находясь там, ты рассмешил с дюжину или две местных жителей до упаду. Однажды вечером я читал дома лекцию по астрономии; дом был заполнен до отказа, присутствовало, пожалуй, человек двадцать. Тебе не было еще и десяти лет, и выглядел ты очень маленьким. Едва я закончил, ты произнес: «Папа, по-моему, в одном месте вы ошиблись». Такой взрыв хохота чуть не сотсряс дом.

Ты был необыкновенно правдивым ребенком. Я не знал ни единого случая, чтобы ты отклонился от правды, в младенчестве ли или в юности.

С раннего детства ты выказывал большое физическое мужество, бродя по лесам или оказываясь в темноте среди скота впотьмах, и меня удивляет то, что ты говоришь о своем страхе перед дымоходом и деревьями.

Возможно, вместо физического мне следовало назвать «умственное» мужество, ибо в одном отношении ты необыкновенно сильно страдал нехваткой мужества того рода, которое необходимо для выполнения физической работы. До девяти или десяти лет твои попытки заняться любым физическим или, скорее, «ловким» трудом выглядели донельзя жалко.

* * * * *

Необычайной твоей особенностью было никогда не проскакивать мимо слова, которое ты не мог разобрать. Уж на этот счет я точно не давал тебе никаких особых указаний, иначе сам факт не показался бы мне тогда столь странным. Назову один случай. После возвращения в Уоллес (тебе было одиннадцать) я однажды, отлучаясь из дому ненадолго, дал тебе газету с чужого плеча со словами, что там есть прекрасная статья; велел прочесть ее и рассказать мне содержание по моему возвращению. Вернувшись, я застал тебя возле дома за кололкой дров. — Ну что, Саймон, прочитал статью? — Нет, сэр. — Почему нет? — Я наткнулся на слово, которого не знал. Это слово находилось ровно в четырех строках от начала.

В тринадцать лет ты читал «Френологию». Я теперь часто внушал тебе необходимость физического труда, чтобы ты мог обрести сильный и здоровый организм и быть способным выдерживать долгие часы занятий, когда станешь взрослым, ибо для меня было очевидно, что физическим трудом на жизнь ты зарабатывать не будешь. По этой причине, в такой же мере, как из-за бедности, я нанимал тебя на сторону на значительную часть тех трех лет, что мы прожили в Клементсе.

В пятнадцать лет ты изучал Евклида и был от него в восторге. Довольно странно, что за все это время ты никогда не проявлял самолюбия и не говорил о том, как в будущем устроишься на работу среди ученых. Единственной твоей целью, судя по всему, было наслаждение интеллектуальным упражнением при доказательстве или анализе геометрической задачи либо при решении алгебраического уравнения. Никакие младшие, средние или старшие курсы с их ежегодными почестями, надо полагать, даже не возникали в твоем воображении.

Твои почти интуитивные познания в географии, судовождении и морских делах вообще заставляли меня всерьез подумывать о том, чтобы написать адмиралу в Галифакс и узнать, не предоставит ли он тебе место гардемарина на флоте; однако моя надежда увидеть тебя видным юристом, а в конце концов и судьей в мантии, наряду с вероятностью того, что мать не даст своего согласия, и возможностью, что ты сам не захочешь ехать, удержали меня — хотя, кажется, я даже начал писать письмо.

Среди книг, оказавших глубокое влияние на мой образ жизни и мышления в период, охваченный приведенными выше отрывками, были «Френология» Фаулера и «Конституция человека» Комба. Читателю может показаться странным, что столь полностью развенчанная система, как френология, могла иметь какую-то ценность в качестве умственной дисциплины. Ее подлинная ценность заключалась вовсе не в том, что она учила о расположении «органов», а в том, что она представляла изучение человеческой природы, которое пусть и не было научным по форме, но являлось таковым по духу. Я приобрел привычку смотреть на характер и способности людей как на результат их организации. Горячий и импульсивный нрав сдерживался размышлением о том, что нижестойно человеческого достоинства позволять приливу крови к органам «воинственности» и «разрушительности» нарушать душевное равновесие.

То, что я прошел по жизни почти без того, чтобы нажить (насколько мне известно) личных врагов, можно отнести на счет этой ранней дисциплины, которая приучила меня относиться к враждебности и личной оппозиции так же, как я относился бы к любому физическому сопротивлению: уклоняться, избегать его или преодолевать. Разумеется, само собой разумеется, что никакая дисциплина подобного рода не поможет вечно держать в узде страсти юноши, и мои собственные не были исключением. Примерно в пятнадцать лет я однажды устроил страшный скандал, вытащив нож на молитвенном собрании и напав на молодого человека, который, пока я стоял на коленях во время молитвы, навис надо мной и стал сдавливать мне горло. Он отделался парой тяжелых, хотя и не опасных порезов на руке. Он объявил о своем намерении избить меня при первой же встрече; поэтому в течение нескольких последующих дней, отправляясь в поле, я старался по возможности держать под рукой вилы, твердо решив: если он попытается провернуть это дело, и мне не удастся его убить, то лишь потому, что я окажусь на это неспособен. К счастью для нас обоих, он так и не сделал попытки.

Я прочитал «Конституцию человека» Комба, когда мне было от десяти до двенадцати лет. Хотя эта книга опиралась на идеи френологии и, полагаю, не пользовалась высокой репутацией в качестве философской системы, она представляла собой столь прекрасный нравственный тонизирующий стимул, какой только можно вообразить для вручения в руки юноши, сколь бы ни были ошибочны ее общие догмы. Насколько я помню, она учила, что все личные и социальные беды происходят от пренебрежения людьми законов Природы, которые делились на физические и моральные. Подчиняйтесь законам здоровья, и мы вместе с нашими потомками доживем до ста лет. Подчиняйтесь нравственному закону, и социальные пороки исчезнут. Чтение этой книги сопровождалось некоторым угрызением совести, проистекающим из несоответствия многих ее положений догмам «Катехизиса» и «Новоанглийского букваря». Сочетание того и другого привело, однако, к оптимистическому чувству, что все несправедливости будут исправлены, каждое проявление несправедливости наказано, а истина и праведность в конечном счете восторжествуют благодаря естественному ходу природы и общества. Отказаться от этой доктрины меня заставил лишь богатый жизненный опыт, с частью которого читатель познакомится на следующих страницах.

В области математических и физических наук, а также чтения вообще я могу добавить кое-что к тому, что процитировал из сочинения моего отца. У моего деда Саймона в семье имелось небольшое собрание книг. Среди сугубо литературных трудов было несколько томов «Зрителя» и «Родерика Рандома». Из первых я прочитал изрядную часть. Последнее представляло собой историю, за которой мальчик, едва ли читавший что-либо другое, естественно, следил с интересом. Я припоминаю два обстоятельства, связанных с чтением этой книги: одно отрицательное, другое положительное. Заглянув в книгу в зрелые годы, я обнаружил в ней множество происшествий такого характера, которые не были бы допущены в современное произведение. И тем не менее я прочел ее от корки до корки, вовсе не замечая и не сохраняя в памяти нескромной стороны этой истории. Другим впечатлением было чувство ужаса от того, что человек, дерущийся на дуэли и считающий себя, как он полагал, смертельно раненым противником, занимает мысли отмщением за собственную смерть вместо того, чтобы примириться с Небесами.

В собрании книг было три математических труда: «Алгебра» Хаммонда, «Евклид» Симпсона и «Навигатор» Мура, причем последний являлся предшественником Боудитча. Первая была жалким сочинением, и мне кажется, что ее методы, в высшей степени сырые, хотя и не ошибочные, принесли скорее больше вреда, чем пользы. Стройные (прим. автора: queer — странные, причудливые) чертежи в Евклиде в мои ранние годы вызывали у меня столь малый интерес, что любопытство так и не побудило меня заглянуть в текст. В конце концов я сделал это благодаря пассажу в алгебре, отсылавшему к 47-му предложению Первой книги. Мне пришло в голову заглянуть в книгу и посмотреть, что это такое. Это было первое понятие математического доказательства, с которым мне довелось столкнуться. Я увидел, что демонстрация отсылает к предыдущему предложению, возвращается к нему и так далее до самого начала. Казалось, открылся новый мир мысли. Было поразительно, что столь глубокие принципы достигаются столь простыми методами. Я был настолько восхищен, что однажды во время прогулки на свежем воздухе объяснял моему брату Тому, как можно доказать пифагорову теорему, как ее теперь называют, на основе первоначальных принципов, набросав нужные чертежи карандашом на куске дерева. Я думал, что даже скот мог бы постичь геометрию, если бы только с ним можно было общаться и заставить обратить на нее внимание.

У кого-то в школе нашелся экземпляр «Бесед о натуральной философии» миссис Марсет. Этим трудом я был восхищен в равной степени. Пусть скудный и даже ошибочный, он в привлекательной форме излагал первоначальные принципы физической науки. Я имел обыкновение прокрадываться в пустую школу после занятий, чтобы почитать эту книгу, принадлежавшую кому-то из учеников, и буквально проглотил ее за несколько вечеров.

Мое первое предприятие на ниве научных экспериментов лежало в области экономики и психологии. Когда мне было около четырнадцати лет, я провел зиму в доме старого фермера по фамилии Джефферсон. Он и его жена были очень добрыми людьми и проявляли ко мне большой интерес. Он любил свою трубку, как большинство пожилых фермеров. Я задался вопросом, не подойдет ли для курения что-нибудь другое вместо табака и не тратит ли он деньги зря на покупку этого товара, раз можно найти дешевую замену. И вот однажды я взял его трубку, вычистил остатки табачного пепла и набил ее спитым чайным листом, который по цвету и общему виду сильно напоминал табак. Я постарался оказаться поблизости, когда он соберется покурить снова. Он раскурил трубку, как обычно, и дымил, судя по всему, с прежним удовольствием, обронив лишь замечание: «Этот табак смахивает на чай». Моя совесть была нечиста, но я не мог ничего сказать.

Отец купил экземпляр «Популярных лекций по науке и искусству» Ларднера. В них я впервые прочел об электричестве. Я помню связанный с этим случай. В описании Ларднера лейденской банки единственным внутренним проводником выступает вода. Чудеса недавно изобретенного телеграфа тогда разъяснялись народу в глухих местах разъездными лекторами. Один из них прибыл в Клементс, где мы тогда жили, с кучей аппаратуры, среди которой обнаружилось то, в чем я признал лейденскую банку. снаружи она была покрыта станиолем, но внутреннего покрытия или чего-либо, что могло послужить необходимым проводником, я не заметил. И тогда с величайшей робостью я спросил лектора, пока он расставлял свои вещи, не собирается ли он налить в банку воды.

«Нет, мальчик мой, — последовал его ответ, — я закладываю туда молнию».

Я удивлялся, как это «молния» собирается передаваться на внутреннюю поверхность стекла без какого-либо проводника вроде воды, но был слишком смущен, чтобы задать этот вопрос.

«Навигатор» Мура обучал не только весьма грубому подобию тригонометрии, но и многому такому, что касалось военных кораблей его времени. Для мальчика, жившего на морском берегу и вполне естественно считавшего военный корабль одним из величайших творений человека, эта книга представляла огромный интерес.

Несмотря на описанное интеллектуальное наслаждение, мое детство в целом было полно грусти. Изредка моя любовь к книгам удостаивалась хвалебного слова от какого-нибудь гостя, быть может, методистского проповедника, который трепал меня по макушке с одобрением. В остальном это вызывало лишь неприятные возгласы удивления.

«Вы и не поверите, какая у этого парня ученость. У него учености больше, чем у всех здешних людей вместе взятых», — услышал я однажды слова одного фермера, обращенные к другому, и тот смотрел на меня — по моим собственным ощущениям — так, словно я был каким-то уродливым монстром, сформировавшимся еще в утробе. Вместо того чтобы чувствовать, будто моя склонность к книгам представляет собой нечто ценное, я смотрел на себя как на lusus naturae (прим. автора: игра природы), которого природа жестоко создала страдающим от ненормального устроения, и сокрушался, что почему-то никогда не смогу стать похожим на других мальчишек.

Описанная моим отцом неуклюжесть, которую я вполне осознавал, добавляла мне чувства собственной неприспособленности к окружающему миру. Навыки, необходимые в крестьянском труде, были мне недоступны, а умение управлять волами считалось одним из самых ценных достоинств. Я остро ощущал свою неспособность достичь даже похвальной посредственности в этой ветви сельскохозяйственной профессии. Было унизительно наблюдать за ловкими движениями кнута и слушать поток повелительных окриков, с помощью которых молодой фермер приводил в движение упряжку этих невозмутимых животных после того, как они не реагировали на мои вежливые просьбы, хотя те и выражались на лучшем бычачьем языке.

Я действительно постепенно составил себе по книгам смутное представление об ином мире — мире света, где обитали люди, писавшие книги, и люди, знавшие авторов этих книг, — где жили мальчишки, поступавшие в колледж и посвящавшие себя наукам, вместо того чтобы погонять волов. Я страстно желал попасть в этот мир, но никакой возможности сделать это не представлялось. Мне и в голову не приходило, что он может проникнуться сочувствием к постороннему мальчишке, жаждущему учиться. Правда, однажды я вычитал в каком-то рассказе — возможно, вымышленном, — как некий аристократ обнаружил мальчика за чтением «Начал» Ньютона и не только выразил свое восхищенное удивление этим зрелищем, но и действительно устроил судьбу мальчика. Однако в пределах видимости новошотландской глуши никаких аристократов не наблюдалось. Я читал в автобиографии Франклина о том, как он пробивал себе дорогу в жизни. Но он был окружен возможностями, которых был лишен я. Кажется несколько странным, что, при всей очевидности моих наклонностей для окружающих, нам не встретилось ни единой души, которая сказала бы: «Этого мальчика надо учить». Насколько мне известно, отцовская идея сделать меня юристом не встретила у соседей ничего, кроме насмешек. Разве юрист не должен знать латынь и располагать средствами для учебы? В собственных мечтах я видел себя фермером, правящим собственной упряжью; в мечтах матери — проповедником, хотя ей с сожалением приходилось признавать, что из меня может никогда не получиться человека, достаточно достойного для этой профессии.

[1] Реальным шестым был мой покойный превосходный и уважаемый двоюродный брат, судья Саймон Боливар Ньюком из Нью-Мексико.

[2] Он, очевидно, позабыл о домашних уроках моих теток, полученных более чем за год до упомянутой им даты.

[3] Дед президента Сурмана из Корнеллского университета. У меня сохранилось смутное впечатление о двух подростках или почти взрослых юношах лет четырнадцати-восемнадцати, один из которых, кажется, и стал отцом президента.

II

ДОКТОР ФОШЕ Летом 1851 года, когда мне исполнилось шестнадцать лет, мы жили в небольшом школьном округе в миле или двух от города Ярмут, Новая Шотландия. Ближе к концу лета нас навестили дядя и тетя по материнской линии. Поскольку я не видел Монктона с шестилетнего возраста и очень хотел еще раз навестить деда Принса, было решено, что я составлю им компанию на обратном пути. Дополнительной причиной служило то, что здоровье моей матери совершенно расстроилось; на прежнем месте для меня не предвиделось никакой работы, и теплилась надежда, что в Монктоне что-нибудь подвернется. Затруднение было лишь одно: гости приехали в Сент-Джон в собственном маленьком экипаже, который вмещал всего двух человек, а потому взять меня с собой они не могли. Следовательно, мне предстояло самостоятельно добраться от Сент-Джона до Монктона.

Мы пересекли залив Фанди на небольшом парусном судне. Среди пассажиров находился английский корабельный капитан, потерпевший крушение у берегов Ньюфаундленда, спасшуюся часть команды которого он вез с собой. Утром нашего отплытия стояла штормовая погода, так что наше судно не вышло в море — мера предосторожности, вызвавшая крайнее презрение у капитана-пассажира. Он не понимал, как судно может задерживать выход в море из-за какого-то шторма.

Стомильный пеший переход от Сент-Джона до Монктона представлялся мне в то время куда менее грозным предприятием, чем показался бы в наши дни и в наших широтах. Тридцатимильный марш-бросок был пустяком, а постоялые дворы — фермерские дома, где путник мог отдохнуть или перекусить за пару грошей, — попадались вдоль дороги повсеместно. Однако в самом начале возникла большая трудность. Мне велели держаться телеграфных проводов. Я быстро обнаружил, что линия телеграфа приходит в город с одной стороны, проходит сквозь него и уходит дальше — но вовсе не в противоположном направлении, а, пожалуй, под прямым углом к нему. В каком же направлении следовать за линией? Объяснить, чего именно я хочу, оказалось непросто. «Послушай, мальчик, пешком до Монктона тебе не дойти», — гласил один из ответов. В какой-то лавке приказчики решили, будто я хочу покататься на телеграфе, и с хохотом направили меня в телеграфную контору, где дежурный переправит меня куда надо. Я попробовал идти в ту сторону, которая, по моему мнению, была неверной, а затем зашагал в противоположной; но вскоре стало очевидно, что эта ветка ведет вверх по реке к Фредериктону. Пришлось возвращаться назад и выходить на первоначальную линию, которая и оказалась правильной.

В первый же вечер я убедился, что имя моего деда обладает магической силой. Меня приютил радушный пожилой фермер, который, узнав, кто я такой, принялся потчевать меня рассказами о мистере Принсе. Больше всего хозяина поражала его невероятная физическая сила. Дед был несколько ниже обычного роста и, насколько я его помню, очень легкого телосложения. И тем не менее он мог взвалить на плечо бочку с мукой и поставить на попа бочонок с патокой — подвиги силы, на которые были способны лишь самые мощные люди в округе.

Добравшись до пункта назначения, я уже через несколько дней понял, что мой дед придерживался заветов «Альманаха доктора Ричарда» и неодобрительно смотрел на праздный лад, в котором меня воспитывали. Он завел разговор о том, как желательно для меня научиться какому-нибудь ремеслу ради добывания пропитания. Я вспомнил о некоторой склонности к ремеслам, которая в прошлые годы побуждала меня вырезать по дереву, мастерить катушки для наматывания пряжи и чинить всякие мелочи. И я ответил, что профессия плотника, на мой взгляд, — это то, чему я смогу научиться легче всего. Он одобрил эту мысль и выразил намерение отыскать плотника, которому потребуются мои услуги; однако прежде чем это случилось, моя жизнь круто изменилась, начавшись в совершенно новом направлении.

Во время своего последнего визита на родину моя мать привезла восторженные отзывы о замечательном враче, жившем недалеко от Монктона и исцелявшем больных, от которых отказались другие доктора. Едли едва ли стоит упоминать, что врачи с удивительным мастерством — диомеды от медицины, перед стрелками которых падобы были любые болезни, — тогда считались явлением вполне реальным. Больше всего в докторе Фоше привлекало нас то, что он практиковал ботаническую систему медицины, которая исключала минералы и прочие яды из фармакопеи, полагаясь исключительно на целебные свойства растений. Люди видели столько дурных последствий применения каломели, бывшего излюбленным средством традиционной медицины, что были вполне готовы принять новую систему. Среди тех замечательных исцелений, которые создали доктору Фошу громкую репутацию, был случай с молодым человеком, страдавшим от несварения желудка. Он был истощен до предела, и официальные врачи признали его неизлечимым. Новый доктор забрал его к себе домой. Пациент имел две привычки, которые прежде осуждались его лечащими врачами. Одной из них было поедание жирной свинины в любое время дня и ночи. Новый доктор разрешал ему есть ее сколько душе угодно. Второй привычкой было вставать по ночам и проводить процедуру омовения желудка методом, слишком радикальным, чтобы описывать его где-либо, кроме медицинского трактата. Теперь ему разрешалось делать это вволю. Итогом всего этого стало то, что через несколько месяцев он выздоровел и, когда я увидел его, выглядел таким цветущим юношей, какого только можно пожелать встретить.

Прежде чем мистер Принс успел повидаться с плотником, он слег с болезнью. Я с огромным интересом узнал, что его лечащим врачом был тот самый знаменитый доктор, о котором я слышал и который жил в деревне Солсбери, в пятнадцати милях по дороге на Сент-Джон.

У одной из моих теток сложилось впечатление, что доктору требуется ученик или помощник какого-то рода, и она намекнула, что здесь мне может представиться возможность. Она пообещала представить меня доктору при его следующем визите, после того как обсудит с ним этот вопрос.

Время, которого я ждал с нетерпением, наконец настало. Никогда раньше я не встречал столь обаятельного человека. Он определенно обладал тем, что мы теперь назвали бы магнетизмом. В его речи чувствовался интеллектуальный оттенок, совершенно непривычный для меня. Больше всего меня завораживало то, как он говорил о трудностях, с которыми сталкивался, пытаясь обеспечить себя достаточным количеством «чтива». Он произносил это так, будто пища для ума была для него такой же необходимостью, как насущный хлеб. Он явно был обитателем того мира света, увидеть который я так долго мечтал. Он сказал, что моя тетя совершенно права в своем предположении, и наша беседа завершилась следующим великодушным предложением с его стороны:

С. Н. живет у доктора, оказывая ему всю посильную помощь в приготовлении лекарств, ведении дел и выполняя вообще любые поручения, требующие помощи.

Доктор со своей стороны обеспечивает телесные потребности С. Н. в еде и одежде, а также обучает его медицинской ботанике и ботанической системе медицины. Контракт расторгается, когда вторая сторона достигает возраста двадцати одного года.

Упомянув пункт об обучении, он на секунду поправился и добавил: «По крайней мере, всему, что я сам об этом знаю».

Всему, что он об этом знает! Чего еще мог желать сердцу или уму вместить?

Блеск этого предложения омрачался лишь одним обстоятельством: я никогда не испытывал ни малейшей тяги к изучению медицины или уходу за большими. Мысль о том, что мои успехи на этом поприще когда-нибудь сравняются с достижениями моего наставника, казалась совершенно безнадежной. Но в конце концов нужно было что-то делать, и это было лучше, чем быть плотником.

Прежде чем приступить к новому соглашению, требовалось подтверждение с обеих сторон. Доктору нужно было уладить необходимые хозяйственные дела и заручиться согласием жены. Мне же предстояло испросить одобрения отца, что я и сделал в письме. Подобно генералу Гранту и многим великим людям, он обладал исключительной проницательностью в вопросах, лежавших за пределами его повседневных забот. Он отнесся к этому плану довольно прохладно, но дал согласие на то, чтобы я временно принял это предложение, поскольку ничего лучшего не оставалось.

Я ожидал следующего визита доктора с трепетным предвкушением. В назначенное время я сел вместе с ним в его кабриолет для долгой поездки, рассчитывая услышать в пути не что иное, как общий очерк ботанической системы медицины и программу моих будущих занятий. Но едва мы тронулись в путь, как начался процесс охлаждения. Человек, еще недавно столь экспансивный, был молчалив, холоден, бесстрастен — мраморная статуя самого себя. За всю поездку я едва вытянул из него три предложения, причем самые банальные. Мог ли это быть тот же самый человек?

Было что-то почти пугающее в том, чтобы находиться рядом с человеком, который так много знает. Когда мы прибыли на место, лошадь нужно было отвести в конюшню. Я запрыгнул на сеновал, чтобы сбросить корм. Было очень странно делать это под взглядом человека, который, наблюдая за мной, знал каждую задействованную мной мышцу.

Новый холодок пробежал по спине, когда мы вошли в дом и меня представили хозяйке.

— Значит, ты тот мальчик, который пришел работать на доктора, да?

«Я пришел учиться у него, мэм», — мысленно ответил я, но был слишком застенчив, чтобы произнести это вслух. Естественно, это замечание заставило меня чувствовать себя очень неуютно. Доктор не поправил ее и явно сказал ей нечто совсем не то, что говорил мне. Ее тон был еще более удручающим, чем слова; от него веяло холодом, если не суровостью, к которой я не привык в женщинах. В ее внешности не было ничего, что могло бы сгладить это неприятное впечатление. Невысокого роста, с румянцем на лице, с широкими скулами, придавшими лицу треугольную форму, она обладала взглядом и выражением лица обученной мегеры.

Словно судьба решила проверить, насколько быстро я скачусь вниз до конца дня, испытания продолжались. Меня оставили одного на несколько минут. Вошел ребенок лет четырех и произвел тщательный осмотр моей персоны. Результат оказался явно неблагоприятным, так как вскоре она попросила меня уйти. Обнаружив мое нежелание подчиниться этому требованию, она перешла к силе и попыталась выдворить меня несколькими сильными толчками. Когда с меня было достаточно, я отступил в сторону, пока она делала очередной толчок. Она упала на пол, затем поднялась и убежала с плачем: «Мама». Последняя вскоре появилась со следами дополнительного гнева на лице.

— Зачем ты ударил ребенка?

— Я ее не бил. Зачем мне бить такого ребенка?

— Но она говорит, что ты ее ударил и сбил с ног.

— Нет, не бил — она пыталась меня толкнуть, упала и ушиблась.

Последовал долгий, пронизывающий взгляд, полный сомнения и недоверия.

— Странно, очень странно. Никогда не замечала, чтобы этот ребенок лгал, а она говорит, что ты ее ударил.

Это был новый опыт — впервые в жизни я столкнулся с тем, что моему слову не поверили.

В течение дня одна мысль доминировала над всеми остальными: где же те сокровища литературы, которые, сколь бы ни были богаты, не могут утолить ненасытный интеллектуальный аппетит их владельца? Дома тогда строились так, что жилые и спальные комнаты располагались на одном главном этаже. Здесь они включали кухню, столовую, аптекарскую, маленькую гостиную и две небольшие спальни: одну для доктора, другую для меня. Через несколько часов мне удалось заглянуть внутрь каждой комнаты, кроме спальни доктора, и там не было ни следа книг, за исключением таких обычных вещей, как словарь или Библия. Что бы это все могло значить?

На следующий день темнота озарилась, по крайней мере временно, лучом света. Большую часть предыдущего дня доктор отсутствовал, навестив какого-то больного вдалеке. Теперь он подошел ко мне и сказал, что хочет показать мне, как делать желчные порошки. Несколько подносов с сушеными травами сушились под кухонной плитой, пока их листья не стали совсем ломкими. Он взял их, и я последовал за ним к узкой лестнице, по которой мы медленно поднялись, причем он шел впереди. Поднимаясь, я искал разгадки этой тайны. Наверное, именно здесь, наверху, доктор держал свои книги. На каждой ступеньке я с нетерпением заглядывал вперед, пока моя голова не оказалась на уровне пола. Сначала в поле зрения появились стропила, затем окно в дальнем конце, а теперь стал виден весь интерьер. Там не было ничего, кроме чердака, в дальнем конце которого стояла кровать для горничной. Пол был усыпан сушеными растениями. Ничего другого заметно не было. Разочарование казалось полным. Мое сердце упало.

По одну сторону лестницы на уровне пола была прикручена большая кофемолка. Доктор постелил на пол с другой стороны лист бумаги и положил на него плоское сито. Затем он показал мне, как молоть сухие и ломкие листья в кофемолке, ссыпать их в сито и просеивать на бумагу. Эта работа выглядела научно и профессионально, что внесло проблеск света в кромешную тьму. Желчные порошки изготавливались из листьев четырех растений, известных в обиходе как мята колосовая, подсолнечник, горец и тысячелистник. В его практике чайная ложка с горкой измельченных листьев размешивалась в чашке теплой воды, крупные частицы оседали на дно, а пациент принимал более мелкие частицы вместе с настоем. Это было одно из главных средств доктора Фоша. Другим средством были пилюли, главным действующим веществом которых был алоэ. Искусство приготовления этих пилюль казалось еще более научным, чем предыдущее, и я был очень рад обнаружить, как быстро я смог им овладеть. Помимо них, в аптекарской хранился ряд второстепенных средств. Среди них были настойки лобелии, мирры и стручкового перца. Там также находилась коробочка для пилюль с веществом, по его наркотическому запаху я правильно определил как опиум. Поскольку это лекарство было запрещено ботанической школой, я не мог не чувствовать, что ортодоксальность доктора Фоша вызывает тревожные сомнения.

Преисполненный решимости разгадать тайну, в которую были погружены планы доктора относительно моего совершенствования, я объявил о своей готовности приступить к изучению ботанической системы. Он исчез в направлении своей спальни и вскоре вернулся с — верили ли мои глаза? — большой книгой. Это была книга, которая во время своего выхода в свет, лет тридцать или сорок назад, была хорошо известна в профессиональных кругах, — труд Майнера и Талли «Лихорадки долины Коннектикута». Он объяснил, зачем принес мне эту книгу.

— Прежде чем приступить к регулярному изучению ботанической системы, вы должны получить представление о старой системе. Вы можете сделать это, прочитав эту книгу.

Более скучной книги я не читал. В ней содержались всевозможные подробности о различных формах лихорадки, требовавших разного лечения; тем не менее, ее главными назначениями оставались каломель и, кажется, опиум. В свое время я осилил ее и доложил своему наставнику.

— Ну, что вы думаете об этой книге?

— Она слишком сильно превозносит каломель и опиум. Но из чтения я делаю вывод, что существует так много видов лихорадки и других болезней, что для их различения и лечения потребуется колоссальный объем изучения.

— О, вы обнаружите, что все эти мелкие различия вовсе не обязательны, когда мы лечим больных по ботанической системе.

«Что мне делать дальше? Разве я не могу теперь продолжить изучение ботанической системы?»

«Вы к этому еще не вполне готовы. Сперва вы должны получить некоторое представление о френологии. Главное отличие между нами и врачами старой школы заключается в том, что они не принимают во внимание различие темпераментов, а лечат лимфатиков и желчных людей одинаково. Но мы лечим в соответствии с темпераментом пациента и потому должны быть искусны в различении темпераментов».

«Но я изучал френологию давным-давно и думаю, что понимаю ее довольно хорошо».

Он явно удивился этому заявлению, но, немного подумав, сказал, что в этом деле крайне важно обладать сноровкой, и посчитал, что мне лучше изучить предмет более основательно. Он вернулся в свою спальню и вынес экземпляр «Френологии» Фаулера — ту самую книгу, которая была мне так хорошо знакома. Мне пришлось пройти ее заново, что я и сделал очень внимательно, уделив особое внимание изучению четырех темпераментов: нервного, желчного, лимфатического и сангвинического.

Не прошло и нескольких дней, как я снова доложил об успехах. Доктор показался мне слегка нетерпеливым, но задал несколько вопросов о расположении органов и других аспектах предмета, на которые я ответил быстро и правильно, касаясь их пальцами на собственной голове. И хотя ответами он остался доволен, было легко заметить, что мной он недоволен. В прошлые разы он уже пару раз намекал, что я недостаточно мудр и рассудителен в житейских делах. Теперь же он выразился прямее.

«Этот мир — сплошная обманка, и лучший человек — тот, кто всех успешнее дурачит других. Таково янкистское кредо, и именно поэтому янки так преуспевают. У вас нет органа скрытности. В вашей груди есть окно, в которое каждый может заглянуть и увидеть, о чем вы думаете. Вы должны заколотить это окно, как это делаю я. Никто не может понять по моим речам или внешнему виду, о чем я думаю».

Читателю может показаться невероятным, что я долго размышлял над скрытым смыслом этой аллегорической речи и ни на секунду не догадался, что она означала: «Я, доктор Фошей, со своей ботанической системой медицины — величайший шарлатан в здешних краях, и если вы хотите преуспеть со мной, вам придется стать таким же». Но истину его последней фразы я осознал уже тогда. Вероятно, никто из нас не слыхал о Талейране, но с этого момента я понял, что его сердечный смех и оживленная болтовня свойственны манекену.

Его манера держаться со мной стала теперь предельно серьезной, официальной и молчаливой. Он неизменно оставался любезен, но никогда не произносил ни единого лишнего слова и избегал любых упоминаний о чтении или учебе. Окружавшая его таинственность с каждым месяцем становилась все глубже. В его присутствии я испытывал некий трепет, мешавший мне задавать какие-либо вопросы о его планах на мой счет.