«Зеркала Вашингтона»

Я вовсе не хочу сказать, что он самодоволен. Он просто сознает тот факт, что интеллектуально несколько превосходит своих коллег, большинство из которых, как ни странно, полностью с ним согласны. Они советуются с ним и принимают его указания с почти детской верой. Для посредственных политиков и провинциальных юрисконсультов, составляющих большинство в Сенате и Палате представителей, он является обособленной фигурой, которая смотрит на их выходки с благосклонной, но никогда не забавной снисходительностью.

«Я ничего не знаю о политике, — сказал он мне недавно. — Я никогда не интересовался политикой как таковой».

Это высказывание звучит довольно загадочно для рядового члена палаты, который обычно счел бы автора тупицей или позьером. Однако в случае с мистером Ноксом они не осмеливаются сделать ни того, ни другого; отсюда и вывод о его бесстрастности. Ни один из людей, общавшихся с мистером Ноксом, никогда не ставил под сомнение его способности.

Роберт Лансинг в бытность свою государственным секретарем говорил о нем: «Сенатор Лодж не поймет договор, но будет бороться за него по политическим соображениям. Сенатор Нокс поймет его досконально».

Это наблюдение кажется почти пророческим в свете того, что выяснилось впоследствии. Вера мистера Лансинг в суждения мистера Нокса, по-видимому, полностью оправдалась. Я не знаю никого, кто бы столь неуклонно пользовался уважением коллег по Сенату или за столом кабинета министров и кто столь легко добивался успеха до определенного рубежа и столь неизменно терпел неудачу за его пределами. Он сослужил добрую службу своей стране, но с прискорбием не смог достичь тех высот, с которых мог бы окинуть взором более широкие горизонты.

В начале своей карьеры никто не старался с большим энтузиазмом. Судьба улыбалась ему, и Белый дом словно манил к себе. Он не был слеп к открывавшимся возможностям, и не было никого, кто жаждал бы их сильнее. Но он обнаружил, что не способен вызвать тот энтузиазм, который порождает политическую власть. Секрет, позволявший преуспевать множеству других людей, многих из которых он презирал, ускользал от него.

За темпераментным неприятием методов политиков последовала сильная неприязнь к тем, кто пересекал его политический путь, а также к некоторым из тех, кто шел с ним рядом. Он стал излишне придирчив к своему окружению и позволил природному зерну цинизма пустить корни и расцвести в нем. Мало-помалу он устранился от активной борьбы, превратившись в философа от политики, который очарован общественной жизнью, но не желает терпеть сопряженные с ней неудобства.

Неудивительно поэтому, что коллеги по Сенату, особенно молодые его члены, несколько опасаются его язвительного языка, ибо он пользуется им часто и пренебрежительно. Когда после своего избрания мистер Гардинг отправился на Юг в сопровождении сенатора Фрелингхайсена, сенатора Дэвиса Элкинса и сенатора Хейла, старожилы Сената — возможно, не без оттенка разочарования из-за того, что их обошли вниманием, — изумлялись свите, которую президент выбрал для себя, однако Нокс оставался демонстративно невозмутим.

«Все очень просто, — сказал он. — Я не вижу здесь ничего загадочного. Президент хочет отдохнуть — полностью расслабиться умственно».

Не менее едким был его комментарий о Роберте Лансинге, когда тот вступил на тернистый путь государственной службы в качестве юрисконсультессы Государственного департамента. Беспокойный посланник, охраняющий дверь государственного секретаря, — это негр Эдди Савой. Эдди по-своему является персоной. Вот уже сорок лет он препровождает дипломатов в кабинет госсекретаря и обратно; его согбенная фигура создает единственную атмосферу постоянства в учреждении, которое кажется пребывающим в состоянии непрерывного хаоса. Когда было объявлено о назначении Лансинга, мистер Нокс заметил: «Я бы с тем же успехом мог спросить мнение о внешней политике у Эдди Савоя, а не у Роберта Лансинга».

Корни высокомерия мистера Нокса уходят глубоко в отношения, завязанные два десятка лет назад. Чтобы понять его таким, каков он есть, необходимо понять его таким, каким он был в начале своей карьеры. Уильям Мак-Кинли предложил ему пост генерального прокурора в своем кабинете. Тогда ему было сорок два года, он был политическим новичком. Его репутация ограничивалась Питтсбургом и узким кругом стальных миллионеров с Уолл-стрит, однако среди этого избранного круга были имена, звучавшие весомо, такие как Эндрю Карнеги и Генри К. Фрик. Было ли проявлением личной инициативы президента Мак-Кинли предложение Ноксу или оно было подсказано мистером Фриком, мне неизвестно. Мистер Нокс предпочитает верить, что мистер Фрик здесь ни при чем. Мистер Нокс отказался, заявив, что не может пожертвовать своей прибыльной практикой, но через четыре года примет приглашение, если президент сочтет возможным возобновить его.

Оно было возобновлено. В возрасте сорок шести лет мистер Нокс променял адвокатуру на политику или, как он сам выразился бы, на государственное управление. Его назначение вызвало бурю протестов со стороны столь безупречных изданий, как New York World. Они окрестили его «человеком Фрика» и предрекали, что Министерство юстиции превратится в приемную Уолл-стрит для удобства капиталистических объединений, которые в то время открыто попирали антимонопольный закон Шермана. Эти обвинения, разумеется, были столь же далеки от истины, как и большинство выпадов желтой прессы.

Мистер Нокс начал свою государственную карьеру с нападок на трест Northern Securities, вопреки мнению некоторых самых высокооплачиваемых юристов страны. Верховный суд поддержал его. Это была величайшая победа правительства, когда-либо одержанная на основании закона Шермана. Впоследствии мистер Нокс, которого клеймили как корпоративного адвоката, был провозглашен грозой трестов. К пятидесяти годам он стал величайшим генеральным прокурором за полвека. Разумеется, установленная им планка так и не была достигнута никем из его преемников.

Когда мистер Рузвельт вошел в Белый дом, мистер Нокс находился на вершине своей карьеры и пользовался столь же горячим восхищением нового шефа, сколь и его павшего от рук убийцы предшественника. По способностям мистер Рузвельт ставил его сразу после Элиху Рута, чего мистеру Руту так и не простили. Общеизвестно, что президент Рузвельт считал мистера Рута наиболее подготовленным человеком в стране для преемственности власти, но в то же время, будучи прозорливым политиком, он понимал, что тот не сможет победить на выборах. Его отношение к своему государственному секретарю было таким же, как отношение сенатора Лоджа к самому себе, когда тот в 1920 году заявил: «Я знаю, что из меня вышел бы отличный президент, но я осознаю, что из меня получился бы никудышный кандидат».

Поскольку Рут отпадал из-за этого очевидного изъяна, президент Рузвельт принялся готовить мистера Нокса к выдвижению его кандидатуры. По предложению президента мистер Нокс подготовил и произнес несколько речей в надежде пробудить народный энтузиазм. Попытка потерпела сокрушительный провал.

Не последовало ни единого ответного отклика, даже слабого эха. Мистер Нокс знал, что не обладает и малейшей долей лидерских качеств, необходимых кандидату в президенты.

Он вернулся в Сенат, где сменил Мэтью Куэя после его отставки из кабинета министров, — погрустневший, но поумневший, в то время как Уильям Говард Тафт облачил свои широкие плечи в мантию Рузвельта.

Мистер Нокс так до конца и не оправился от этого разочарования, однако надежды не оставил. Он принял место в кабинете Тафта в качестве государственного секретаря скорее ради открывающихся возможностей, нежели из удовольствия от общения, ибо отношение мистера Нокса к президенту Тафту никогда не поднималось выше уровня пассивной терпимости, граничащей с презрением. Эта новая затея оказалась не более успешной, чем предыдущая. Он дал ясно понять, что в Государственном департаменте устанавливается новый режим. Политика, зародившаяся при Джоне Хэе и развитая с исключительным блеском мистером Рутом, была задвинута на задний план, и была провозглашена новая эра. Излишне комментировать печальную попытку проведения «долларовой дипломатии» и мексиканскую политику того периода. Простой факт заключается в том, что имя мистера Нокса не связано ни с одной успешной внешнеполитической инициативой. Некоторые из них могли бы увенчаться успехом, но, к сожалению, энергия, проявленная в самом начале его деятельности на этом новом поприще, вскоре иссякла. Мистер Нокс недолюбливал методы дипломатии. Ему не хватало ни терпения, ни тонкости. В ведомстве, которым он должен был руководить, он появлялся крайне редко. Неделями Вашингтон ничего о нем не слышал. Управление департаментом было во многом пущено на самотек Хантингтоном Вильсоном, чья профнепригодность была колоссальной.

К счастью для мистера Нокса, масштабы его неудачи были несколько скрыты от глаз общественности в пыли и грохоте крушения администрации Тафта, но на нем самом она оставила след. Он с треском провалил задачу затмить своего предшественника Элиху Рута. Он сам перечеркнул любые надежды на то, что его сочтут одним из величайших государственных деятелей своего времени. Он был горько разочарован. Не только его соратники, но и члены дипломатического корпуса прочувствовали всю остроту его обиды на непреодолимые обстоятельства. Такие выпады, как тот, что был направлен против французского посла М. Жюля Жюссерана, ныне дуайена дипломатического корпуса, которого он назвал «сорокой», стоили ему многих друзей.

С инаугурацией президента Вильсона мистер Нокс тихонько удалился в Вэлли-Фордж. Общественная жизнь, однако, по-прежнему привлекала его, и когда сенатор Оливер ушел в отставку, он вернулся в Сенат. Во время войны его великие таланты дремали. Он просто приходил и уходил — этакий любопытный обособленный персонаж, казавшийся совершенно глухим к эмоциям, захлестнувшим страну в тот бурный период.

С подписанием перемирия он очнулся от своего кажущегося оцепенения. Хотя он сохранял полное равнодушие в бури и треволнения, ситуация, возникшая в связи с представлением Версальского договора с его неразрывно вплетенной Лигой Наций, пробудила его интеллектуальный интерес. Он стал лидером небольшой кучки «непримиримых», которые ополчились на договор, чтобы предотвратить то, что они считали катастрофическим принесением в жертву американских интересов. В то же время мистер Нокс едва не упустил еще одну возможность возвысить свою фигуру над ораторами-популистами, которые сегодня в массе своей составляют Сенат.

В ходе той памятной схватки сенатор Лодж успел нажить врагов в том или ином лагере каждой сенатской фракции. Ему нельзя было доверять: он не мог удержаться на одной позиции и до утра, меняя ее по мере того, как того требовала конъюнктура, до тех пор, пока большинство его коллег, особенно непримиримые, не пришли в крайнее раздражение. В один из самых критических моментов сенатор Бора обратился к сенатору Ноксу с призывом вырвать лидерство у сенатора от Массачусетса, намекая, что тот заручится поддержкой «твердолобых» на предстоящем съезде в Чикаго. Мистер Нокс не питает теплых чувств к мистеру Лоджу, но он отказался даже рассматривать это предложение. Он остался равнодушен. Его последний крупный политический шанс пошел прахом.

Как я уже говорил, мистер Нокс может быть весьма очаровательным, но я сомневаюсь, что он искренне восхищается кем-либо из государственных деятелей, с которыми общался, или может назвать кого-то из них, с чисто личной точки зрения, своим другом, за возможным исключением Эндрю Меллона, назначение которого на пост министра финансов он пробил. Разумеется, он по-своему симпатизирует многим коллегам, особенно тем, кто восхищается им самим, но это совсем другое дело. Близость, обычно подразумеваемая под словом «дружба», в таких отношениях отсутствует.

К некоторым из виднейших людей, с которыми он был знаком, он питал совершенно явную неприязнь. Говорят, он считал, что президент Гардинг упустил реальную возможность, не пригласив его на пост государственного секретаря, однако его разочарование было несколько смягчено тем обстоятельством, что мистера Рута на этот пост также не позвали.

Мистер Нокс предпочитает рассматривать мистера Рута как удачливого юриста, который присвоил себе львиную долю заслуг за великие труды Джона Хэя. К талантам мистера Лоджа он относится еще более пренебрежительно. А в мистере Хьюзе он сомневается.

Его отношение к государственному секретарю уходит корнями во времена страховых скандалов. Тогда мистер Фрик попросил мистера Нокса провести расследование и предложить план действий во избежание национальной катастрофы. Мистер Нокс проделал это в присущей ему тщательной и скрупулезной манере. Чуть позже, когда мистер Хьюз был назначен для проведения публичного расследования, ему был представлен доклад Нокса, и, по словам самого автора, он последовал именно указанным в нем курсом, создав себе национальную репутацию и заложив фундамент своей общественной карьеры. Заслуги мистера Нокса отмечены не были. Высказывалось предположение, что этот инцидент мог послужить иллюстрацией того, как два великих ума ищут одно и то же русло. Мистер Нокс так не считает.

Несмотря на свои разочарования и неудачи, исполненный достоинства коротышка-сенатор из Пенсильвании, столь много раз бывавший на волосок от величия, судя по всему, считает, что справился бы со всем чуточку лучше любого из тех, кто его достиг, предоставь ему обстоятельства такую возможность. Возможно, и справился бы. Быть названным просто равнодушным — комплимент, которого заслуживают немногие.

РОБЕРТ ЛАНСИНГ

Тот, кто верит в удачу, должен изучить карьеру Роберта Лансинга. Мистер Лансинг, вероятно, полагает, что капризница фортуна сыграла с ним злую шутку: вознеся его на олимпийские высоты, она свергла его столь же внезапно, сколь и возвысила.

Истинным несчастьем Роберта Лансинга было неумение разыграть свою удачную карту. Удивительно, как люди боятся смерти. Единственной надеждой бывшего государственного секретаря на бессмертие было совершение политического самоубийства, но у него не хватило ни мужества, ни дальновидности, чтобы броситься на собственный меч.

Когда Вудро Вильсон впервые был избран президентом, он назначил мистера Брайана государственным секретарем. Мнение, которое Вильсон питал о мистере Брайане, нам всем хорошо известно. Вильсон не был склонен давать волю своим мыслям, но однажды, с пером в руке, он позволил себе роскошь высказать то, что думает, и выразил благочестивую надежду, что кто-нибудь разнесет выдающегося небрасца в пух и прах и тем самым избавит Демократическую партию от этого вечного кандидата, бывшего для нее настоящим чемоданом без ручки.

Всякое бывает; мистер Вильсон как частное лицо мог говорить и думать все, что ему заблагорассудится; в качестве же президента он был вынужден сделать мистера Брайана государственным секретарем. Поскольку мистер Брайан ничего не смыслил в истории, еще меньше разбирался в европейской политике и питал превосходное презрение к дипломатии — дипломатии, согласно постулатам брайанизма, представляющей собой нечестную и безнравственную игру, в которой иностранные игроки вечно пытаются перехитрить добродетельного и наивного американца, — ему приставили политическую няньку, наставника и опекуна в лице Джона Бассетта Мура, за плечами которого была долгая и блестящая карьера юриста-международника и дипломата. Сам же мистер Брайан был занят поисками тепленьких местечек для заслуживающих поощрения демократов, проповедью и внедрением добродетелей виноградного сока в дипломатическом корпусе, а также вынашиванием планов о том, как перековать мечи на пишущие машинки, превратив войну в забытое искусство. Тем временем мистер Мур выполнял всю серьезную работу департамента.

Никакие два человека не могли быть более непохожи друг на друга, чем мистер Брайан и мистер Мур: мистер Брайан — сгусток несвязанных эмоций, для которого броская фраза или несостоятельная теория дороже естественного закона или мудрости философа; мистер Мур — интеллект, подчинивший свои эмоции и для которого факты важны так же, как математика для инженера. Это был брак по расчету без любви; он не мог долго продержаться. Мистер Мур устал от причуд своего шефа и примерно год спустя вернулся в исполненную достоинства тишь Колумбийского университета.

Дело было в начале 1914 года. А теперь вернемся к причудливому плетению нитей судьбы. Мистер Мур покинул департамент, оставив вакантной должность юрисконсульта — должность до того момента столь малоизвестную, что широкая публика, если вообще задумывалась об этом, полагала, что ее занимающий является штатным юристом департамента, в то время как на деле он представляет собой заместителя министра, каково теперь и официальное наименование этой должности.

На этом этапе своей карьеры мистер Лансинг был связан с департаментом в качестве советника по международным делам и представлял США во многих международных арбитражах. Он был известен узкому и избранному кругу юристов, специализирующихся на международном праве, но для широкой публики его имя ничего не говорило. Он всегда был исправным демократом, хотя и был женат на дочери покойного Джона В. Фостера, завершившего свою долгую и блестящую дипломатическую карьеру на посту государственного секретаря в кабинете президента Гаррисона после отставки мистера Блейна.

Мистер Лансинг много лет прожил в Вашингтоне, и когда к власти пришла новая демократическая администрация, он счел, что его заслуги перед партией дают ему право на признание, и стал добиваться назначения третьим помощником государственного секретаря. Третий помощник государственного секретаря — это официальный распорядитель по протоколу при правительстве. Когда королевские особы или иные видные лица прибывают в эту страну в качестве гостей нации, третий помощник госсекретаря выступает в роли церемониймейстера. В его обязанности входит следить за тем, чтобы все формальности соблюдались надлежащим образом и ничто не омрачало досуг визитеров; от имени Государственного департамента он рассылает приглашения на похороны послов или инаугурацию президента. Но по какой-то причине эта похвальная амбиция мистера Лансинга потерпела крах.

У мистера Мура были знания, эрудиция и опыт, но ему было отказано в даре прорицания. Знай он, что спустя несколько месяцев полупомешанный юнец в богом забытом месте станет бессознательным орудием, способным поджечь весь мир, он, несомненно, смирился бы с чудаковатыми идеями и странными методами мистера Брайана и держался бы за свое кресло в Государственном департаменте, а о мистере Лансинге никто бы и не услышал. Но в поворотный момент карьеры мистера Мура удача отвернулась от него, и бенефициаром стал мистер Лансинг. Мистер Лансинг, который был бы удовлетворен назначением третьим помощником государственного секретаря — незначительным местом в иерархии, — был назначен мистером Вильсоном юрисконсультом Государственного департамента.

Это назначение не вызвало никакого ажиотажа. В марте 1914 года иностранные дела мало волновали американцев. Была, конечно, Мексика и Япония; были привычные рутинные вопросы, составлявшие обычную работу департамента; но небеса были безмятежны; об убийствах, изнасилованиях и внезапной смерти никто и не помышлял; «Ллойдс», готовый заключать пари на что угодно — от погоды до океанской трагедии, — выписал бы страховой полис на сохранение мира в Европе по смехотворно низкой ставке; любой политик, достаточно опрометчивый, чтобы предсказать войну для Соединенных Штатов в течение трех лет, вызвал бы беспокойство у друзей и профессиональную озабоченность у своего лечащего врача. Похоже, мистер Лансинг свалился в теплое и солидное местечко, которое не стало бы чрезмерно утруждать его физические или умственные силы. Он мог поздравить себя со счастливой звездой.

Несколько месяцев спустя ситуация изменилась. Государственный департамент стал не только центром, вокруг которого вращался весь механизм правительства, но на нем оказалось сосредоточено внимание всей страны и помыслы Европы. Юрисконсульт департамента был выведен из безвестности; депеши воюющим сторонам за подписью «Лансинг» публиковались в газетах, он выступал с заявлениями, у него брали интервью; он принимал послов, и когда посол посещал Государственный департамент, это отзывалось в нервных центрах по всему миру. Снова, несколько месяцев спустя, в июне 1915 года, мистер Брайан любезно услужил мистеру Вильсону, разнеся себя в пух и прах, и мистер Лансинг был назначен государственным секретарем. Мало кто поднимался по служебной лестнице столь стремительно. У него не было причин жаловаться на свою удачу.

Мистер Вильсон делал весьма необычные назначения — как заметил один проницательный наблюдатель, он умел разглядеть мотивы, но не людей, — и его назначение мистера Лансинга в кризисный момент было бы необъяснимым, если бы оно не выглядело логичным с точки зрения рассуждений самого Вильсона. Мистер Вильсон не приглашал в качестве соратников равных себе по интеллекту людей или тех, кто осмеливался бы ему оппонировать; Государственному департаменту требовался номинальный глава, однако Вильсон решил быть собственным государственным секретарем и взять бразды правления внешней политикой в свои руки. Ни один великий человек, ни один человек, достаточно великий, чтобы быть государственным секретарем в период мирового потрясения, не согласился бы на подобное унижение; никакой человек, дорожащий собственным самоуважением, не смог бы долго оставаться государственным секретарем при Вильсоне. Государственный секретарь или любой другой член кабинета министров должен, разумеется, подчинять свои суждения президентским, ибо президент — это высшая инстанция. Но Вильсон пошел дальше; он обрушил на мистера Лансинга почти беспрецедентные оскорбления; он превратил великий пост государственного секретаря в фарс, а его обладателя наделил полномочиями не большими, чем у простого переписчика.

Возможно, мистер Вильсон разбирался в людях лучше, чем полагали его критики; возможно, мистер Вильсон полностью раскусил мистера Лансинга и знал, до каких пределов тот может зайти.

Природа вовсе не предназначала мистера Лансинга быть лидером людей, бороться за великое дело или вступать в физическую либо интеллектуальную схватку. Его жизнь была слишком пресной для этого, да и от природы он ленив. Он любит музыку, живопись, поэзию и классическую литературу и разбирается в них лучше дилетанта. Он баловался стихами, рисует и пишет, но без особого блеска. Случай сделал его юристом, но на самом деле он был создан художником; шедевров он бы не создал, ибо гениальность ему не свойственна, но он был бы счастлив в своем труде и, возможно, стал бы источником вдохновения для людей с большим талантом. Не будучи фанатиком или догматиком, он глубоко религиозен; религия имеет для него смысл, а не является лишь условностью; у него есть кодекс, которому он всегда следовал, и идеалы, которые он пронес сквозь жизнь; он снисходителен в своих суждениях и никогда не позволял предрассудкам влиять на свои поступки; он, если воспользоваться столь часто искажаемым словом, джентльмен, и его девиз — Noblesse oblige. Показателем того уровня, который он для себя установил, было восхитительное самообладание, проявленное им после внезапной отставки из кабинета. Он не стал искать оправданий через газеты, ни изображать из себя жертву, ни ублажать свои чувства разоблачениями президента; он не докучал окружающим выслушиванием своих обид и не намекал туманно на какие-то разоблачения. Он сохранил молчание и занялся своими делами, как и подобает джентльмену.

Почему, могут спросить, человек с таким количеством прекрасных качеств произвел столь плачевное впечатление? Ответ, возможно, заключается в том, что он страдает от изъянов своих достоинств — достоинств, как мы вынуждены признать, прекрасных; пожалуй, слишком прекрасных для столь грубого мира.

Когда слабый и довольно покладистый человек, безмерно довольный собственным возвышенным положением, вынужден иметь дело с человеком железной воли, безжалостным в своих методах, он неизменно оказывается в проигрыше. Учитывая темпераментные изъяны мистера Лансинга и влияние его воспитания, его неудача не представляет собой никакой загадки.

До того как мистер Лансинг стал государственным секретарем, он никогда не знал ответственности. Практически вся его жизнь прошла в подчиненном положении: он с усердием и интеллектом выполнял возложенные на него задачи, но всегда подчиняясь более сильному уму. Ничто так не разрушает характер или интеллект, как привычка человека постоянно обращаться к кому-то за указаниями или вдохновением; всегда играть роль подчиненного перед превосходящим по разуму лицом. Годами мистер Лансинг участвовал во множестве международных арбитражей, что теоретически являлось великолепной подготовкой для будущего государственного секретаря, но на практике уничтожило бы творческий и управленческий потенциал человека куда более сильного, чем Роберт Лансинг.

Во всей мишуре международных отношений нет ничего более фарсового, чем международный арбитраж. Ему всегда предшествует колоссальный народный подъем. Захватывают судно, проводят границу на несколько градусов севернее или южнее привычной линии, или что-то еще столь же тривиальное воспламеняет патриотические сердца. Флаг оскорблен, обидевшая нация — захватчик земель, национальная честь должна быть восстановлена. Государственные секретари пишут ноты, послы получают инструкции, пресса бесится, произносятся речи; общественности советуют сохранять спокойствие, но ее также уверяют, что никаких уступок не будет. Спустя несколько недель публика забывает об оскорблении или о том, как ее обокрали; однако ответственные чиновники, никогда не позволявшие себе терять самообладание, продолжают излюбленное времяпрепровождение — написание нот.

Месяцы, а иногда и годы тянутся чередой, затем новый государственный секретарь или министр иностранных дел, чтобы очистить доску, предлагает покончить с этим ребячеством путем международного арбитража. Еще недели, а чаще месяцы уходят на согласование круга ведения, и наконец спор передается в «непредвзятый арбитражный трибунал». Обе стороны назначают агентов и секретарей, внушительную рать адвокатов, технических экспертов; а поскольку адвокаты всегда хорошо оплачиваются, у них есть добросовестная обязанность отрабатывать свой гонорар.

Требуются еще месяцы на подготовку дела, которое часто выливается во множество печатных томов; и чем больше томов, тем больше все довольны, поскольку объем свидетельствует о значимости. Арбитры, хотя и руководствуются принципами права, прекрасно знают, чего от них ждут, и редко разочаровывают эти ожидания. Почти неизменно их решение представляет собой компромисс, столь искусно нюансированный, что ни одна из сторон не может провозгласить победу, но при этом ни одна не терпит унижения поражения. Поскольку к тому времени обе нации уже давным-давно забыли первопричину ссоры, их народы вполне счастливы, когда им сообщают, что решение вынесено в их пользу. В качестве младшего адвоката имя мистера Лансинга фигурирует во многих международных арбитражах, и это была именно та работа, к которой он был приспособлен.

Если бы мистер Лансинг был человеком более крепкого закала, он вернул бы свой портфель мистеру Вильсону еще в 1916 году, ибо президент писал ноты воюющим сторонам и даже в качестве формальной вежливости не консультировался со своим государственным секретарем; он слишком явно давал понять, что не считает его советы стоящими того, чтобы о них спрашивать. Мистер Лансинг слишком дорожил своим официальным положением, чтобы легко с ним расстаться, и в этом заключается еще одна странность этого человека. Несколько тщеславный, державший себя гораздо выше, чем о нем думал окружающий мир, мало кто так наслаждался властью, как он. Но он оставался тихим и скромным джентльменом, каким был всегда; и он уж точно не мог тешить себя иллюзиями, будто для него найдется пост еще выше.

Мистер Лансинг не набрался смелости подать в отставку в 1916 году. В следующем году Соединенные Штаты вступили в войну, и он, вполне естественно, не мог покинуть свой пост; однако в 1919 году мистеру Лансингу представилась еще одна возможность, и он все равно остался непреклонен. В своем публичном признании он рассказал нам, что пытался отговорить Президента от поездки в Париж. Мистер Вильсон, как обычно, остался непреклонен, а мистер Лансинг покорно последовал за ним в его свите.

Затем мистер Лансинг, разумеется, уже не мог подать в отставку, но в Париже подвергся еще более грубому унижению: его полностью отстранили от доверия Президента; он писал мистеру Вильсону письма, на которые Президент не удостаивался отвечать; мистер настолько плохо представлял себе происходящее, что за информацией обращался к китайским делегатам! Звучит невероятно; еще более невероятным кажется то, что госсекретарь мог поставить себя в столь унизительное положение, а сделав это, пригласил весь мир разделить его позор. Но он изложил все это в своей книге так, будто верил, что это послужит ему исчерпывающим оправданием, вместо того чтобы осознать: это — обвинительный приговор.

Странные противоречия! Можно было бы ожидать, что человек чувствительный, никогда не искавший публичности, лишенный всякого гения саморекламы, будет жаждать забвения парижского эпизода, станет избегать публичного обнажения себя и своих унижений, однако мистер Лансинг, судя по всему, наслаждается собственным препарированием. Президент дает ему пощечину; движимый гордостью, он созывает весь мир посмотреть на следы от исполнительной ладони. Он чувствует жжение и пускается в пространную защиту, чтобы доказать, будто это — стигматы мученичества. Был составлен договор, который он не одобрял, однако он подписал его без угрызений совести. Не смирившись с отставкой в Париже, он вернулся в Вашингтон так, будто ничего не произошло, чтобы вновь возобновить свои раболепные отношения с Президентом.

Нам говорят, что возможность стучится в дверь человека лишь единожды, но пока возможность громыхала у портала мистера Лансинга, «его слух был заткнут ватой безразличия».

В начале 1920 года мистер Вильсон уволил его — жестоко, резко, с раздражением инвалида, слишком уставшего, чтобы быть справедливым, — по причине столь очевидно неискренней, что мистер Лансинг вызвал сочувствие всей страны. Ему следовало либо сказать правду тогда же, либо навсегда хранить молчание; а останься он нем, из этой тайны родился бы миф. Вымышленный Лансинг стал бы историческим персонажем. Но ему непременно понадобилось написать книгу. Читать ее неприятно. Она не делает ее автора героем.

Тем не менее она отвечает на вопрос, который любопытствующие задавали во время его назначения: «Почему Президент сделал мистера Лансинга госсекретарем?»

БОУИС ПЕНРОУЗ

Самой яркой жертвой американской склонности к преувеличениям является старший сенатор от штата Пенсильвания Боуис Пенроуз. У него внешность и фигура, которые так и просятся на карикатуру. Достаточно всего нескольких метких штрихов, чтобы превратить его массивную фигуру и тяжелый подбородок в слепок типичного босса — института, к которому американский народ питает простительную нежность в нынешние дни политического шарлатанства. Ибо, что ни говори худшего о внушительном сонме боссов от Твида до наших дней, им многое прощалось за то, что они были самими собой. Именно поэтому, пожалуй, одурманенная публика так нежно смакует совершенно вымышленный образ Пенроуза, который, подоприши подушками и пристроив телефон у изголовья кровати, руководит сражающимися делегатами в Чикаго, обратившимися в чистом отчаянии к Уоррену Гардингу.

Пенроуз не презирает атрибутику боссизма. Если говорить правду, ему, пожалуй, нравится мысль о том, что его представляют крутым хозяином партийных судеб. Он знает, что подобная репутация внушает благоговение, если не уважение, со стороны рядовых членов — от скромного партийного агитатора на участке до джентльмена крупных дел, который обеспечивает необходимые средства на избирательную кампанию. Это имеет свою ценность, как сентиментальную, так и практическую, поскольку американский народ любит создавать себе политических идолов. Политики, которые на данный момент вершит судьбы нации, изображены столь искаженно, столь озарены достоинствами и наделены пороками, совершенно им не свойственными, что они зачастую приобретают совершенно фиктивную личность, которая тем не менее ходит в народном сознании как подлинная.

Ничто не может быть более гротескным, например, чем образ сенатора Смута, который является всего лишь возвышенным мальчиком на побегушках, в качестве одного из арбитров республиканской политики; или образ сенатора Лоджа, который благодаря одной лишь силе лидерства сдерживает разношерстные республиканские элементы в Сенате от того, чтобы они не пустились во все тяжкие. Это журналистский материал, рассчитанный на массовое воображение, которому правда кажется слишком пресной.

Боуис Пенроуз служит цели удовлетворения национального аппетита к тому, что редакторы журналов называют «динамичным чтивом».

Но настоящий Боуис Пенроуз совсем не таков, каким его рисуют. При беглом взгляде он может показаться физиологическим, психологическим и политическим анахронизмом. По крайней мере, он достаточно отличается от своих коллег, чтобы быть, если не откровенно загадочным, то не до конца понятным. Есть в нем нечто фундаментальное. Он внушает определенное благоговение, которое, возможно, и не является магнетическим, но производит тот же эффект на окружающих; где он сидит — там и во главе стола.

Сомневаюсь, что Лодж, Нокс или Хьюз когда-либо смогли постичь секрет его власти; они слеплены из другого теста. Его коллеги ухмыляются его чудачествам — у него за спиной, — но подходят к нему с уважением, подобающим мэтру. Многие из них восхищаются им, немало тех, кто его ненавидит, но боятся его абсолютно все. Довольно любопытно, что сенатор Ла Фолетт, сам находившийся на вершине отстаивания висконсинской прогрессивной идеи, пожалуй, поддерживал более дружеские отношения со старшим сенатором от Пенсильвании, нежели любой из прочих лидеров тех реакционных сил, с которыми он вел борьбу. Он знал, на чем стоит Пенроуз, и весьма вероятно, что за внешней сдержанностью Пенроуза крылась доля восхищения методами грозного маленького коллеги, который по-своему был более неумолимым боссом, чем Пенроуз когда-либо мечтал быть. Взаимопонимание существовало, даже если оно никогда не оформлялось словесно.

У Пенроуза есть особенности, которые ставят его в совершенно особую нишу. Он избегает беседы как праздной манерности. Он не любит пожимать руки, предпочитая китайский манер держать свою руку на собственном обширном брюхе. Когда он вообще считает необходимым заговорить, он высказывает сущую правду в своем понимании, не заботясь о чувствах тех, к кому ему доводится обращаться. Результаты зачастую оказываются настолько нелепыми, особенно когда он вступает в пикировку с трибуны Сената, что ему приписывают куда более ярко выраженное чувство юмора, чем он обладает на самом деле. Сомневаюсь, что он всегда осознает комический элемент, и подозреваю: пойми он, что его замечания вызовут смех, он намеренно избрал бы менее сатирический или легкомысленный способ выражения.

Эта темпераментная черта проиллюстрирована эпизодом в зале Сената, произошедшим не так давно. Войдя, Пенроуз обнаружил свое кресло занятым демократическим коллегой, который переоценил свою способность к сомнительному зелью, что сбывается в наши дни вольфстивизма [Примечание: игра слов в оригинале связана с «Volsteadism», т.е. сухим законом], и состояние которого было очевидно всем присутствующим в зале и на хорах. Пенроуз — пожалуй, самая широко известная персона в Сенате. Его возвышающаяся фигура делает его заметным. Но большинство из бесчисленных зевак, посещающих Капитолий, не отличают одного сенатора от другого. Для опознания они полагаются на небольшие схемы с рассадкой в зале, на каждой из которых указана фамилия сенатора.

Так вот, Пенроуз мог или не мог подозревать, что эти зеваки, следуя своим схемам, примут храпящую развалившуюся фигуру за него самого. Он решил исключить любую возможность ошибки и, обратившись к председателю с обычной торжественностью, произнес: «Господин Президент, я хочу, чтобы председательствующий зафиксировал тот факт, что место старшего сенатора от Пенсильвании не занималось им самим на нынешней сессии. Его занимает другой». На хорах раздался громовой смех; сонный сенатор поплелся на свою сторону прохода, а сенаторы по простоте душевной приписали сенатору Пенроузу совершенно непреднамеренный юмор.

Жизнь мистера Пенроуза — дело куда более серьезное, чем большинство людей себе представляет. И она стала еще серезнее некоторое время назад, когда его схватила болезнь, и его брат, врач, прописал диетические правила, ограничивающие свободу, которой он некогда пользовался без ограничений. Было что-то львиное в тощей фигуре в инвалидном кресле, на котором он вернулся в Сенат с больничной койки. Поразительно было то, что он выздоровел; еще поразительнее было то, что он подчинился суровым правилам, установленным его доктором, пусть даже этим доктором был его собственный брат. То, с каким затаенным дыханием пенсильванские политики ждали бюллетеней от его постели, стало ярким признанием власти, которой он владеет.

Эволюция Боуиса Пенроуза представляет собой забавный комментарий к американской политике во многих отношениях. Спустя три года после окончания Гарвардского колледжа он был избран в легислатуру штата Пенсильвания по списку реформаторов. Его избрание стало поводом для великого ликования со стороны добрых людей Филадельфии. И ликовать им было за что. Они наконец вбили клин в зловещую политическую машину, которая принесла городу братской любви дурную славу муниципалитета, управляемого боссами.

Их молодой лидер обладал богатством, что имеет свои преимущества, и социальным положением, которое для филадельфийца дорого как сама жизнь. Более того, он обладал способностями и всем тем, что ведет к успеху. Его слава как лидера реформаторов прокатилась по всей стране и за морями. Джеймс Брайс в первом издании своей «Американской содружести» привел его в качестве примера безупречного типа молодых американцев, которые пробуждались в те времена, чтобы вырвать муниципальное управление и правительство штатов из тисков порочной системы боссов.

В последующих изданиях «Американской содружести» вы не найдете упоминаний о мистере Пенроузе. Что-то случилось с ним и с движением реформ. Ударил ли по нему гром с небес или удар пришелся от Мэтью Стэнли Куэя — не имеет значения. Факт в том, что после нескольких лет проживания в Гаррисбурге, резиденции правительства содружества Пенсильвании, он посовещался сам с собой и торжественно решил, что Провидение никогда не выбирало его апостолом политического тысячелетия.

Большинство людей рождаются радикалами, а умирают консерваторами. Развитие это идет постепенно и представляет собой результат многолетнего опыта. Но Пенроуз раскаялся, пока еще было время исправить свою ошибку. Он искал очень короткий путь. Он перешел прямо из легислатуры в республиканскую организацию Филадельфии и выступил в качестве ее кандидата на пост мэра. Но его бывшие друзья, реформаторы, в тот год оказались на подъеме, и он потерпел поражение.

История, которую рассказывали о нем в то время — правдива она или нет, — будто он объявил о своей готовности взять в жены любую почтенную девицу, которую изберет организация, поскольку его приспешники называли его холостяцкий статус причиной его поражения, весьма для него типична. «Организация», Республиканская партия, составляет его политическое кредо и философию. Он посвятил ей свою жизнь. «Партия» — это его жизнь, его религия, его семья, его хобби. В глубине души он верит, что судьба американского народа настолько неразрывно переплетена с ее судьбами, что ее уничтожение было бы ничем иным, как национальным харакири.

Он не считает Республиканскую партию идеальной, но полагает, что она настолько идеальна, насколько вообще может быть идеальной любая политическая организация. У него нет никаких иллюзий относительно людей, которых она выбирает на высокие посты. Его никогда не тревожат рассказы о политической коррупции или взяточничестве, если только они не достаточно серьезны, чтобы поставить под угрозу предстоящие выборы. В противном случае это всего лишь неприятные инциденты, возникающие в жизни любой деловой организации.

Будь он полновластным хозяином, он не стал бы терпеть политическую коррупцию точно так же, как не стал бы терпеть убийство; но поскольку он не полновластен и не может диктовать всем людям, он принимает их усилия в интересах организации, даже если их руки могут оказаться слегка испачканы. Подобно мудрому полководцу, набирающему добровольческую армию, он не педантичен в выборе рядовых, лишь бы они были способны выполнять возложенные на них задачи. Ни один искатель душ не верил в то, что цель оправдывает средства, искреннее, чем Боуис Пенроуз верит в то, что его добытчики голосов оправданы в том, что слегка натягивают кодекс на благо организации — особенно если она действительно находится в опасности.

Точно так же, как он верит в Республиканскую партию, он верит в высокий тариф — чем выше, тем лучше. Процветание без протекционизма немыслимо. За время своей вашингтонской карьеры, длившейся более двадцати лет, его постоянно изображали карикатурно в качестве орудия интересов — человека, на которого они могли положиться, чтобы поднять тарифную стену на дюйм-другой ради собственной выгоды.

Он поднимал ее всякий раз, когда у него выпадала такая возможность, но отнюдь не по приписанной причине. Он никому не слуга. Предположение о том, что Боуис Пенроуз лично когда-либо наживался финансово на политике, слишком абсурдно, чтобы рассматривать его хоть мгновение. Разумеется, он ожидает, что интересы, которым партия служит посредством тарифной защиты, спасут партию на выборах, и обычно они это делают. Но это, по мнению старшего сенатора от Пенсильвании, и есть суть здоровой политики.

Как бы невероятно это ни звучало в наши дни, сенатор Пенроуз искренне считает, что большинство людей зависит своим ежедневным хлебом от успеха весьма небольшой группы финансистов, магнатов — или как там еще вам угодно называть великих лидеров мира бизнеса.

Многолетний опыт убедил его в том, что человеческий рак по большей части состоит из безнадежно беспечных людей и что значительная часть земного шара обезлюдела бы от голода и болезней, если бы не дальновидность, способность и бережливость той горстки лидеров, которую предоставило Провидение. Он смотрит на себя как на одно из орудий Провидения и искренне верит, что политика, которую он поддерживал со времен своего раннего опыта с реформаторами, ответственна за счастье и процветание не одной семьи. Он счел бы верхом абсурда, если бы кто-то из этих бедных, достойных, но невежественных людей ожидал благ, которыми они наслаждались, без защиты, предоставляемой их работодателям Республиканской партией.

Путем этого несколько непопулярного метода рассуждений он считает, что из всех людей в публичной политике он вел самую упорную и последовательную борьбу за народные массы. Несомненно, именно эта невозмутимая вера и искренняя убежденность в собственной правоте позволили ему удерживать ту огромную власть, которую он осуществляет со времени ухода Нельсона Олдрича из Сената.

Я изложил его политическую философию довольно подробно, потому что он, пожалуй, является самым неправильно понятым человеком в Вашингтоне. Люди склонны смотреть на него как на возвеличенного босса, который торгует политикой так, как другие люди торгуют товарами; — это едва ли справедливая оценка данного человека. Он считает себя избранным лидером наиболее интеллектуальных людей великого содружества, который оказывает колоссальную услугу стране. Я тоже не согласен с такой оценкой. Но, в конце концов, мне кажется, что страна перед ним в долгу за то, что он оставался искренним тогда, когда иной путь был бы более выгодным. Какое облегчение — найти хотя бы одного человека, которого никогда не называли лицемером.

Сенатор Пенроуз не ненавидит демократов; он не считает их достаточно важными для этого; он их просто презирает. По его мнению, это низший класс человеческих существ, которому нельзя доверять дела нации. Реформаторы раздражают его. Они либо корыстолюбивые лицемеры, либо заблуждаются. Ни в том, ни в другом случае у него нет ни времени, ни склонности слушать их предложения или принимать во внимание их проклятия.

Он испытывал неизменную ненависть к Теодору Рузвельту, когда тот находился в Белом доме, но преданно поддерживал его до тех пор, пока тот оставался лидером партии. Когда полковник Рузвельт взбунтовался, ненависть прошла весь путь до конца. Его зачислили в главные преступники за то, что он разнес организацию.

Пенроуз представляет собой загадку для тех, кто знает его лишь поверхностно, особенно для тех, кто смотрит на жизнь через розовые очки культуры. Они дивится тому, до какой степени ему удавалось диктовать свою волю людям, кажущимся его превосходящими. Я слышал, как некоторые называли его пещерным человеком, другие — грубияном; но он не то и не другое. Он соблюдает правила приличия настолько, насколько это необходимо, но только постольку-поскольку. Он нетерпим к посредственности; он не потерпит глупости и презирает лицемерие. Я бы не сказал, что у него плохие манеры; у него их вовсе нет.

На протяжении недавнего затмения Республиканской партии, начавшегося с дезертирства Рузвельта, ни один член не остался столь стойким, как лидер от Пенсильвании. Он принял неизбежное и выжидал своего часа, подобно политикам старой школы, редким видным уцелевшим примером которой он является. Конъюнктурность не входит в его склад ума; он не предпринимал никаких усилий, чтобы оставаться на виду, ибо он от партии, партии принадлежит и за партию горой.

Теперь, когда партия снова вернулась к власти, не один из его коллег подозревает, что Пенроуз, если позволит здоровье, выйдет из тени в качестве реального лидера сенатского большинства. Его политическое прошлое против него. Но он разбирается в людях, а его выучка под началом Олдрича не забыта.

УИЛЬЯМ БОРА

В своем лучшем проявлении жизнь для Уильяма Бора — не более чем хлопотное паломничество к могиле.

Это не значит, что он мизантроп или провидец с искаженным зрением. Напротив, его симпатии широки, и он обладает неуловимым очарованием, которое ярче проявлялось в первые годы его политической карьеры, чем теперь. Но по какой-то причине, вероятно, темпераментной, он имеет обыкновение зацикливаться на опасностях, подстерегающих республику — опасностях, порой весьма реальных. Тем не менее час в его присутствии чаще всего угнетает; он оставляет ощущение надвигающейся беды. На его горизонте мало светлых пятен.

Не совсем ему в упрек то, что его более почтенные коллеги считают его молодым человеком — ему пятьдесят шесть; и это не означает лишь задержку в политическом развитии. Несмотря на весь свой пессимизм, он сохраняет определенную свежесть, если не воинственность духа, которая ставит в тупик не только тех, кто давно привык к партийному ярму, но и тех, кого опыт научил искусству компромисса. Ибо Бора ненавидит дисциплину, которую влечет за собой организация, несмотря на свое уважение к организации, и не любит компромиссы, как бы часто к ним ни прибегал.

Это может объясняться тем фактом, что ему не приходилось с боем пробиваться наверх по нижним ступенькам политики — он попал в Сенат из адвокатской конторы в Айдахо одним пиротехническим прыжком, когда ему было всего сорок два, — а также тем, что по своему складам он удивительно внеполитичен. Если отбросить его сенатское окружение, его гораздо легче представить себе приверженцем академической культуры, университетским профессором, моральным крестоносцем и даже поэтом, нежели политиком.

В его складе ума кроется глубинная кельтская жилка, чем, возможно, объясняются его меланхоличность, эмоциональность и импульсивность. Эти черты постоянно дают о себе знать. Много лет он зарывался в мрачном номере сенатского офисного здания, как можно дальше от своих коллег. Там он живет в атмосфере академической тишины. Там он читает и учится неустанно, вдали от безумной толпы политики. Эта отстраненность, вероятно, породила подозрительность, которая накладывает отпечаток на его поступки. У него нет близких друзей, нет соратников, которые называли бы его «Билл». Он не светский человек. Его редко видят там, где собираются мужчины и женщины. Он практически неизвестен в том странном бедламе, состоящем в основном из карьеристов и официальных позёров, который именуется вашингтонским бомондом. Он не курит, не пьет и не играет. Единственное расслабление он находит на спине западной кобылы в Рок-Крик-парке, где его можно увидеть каждое утро совершающим конную прогулку — в одиночку. Он ездит верхом не ради удовольствия; это предписано его врачом, и это дело сугубо утилитарное. Если он и испытывает хоть малейшую долю того прилива бодрости, который ощущают люди в седле, ему удается тщательно это скрывать.

На трибуне Сената он совершенно другой человек. Там его несомненный дар ораторского искусства получает полный простор, и когда он говорит, коллеги обычно слушают не потому, что согласны с тем, что он говорит, а потому, что зачарованы легким и мелодичным течением его слов. В его речах чувствуется отблеск Ингерсолла, они полны аллитераций и ритмичных фраз. У него есть чувство формы, столь удручающе отсутствующее у его заикающихся и косноязычных коллег, ибо ораторское искусство в Сенате находится, пожалуй, в зачаточном состоянии. Но, как ни странно, лишь изредка он производит неизгладимое впечатление. Его красноречие журчит, подобно воде, и оставляет едва ли больший след.

Вся политическая карьера мистера Бора характеризовалась импульсивностью, которая принесла ему ореол популярности, но никогда не позволяла пожинать плоды кропотливого труда. В разное время это заставляло его рвать отношения практически с каждой фракцией, к которой он себя причислял. «Пул» регулярных республиканцев чувствовал, что на него никогда нельзя положиться; «прогрессивный» элемент находил его непостоянным, и временами он угрожал разрушить партийный дом республиканцев и принести гибель кому-нибудь из лидеров, которые ему не по душе.

Это проиллюстрировано замечанием, которое он сделал мне весенним утром 1919 года, когда республиканское отношение к Лиге Наций все еще находилось в стадии формирования. Бора был «убежден», что Элиху Рут и Уилл Хейс замышляют заговор с целью склонить республиканцев к принятию Лиги, и вполне серьезно заявил, что он почти пришел к выводу о необходимости сокрушить Республиканскую партию, чтобы спасти страну. Рут, по его словам, был пробританским до мозга костей, а Хейс, как он утверждал, был обольщен великими международными банкирами, трепетавшими перед проволочками с заключением мира.

«Если такие люди будут возглавлять Республиканскую партию, — завил он, — то чем раньше она будет уничтожена, тем лучше». Конечно, он не стал выступать с трибун. Он так часто не выполнял свои угрозы бунта, что они больше не вызывают былого страха. Хотя он неоднократно поворачивался спиной к организации, ему удавалось избегать участи изгоя. Эта странная черта политического консерватизма ярко проявилась в 1912 году, когда Рузвельт ополчился на машину. На протяжении всех бурных дней того бурного чикагского съезда сенатора Бора можно было найти рядом с тем единственным лидером, к которому он питал неизменное уважение. Он был с ним до самого последнего момента перед тем, как жребий был брошен. В одиннадцатый час он почти преуспел в том, чтобы убедить мистера Рузвельта отказаться от его безумного замысла. Они заперлись вдвоем в вечер шумного собрания прогрессистов в отеле через дорогу.

«Мы подошли к распутице, полковник, — сказал Бора своему вождю. — Досюда я шел с тобой. Дальше идти не могу». Он убеждал Рузвельта не делать шаг, который означал бы развал партии и поражение. Рузвельт колебался. Но прежде чем он успел принять решение, Бора разыскал комитет от собрания бунтарей, ворвался в комнату и с энтузиазмом объявил, что все готово к демонстрации, которая ознаменует новую политическую эру.

Рузвельт, держа шляпу в руке, повернулся к Бора и сказал: «Видишь ли, я не могу сейчас предать своих друзей». Экс-президент пошел своей дорогой, а Бора вернулся в старое республиканское лоно.

С того времени и по сей день он следовал собственным путем, который, к счастью для Республиканской партии, оставался в рамках организации, однако его отношения с товарищами не отличаются ни близостью, ни безмятежностью. Некоторые республиканцы, которых можно простить за то, что они не понимают человека, не уважающего ни партийные декреты, ни традиции, считают, что Бора настолько американец, что обладает одной из черт коренного индейца — иными словами, что он хитер и не станет вести игру по правилам организации. У него есть привычка делать слишком много мысленных оговорок. Я не совсем уверен, что эти обвинения выдержали бы проверку перед лицом беспристрастного трибунала. Я скорее склонен верить в то, что для поддержания своего положения в Сенате Бора пришлось стать прожженным дельцом.

К счастью для себя, он слишком значительная фигура, чтобы ее игнорировать или задвигать, и ему удается быть силой в партии, которая питает к нему неприязнь.

Он фактически является партией сам по себе. Им невозможно управлять с помощью обычных политических методов. Его избирательный округ невелик и, судя по всему, предан ему, а штат его находится далеко; он не обязан выполнять утомительную политическую работу, которая лишает сенаторов политической независимости. Каким бы сомнительным активом он ни казался, его ловкость и ораторские способности таковы, что в качестве пассива он был бы крайне опасен. Сообщение о том, что Бора идет напролом, действует на республиканских лидеров примерно так же, как паника в банке действует на финансовых тузов. Они не до конца уверены, когда именно все это прекратится. Бора знает, что большинство людей, с которыми он имеет дело, — из глины, и с жуткой точностью рассчитывает ту степень, в которой он может заставить их пойти навстречу его требованиям.

Этот метод срабатывал не всегда. Он оказался поразительно неудачным в случае с сенатором Пенроузом. Бора — антипод Пенроуза, которого он терпеть не может. Несколько лет назад он истолковал замечание, сделанное сенатором от Пенсильвании в адрес другого сенатора, как выпад против собственной политической этики, вернее, ее отсутствия. В худшем случае это была мелкая стычка, и Пенроуз никогда не признавал правильности трактовки Бора, однако с тех пор Бора не имеет с ним ничего общего. Когда нынешний Конгресс формировался, Бора объявил, что сорвет партийный кокус, если Пенроуз будет намечен на пост председателя Комитета по финансам, на который он имел право по правилу старшинства. Ситуация была щекотливой. Республиканцы имели шаткое большинство в Сенате, и если бы кто-то из них откололся от организации, это могло означать переход контроля к демократам. Лидеры были встревожены и пытались умиротворить несговорчивого сенатора от Айдахо всеми доступными средствами, вплоть до предоставления гарантий того, что сенатор от Пенсильвании проголосует против Мирного договора и Лиги Наций, которые предположительно составляли его жизненный интерес в то время. Он отказался идти на компромисс и заявил, что Пенроуз должен уйти. Ему предлагали любые назначения в комитетах, какие только он или его друзья пожелали бы, и он принял их, но как должное по праву.

Пенроуз был полон решимости не уступать ради удовлетворения прихоти коллеги, как он это расценивал. Он сидел в своем кабинете, час за часом получая доклады о душевном состоянии Бора. За день до кокуса Бора шепнул, что намерен выдвинуть против лидера от Пенсильвании обвинения, которые произведут сенсацию независимо от того, как это отразится на партии или стране. Доклад принесли Пенроузу. Вместо того чтобы задрожать, он передал Бора, что тот может говорить о его политической карьере все, что ему угодно, но если он выдвинет какие-либо личные обвинения, то пожалеет об этом до конца своих дней. Бора, казалось, все понял. Он даже не явился на кокус, и Пенроуз был должным образом избран. Торговался ли он за места в комитетах или затеял борьбу по политическим соображениям — это вопрос, на который сможет ответить только он сам, если у кого-то хватит дерзости спросить.

Та же ярость его привязанностей и антипатий проявляется в его отношении к британцам и его поддержке ирландского дела. Во время визита британской миссии в Вашингтон вице-президент Маршалл назначил сенатора Бора членом комитета, созданного для сопровождения британских гостей в зал. Бора воспринял это как личное оскорбление.

«У Маршалла извращенное чувство юмора, — заявил он. — Он знает, что я не люблю британцев и презираю лицемера Бальфура». Это чувство, вероятно, в значительной мере объяснялось ирландскими корнями, которые Бора может отследить в своей родословной, а также темпераментным неприятием британских методов поддержания контроля над зависимыми народами.

Сенатора Бора трудно охарактеризовать с политической точки зрения. Его самая яркая черта — непоследовательность. Долгое время на заре прогрессивного движения он проявлял явную склонность к «оппозиционности» и голосует за большинство мер, спонсорство которых приписывали «прогрессистам», но когда более радикальные лидеры стали выступать за отзыв судей, Бора восстал и произнес такую инвективу, память о которой сохранилась в Капитолии. Это была одна из немногих его речей, возымевших непреходящий эффект, и, как ни странно, это была именно та речь, которую вполне мог бы произнести Рут или Нокс.

Всегда были основания полагать, что Бора никогда не был в большем восторге от Ла Фолетта в расцвете его сил или от Хайрама Джонсона, чем от «реакционных» лидеров, с которыми он зачастую находился в открытом конфликте. Когда последний обольстился надеждой получить республиканскую номинацию, Бора считался его главным сторонником. Когда Джонсон устранил Лаудена и Вуда и, казалось, устранил Гардинга, Бора проявил больший интерес к кандидатуре Нокса. Он хотел видеть Нокса во главе списка главным образом потому, что знал: Нокс — непримиримый враг Лиги Наций. В ту роковую пятницу вечером в Чикаго, когда стали проявляться признаки тенденции в сторону Гардинга, сенатор от Айдахо был встревожен, готов выставить кандидатуру Нокса и умолял Джонсона перенаправить своих делегатов в ту сторону.

Бора весьма преуспел в сокрытии собственных амбиций, возможно потому, что он осторожнее некоторых своих импульсивных коллег, или потому, что ему никогда не выпадало удобного случая для их публичного заявления. Но среди тех, кто следил за его карьерой, крепко сидит подозрение, что его единственным великим желанием было стать преемником Рузвельта. Это могло быть одной из причин его антагонизма по отношению к политикам старого режима вроде Пенроуза, которые перегородили ему путь в этом направлении, и его непостоянной преданности прогрессизму, отстаиваемому другими. Неспособность реализовать эту амбицию могла в некоторой степени объяснить его более позднюю сдержанность и подозрительность к политикам вообще. Он продемонстрировал ярко выраженное недоверие к ним. Единственным исключением был дерзкий посол при Сент-Джеймсском дворе, который в своем РЕВЬЮ и в своем ЕЖЕКВАРНИКЕ льстил сенатору от Айдахо с такой незаурядной степенью свободы, которая могла бы заставить более доверчивого человека проявить скептицизм.

У сенатора от Айдахо впереди слишком много лет, чтобы оправдывать прогнозы относительно его карьеры. Каковы бы ни были его недостатки, они не затмевают полностью его достоинств. Вполне возможно, что ему еще представится случай выступить в качестве рупора популярного движения, что он проделает с несомненной искренностью и красноречием, и в таком случае он все еще может стать доминирующей фигурой в американской политике.