«Жизнь Мадзини»

Во всяком случае, национальное образование подразумевало прежде всего нравственное воспитание — то нравственное воспитание, которое подобно «святому причастию со всеми нашими братьями, со всеми поколениями, которые жили, а следовательно, мыслили и трудились до нас». [40] Это, как сокрушается он, «сейчас является анархией». Если оно отдано на откуп родителям, его часто запускают или преподают дурно; если учителям, духовным или светским, оно слишком часто насаждает либо суеверие, либо материализм, или, во всяком случае, лишено единообразия. Мадзини намеревался написать книгу об образовании; если бы он сделал это, мы знали бы больше об институтах, через которые он предлагал осуществлять нравственное воспитание. Бакунин однажды спросил его, что он намерен предпринять, если получит свою республику, чтобы сделать народ по-настоящему свободным. Мадзини ответил: «Учредить школы, в которых будут преподаваться обязанности человека, самопожертвование и преданность». У него была примерная программа в качестве основы для воспитания граждан — «курс национальности, включающий краткий очерк прогресса человечества, национальную историю и популярное изложение принципов, определяющих законодательство страны»; однако нельзя полагать, что в ней содержалось все, чего он желал. Вероятно, он больше рассчитывал на университеты и особенно на курсы философии; и это, несомненно, объясняет его сильную неприязнь к профессорам, чье преподавание казалось отзывающимся материализмом, и его осуждение эклектики, которая позволяла различным школам быть представленными на кафедрах. Он питав особую антипатию к немецким профессорам и немецкой философии. Он критиковал назначение немцев в Оксфорд; его очень возмущало то, что Гегеля преподавали в Неаполитанском университете. «В один прекрасный день, — писал он, — мы выметем всю эту дрянь».

Какая форма правления была наилучшим образом приспособлена для достижения этих целей — для того, чтобы дать полный простор свободе, гармонизировать ее с ассоциацией, обеспечить истинное национальное образование? Никакая форма, отвечал Мадзини, не является правильной сама по себе. Он полностью придерживался, хотя, вероятно, и не осознавая этого, схоластической доктрины правления по благодати. «Суверенитет заключается не во мне и не в нас, а в Боге». «Ни у кого нет суверенитета по праву; суверенитет заключается в цели». Правительство было легитимным в той степени, в какой оно выступало за праведность. «Ни у отдельного лица, ни у общества нет суверенитета, за исключением тех случаев, когда кто-либо из них сообразует себя с божественным планом и законом. Индивид либо является лучшим толкователем божественного закона и правит от Его имени, либо он узурпатор, которого следует свергнуть. Простое голосование большинства не составляет суверенитета, если оно явно противоречит высшим нравственным предписаниям или сознательно закрывает путь к прогрессу». «Воля народа священна, когда она толкует и применяет нравственный закон; она ничтожна и бессильна, когда отделяется от закона и представляет лишь каприз».

Эта теория, разумеется, как и в дни схоластов, представляет собой мощнейшее орудие реформ. Ни у одного института, ни у одной ветви законодательной власти, ни у одной церкви, ни у одной прерогативы или исконного притязания нет никаких прав против Истины. Служат ли они общественному благу или нет? На основе этого ответа они должны либо устоять, либо пасть. Эта теория суверенно истинна и при определенных обстоятельствах обладает высочайшей общественной ценностью. Ее опасности кроются в возможности ошибочного применения и в ее тенденции рассматривать форму института, а не его дух, — опасность, особенно присущая умам вроде мадзиниевского, которым недостает способностей к точному анализу. Институт, рассуждают они, потерпел неудачу; следовательно, он неверен; следовательно, его нужно смести. Реформа невозможна; следовательно, да будет коренная революция. Странно, что Мадзини, при всем его восхищении английскими нравами и неприязни к французским, не видел, как здесь его логика сближается с последними. Он не замечал, насколько пластичны институты, как часто лучше сберечь огромную затрату сил, которая неизбежно уходит на разрушение укоренившегося института, как порой легче изменить дух, нежели форму. В этом его политическая мудрость заблуждалась, и его долгий бесплодный крестовый поход против монархии служит печальной иллюстрацией этой ошибки.

Таким образом, ни в какой форме правления нет изначального суверенитета. Но демократия — это форма, наиболее склонная правильно истолковывать божественный закон. Мы должны «почитать народ» не потому, что он составляет большинство, «а потому, что он концентрирует в себе все способности человеческой природы, распределенные между отдельными индивидами, — способности религии и политики, промышленности и искусства». Иными словами, коллективная мудрость многих способна превзойти мудрость меньшинства; демократическое государство может использовать специальные знания каждого гражданина и выбирать наиболее способных администраторов; и его суждение, вероятнее всего, окажется более многосторонним и лучше информированным, чем суждение государства с ограниченным гражданством. И подобно тому как Человечество является толкователем божественного закона, народ часто обладает озарением, которое редко снисходит до отдельных людей, — проблесками истины, даруемыми массе в моменты энтузиазма, инстинктом, побуждающим ее наделять властью своих лучших людей. Он даже, в противоречие со своей общей позицией, оправдывает демократию с априорных позиций; она является «могущественным, неоспоримым европейским фактом» и потому должна быть частью провиденциального замысла Бога.

Но невозможно не чувствовать, что во всем мировоззрении Мадзини сквозит некая тревога по поводу демократии. Он принял ее как неизбежный факт; он признавал, что во всяком случае она превосходит любое правительство, основанное на привилегиях; она укладывалась в его теорию Человечества и отвечала его страстным симпатиям. Но он испытывал периодический страх перед тем, что демократия, подобно теократии и монархии, может забыть закон Божий. Он боялся, что Французская революция направила ее по ложному пути; он испытал разочарования в Италии; в более зрелые годы он ощущал опасность того, что материалистический социализм может отклонить ее от духовных целей. Он выступал за всеобщее избирательное право не из-за какой-то его абсолютной добродетели, а как за «отправную точку политического образования», и сильно опасался, что до тех пор, пока национальное образование не создаст национального согласия, оно легко может превратиться в тиранию большинства. Он предпочитал систему непрямых выборов. К концу жизни он был страстным сторонником избирательных прав для женщин, но при этом беспокоился, чтобы агитация за них была одновременно агитацией за их собственный нравственный рост, крестовым походом против «их перманентного тщеславия, их поклонения нелепым модам, их легкомыслия в компаниях и разговорах», их охоты за мужьями. И это недоверие заставляло его обращаться к сильной власти, избираемой и смещаемой народом, но обладающей весьма расширенными полномочиями и призванной не только исполнять народный мандат, но и идти впереди него. «Верховная власть в государстве не должна плестись позади той стадии цивилизации, которая ее породила; она должна скорее вести за собой, поднимая ее выше, и, предвосхищая социальную мысль, подтягивать страну до своего уровня». Республикам свойственно делать республиканцев, а не республиканцам — республики. Он решительно отвергал вигско-американскую теорию правления. Как бы ревностно ни оберегал он личную, религиозную и коммерческую свободу, он желал, чтобы функции правительства — во всяком случае в сфере образования и в качестве стимулирующего и вдохновляющего начала — были как можно более широкими, а не узкими. Недоверие к правительству как таковому, всю систему сдержек и противовесов он осуждал как ослабляющую способность государства содействовать прогрессу. Чрезвычайно трудно с точностью распутать, каким было его идеальное устройство, и можно сомневаться в том, что он сам до конца проработал его. Хотя он, вероятно, не испытывал особой симпатии к парламентскому правлению, он, судя по всему, принял его и желал наделить его широкими исполнительными полномочиями. Но над ним и, по-видимому, отдельно от исполнительной власти должно было находиться истинное «правительство» — духовная власть, в чьи обязанности входило бы «указывать на национальный идеал», в то время как парламент и исполнительная власть «направляли бы силы страны» по указанному им пути. При этом не должно быть никаких подозрений в диктатуре, а полное доверие и взаимное вдохновение должны объединять духовную и светскую власти. [41]

Во всяком случае, идеальное правительство, какова бы ни была его точная форма, могло существовать, по его мнению, только при республике. История его жизни показала, как страстно он цеплялся за свою республиканскую веру; как ради нее он отдал или растратил свои лучшие дни, как его неукротимая жажда ее установления запутывала его работу во имя Единства Италии. Его осуждение монархии носило отчасти теоретический характер. Республика была «самой логичной формой демократии», единственным следствием свободы и равенства; монархия основывалась на неравенстве, ее династические интересы не совпадали с общенациональными, а потому она никогда не могла дать стране морального единства. Будучи абсолютистской или конституционной, она являлась фальшивкой, поскольку в современной жизни не соответствовала никакой реальной вере, никакому основополагающему принципу; и поскольку она была фальшивкой, она служила плодовитой родительницей нечестности. Уже на склоне лет он несколько изменил объект своих нападок и стал осуждать монархию за то, что она лишена жизненной силы для руководства, а следовательно, бессильна основать сильное правительство. Но его обвинение, по крайней мере в ранние годы, строилось главным образом на реальных свидетельствах коррупции и дурного управления в монархиях первой половины столетия. Тогда вполне могло казаться невозможным примирить монархию с любым национальным благополучием. Он почти не делал исключений для конституционных монархий. Правление Луи Филиппа было слабым аргументом в пользу этого принципа; и еще в 1862 году он осуждал конституционную монархию как «несовместимую с прогрессом» везде за пределами Англии. Для Англии в более поздние годы он сделал исключение; и его суждение здесь показывает, что он был способен смотреть на проблему более спокойно, когда освобождался от своих предрассудков. «Борьба, которая наполняет английскую жизнь, — говорил он в 1870 году, — идет не между нацией и монархией, а между народом и аристократией, причем последняя является тем единственным элементом прошлого, который сохраняет и излучает свою жизненную способность». В Италии факты после 1848 года были во многом теми же, что и в Англии; но здесь он был ослеплен партийными чувствами и никак не мог увидеть, что то, что составляло реальную проблему в тридцатые годы, отошло на задний план. Его заблуждение носило номиналистический характер. В его ранние годы существовала жизненная разница между монархией и республикой. Впоследствии эта классификация стала нереальной; и истинное различие лежало в различных разновидностях парламентского правления, в различных взаимоотношениях между парламентом и исполнительной властью. В его собственной современной Италии республика становится все более искусственным и академическим вопросом, поскольку более жизненные вопросы образуют истинные линии политического разделения.

Каким бы ошибочным ни было его различие между республикой и монархией, республика в его понимании вовсе не являлась простой формой правления. «Бог мне свидетель, — говорил он, — что я не воздаю дань формам». Он испытывал мало симпатии к республике в Соединенных Штатах с ее слабыми узами союза и системой сдержек и противовесов. Он отказался благословить Третью республику во Франции. «Под республикой, — заявил он Римскому собранию в 1849 году, — мы понимаем не простую форму правления, не имя, не систему, навязанную победившей партией своим соперникам. Мы понимаем принцип, новый шаг вперед в образовании, предпринятый народом, программу воспитания, которую предстоит осуществить, политический институт, рассчитанный на достижение нравственного прогресса; мы понимаем систему, которая должна развивать свободу, равенство, ассоциацию; — свободу, а следовательно, и всякое мирное развитие идей, даже если они отчасти расходятся с нашими собственными; — равенство, и поэтому мы не можем допустить, чтобы политические касты подменили собой старые касты, которые ушли в прошлое; — ассоциацию, то есть полное согласие всех жизненных сил нации, полное согласие, насколько это возможно, всего народа». Для него республика означала абсолютное доверие между народом и правительством, выбор наиболее способных и лучших на посты, подлинное национальное единство, которое уничтожало партийные трения и устремляло неразделенные силы страны на социальное законодательство. Республика и только она станет идеальным государством, царством Божиим, воплощенным на земле, «где институты стремятся прежде всего к улучшению положения самого многочисленного и бедного класса, где наилучшим образом развит принцип ассоциации, где у пути прогресса нет конца, по мере того как образование постепенно развивается и исчезают все элементы, ведущие к застою и неподвижности, где, наконец, все общество — сильное, спокойное, счастливое, мирное, связанное торжественным согласием, — стоит на земле, как в храме, воздвигнутом в честь добродетели и свободы, прогрессивной цивилизации, законов, управляющих моральным миром». Там, в народе, «который не знает ни каст, ни привилегий, кроме привилегий гения и добродетели, ни пролетариата, ни земельной или финансовой аристократии», в народе, «объединенном братством единой веры, единой традиции, единой мысли о любви», в народе, который почитает принципы больше, чем людей, который дорожит своим прошлым, но всегда смотрит вперед в свое будущее, преисполненный решимости раскрыть свои судьбы, — там стоит град Божий, «подобие того божественного общества, где все равны и есть одна любовь, одно счастье для всех».

Глава XVI. Социальные теории

Значение социальных вопросов — Их моральная основа — Нападки на социализм — Контраст между теориями и деятельностью Мадзини и социализма — Социальная программа — Кооперация.

Вера Мадзини в республику во многом проистекала из его убеждения в том, что она является единственным эффективным инструментом социального законодательства. Его иногда обвиняли в том, что он пренебрегает социальными реформами ради политических, в проповеди, как выразился Бакунин, «достойного сожаления буржуазного патриотизма». Это обвинение было несправедливо ни для какого периода его жизни, а меньше всего — для его поздних лет. Социальный вопрос представлялся ему «самым священным» и в то же время «самым рискованным» вопросом эпохи. Он был одним из тех, кто первыми стали настаивать на том, что подъем рабочего класса представляет собой величайшее социальное явление столетия. Политическая реформа, как он заявлял карбонариям и чартистам, обретает свою полноценность и оправдание лишь тогда, когда служит инструментом реформы социальной. Это не совсем точно отражало его мысль, поскольку он упорно утверждал, что вопросы политической свободы и справедливости самым тесным образом затрагивают нравственное развитие человека; но он с не меньшей убежденностью отстаивал мысль о том, что социальный вопрос обладает независимым и непреходящим значением. «Не существует, — писал он, — чисто политической или чисто социальной революции; каждая истинная революция в равной мере носит как политический, так и социальный характер».

Все его страстное сочувствие принадлежало обездоленным. Сострадание, по свидетельству знавшего его человека, светилось в его лице и звучало в его голосе, когда он говорил о народных массах и их лишениях. Он глубоко сопереживал участи, которая, как он полагал в 40-50-е годы, неуклонно ухудшалась. С возмущением он говорил о «бедной, стесненной, шаткой жизни рабочего, завершающейся в дряхлой, убогой и брошенной на произвол судьбы старости». «У рабочего нет свободы договора, — отвечал он старым экономистам, — он раб; у него нет иного выбора, кроме голода или платы, сколь ничтожной бы она ни была, которую предлагает ему хозяин. И эта плата есть заработная плата; плата, зачастую недостаточная для его ежедневных нужд, почти всегда несоизмеримая со стоимостью его труда. Его руки могут утроить, усьмерить капитал предпринимателя, но не его собственный заработок. Отсюда его неспособность делать сбережения; отсюда ничем не облегченное, непоправимое нищенство во время торговых кризисов». И даже в отсутствие кризисов «его жизнь отравлена чувством неопределенности и постоянным страхом; а старость, преждевременно наступающая из-за тяжелого и часто нездорового труда, поджидает его, грозная, неумолимая». Его «судьба — это судьба проклятых рас: жить и страдать, проклинать и умирать». «Жизнь в нищете и смертное ложе в больнице — вот что общество в этом девятнадцатом веке уготовило для двух третей своих членов почти в каждой стране, спустя тысячу восемьсот с лишним лет после того, как Святой, которого люди почитают божественным, провозгласил, что все равны, и братья, и сыновья Бога».

Но он не был пессимистом — по крайней мере, в более поздние годы, когда он лучше узнал рабочего и увидел, что вопреки всему тот продвигается вперед и сулит бесконечный дальнейший прогресс. День избавления был близок. Эмансипация рабочего была неизбежна, она была записана в предначертаниях Провидения. Рабочий вопрос был признанной проблемой времени, а ее решение — «социальной верой всех людей, которые любят и знают». «Поступательное движение ремесленных классов в наших городах, — писал он на закате жизни, — насчитывает уже более столетия; медленное, но упорное в своем движении, продвигающееся из десятилетия в десятилетие по закону возрастающего ускорения, и в последние двадцать лет оно наглядно для всех растет в интенсивности и широте, приобретая по ходу дела реальную силу и самосознание». Все это «вело к великой революции, к импульсу, дарованному Провидением, который уже никогда не повернется вспять, пока не достигнет своей цели». И он гордился этим. Какие бы опасения он ни испытывал относительно функционирования демократии, в отношении рабочего движения у него их не было. Подъем рабочего класса был «подобен приливному течению, которое взволновало божественное дыхание»; и он наблюдал за ним «не со страхом, а с любовью и благоговением, с какими смотрят на великий провиденциальный факт».

Но именно потому, что его вера и любовь были велики, он не боялся указывать «людям труда» на горние высоты. Таково было его привычное наставление о нравственной цели. «Материальные улучшения, — говорил он им, — существенны, и мы будем бороться за их завоевание; не потому, что у людей нет иных интересов, кроме как быть хорошо одетыми и иметь крышу над головой, а потому, что ваше нравственное развитие остановлено до тех пор, пока вы, как и сегодня, заняты непрекращающейся борьбой с нищетой». Точно так же в своих довольно скупых ссылках на политическую экономию он настаивает на том, что ее учение всегда должно соотноситься с нравственным идеалом. Экономика должна быть «выражением не человеческого аппетита, а индустриальной миссии человека». В противном случае она «подменяет проблему человеческой кухни проблемой человечества» и учит эгоизму отдельных людей и классов, а также промышленной войне. Дело было не только в том, что экономический прогресс должен последовательно стремиться к личной нравственности, к воспитанию лучших мужей, отцов, соседей, и что он должен быть свободен от всякого духа горечи, мести или чего-либо грешащего против братства людей. Помимо всего прочего, нельзя было позволять ему калечить способности и обязанности трудящегося человека как гражданина, его ни в коем случае нельзя было покупать ценой принесения в жертву политической свободы или мужества. В качестве урока нравственности он указывал на Францию 1849 и 1850 годов, когда французские ремесленники продали свои политические права Луи Наполеону за обещание рабочей политики. «Хлеба и зрелищ», — напоминал он им, — всегда предлагали деспоты. Вне свободы и напряженного политического интереса не было спасения — ни экономического, ни какого-либо иного. Истинно свободный человек думает не только о своем классе, но и о своей стране, и не только о собственной стране, но о страданиях и правах людей по всему миру. Если трудящиеся классы забывали свои политические обязанности, легкомысленно относились к политической реформе, попустительствовали несправедливой внешней политике, они приносили в жертву одну из благороднейших функций своей природы и строили свой собственный экономический прогресс на песке. И он верил, что, несмотря на Францию, народ всегда знал это в глубине души. Чартисты, отмечал он, со своей скудой, несовершенной политической программой имели больше сторонников, чем все французские социалисты. «Последний из тех, кого вы называете политическими агитаторами, — говорил он последним, — всегда будет иметь больше влияния на народ, чем все ваши утопии; ибо в корне каждого политического вопроса народ хотя бы смутно видит нечто, что обращено к его душе, нечто, что пробуждает его самосознание и поднимает его растоптанное достоинство». «Рабочие Италии сражались как герои в Милане и Брешии, на Сицилии и в Риме не ради повышения заработной платы, а за честь итальянского имени, за свободную жизнь своей нации. Рабочие Парижа сражались и победили в 1848 году не из-за финансового кризиса или собственной нищеты, а потому, что монархия втащила славу и долг Франции в грязь, потому что она отказала французским гражданам в свободной прессе, свободном праве на собрания и ассоциации».

Именно с этой точки зрения он обрушился на социализм. Нам нет нужды останавливаться на его нападках на канувшие в лету школы ранних французских социалистов или на его крайне грубой критике Луи Блана — критике, которую он вряд ли повторил бы в более зрелые годы и которая явно противоречит его собственным социальным планам. Мы можем пренебречь и значительной частью его критики экономической стороны коллективизма, которую он так и не понял до конца. Куда уместнее предположить у него большее знакомство с современным социализмом, чем он обладал, и посмотреть, каково его сущностное отношение к нему. У него было немало общих идей с марксистской школой. Его собственный промышленный идеал содержал в себе, сам того не ведая, зачатки социалистического общества. Он столь же истово и уверенно, как и они, ждал гибели капитализма и строил свои надежды на развитии ассоциации; он признавал вместе с ними неизбежную историческую эволюцию трудящихся и то, что именно шествие скромной, безвестной массы, а не героя определяет прогресс мира; он приветствовал время, когда классы исчезнут и все станут равны в правах и возможностях, и верил, что это равенство никогда не может быть достигнуто при капиталистической системе.

Но в корневых принципах он расходился со строгими марксистами почти так же кардинально, как сам предполагал. В то время как для него основополагающими фактами являются моральные и духовные явления, Маркс строит свою систему на материальных явлениях. Для коллективиста человек — это главным образом продукт его экономического окружения; для Мадзини же социальная и промышленная среда есть лишь «проявление морального и интеллектуального состояния человечества в данную эпоху и прежде всего его веры». Для одного история представляет собой последовательность экономических причин и следствий, а рост разума и морали выступает вторичным следствием экономических фактов; у другого экономические факты, хоть и не игнорируются, но подчинены им, религия является главным принципом человеческого прогресса, а религиозные системы — вехами, отмечающими путь. Эти две школы абсолютно антагонистичны в своем понимании идеала. Маркс и его последователи обнаруживают его путем верного толкования хода фактов — если вообще можно назвать идеалом то, что принимается лишь как неизбежная тенденция, и когда правильное и неправильное судятся по факту, а не факт по правильному и неправильному. Мадзини в полной мере понимал ценность фактов как определяющих условий идеала, как указателей на то, насколько он достижим в данный момент, более того — в некоторой степени указывающих на сам идеал. Но для него правильное и неправильное не зависели от существующего факта; факты стремились приблизиться к идеалу, поскольку идеал был сувереном, а Провидение направляло их к нему; и это было свободным привилегией и священным долгом человека — помогать делу Провидения и быть господином фактов. Мадзини не шел против рожна экономической эволюции; он принимал современный индустриализм таким, каков он есть, и никогда не желал препятствовать естественным тенденциям промышленных открытий. Но он утверждал, что человек волен обращать их во благо или во зло — во благо или во зло, которое соотносится не с ними самими, а с моральной целью.

Отсюда их учения сильно расходились в своих практических последствиях. Из своих экономических штудий Маркс вывел уверенное и детальное пророчество об экономическом развитии. Это была вера, чья уверенность и оптимизм придавали ей огромную силу подчинять себе людей до тех пор, пока вера оставалась несомненной. Но экономические догмы, особенно пророческого толка, имеют свойство сокрушаться о суровые ветры фактов; и судьбой системы Маркса стало то, что комментаторы разъясняли ее строка за строкой. Если она все еще сохраняет свое влияние — а это поистине мощное влияние, — то лишь потому, что она утихомирила скептицизм, отбросив значительную часть доктрины своего основателя, и потому, что она находит и более или менее всегда находила выражение в политической программе, подобной той, что проповедовал Мадзини, нацеленной на высокие цели свободы и справедливости. Мадзини, столь уверенный порой в своих религиозных и политических гороскопах, здесь избрал более скромную роль. Он действительно настаивал на одном широком экономическом принципе — ассоциации, и указывал на определенные реформы немедленной осуществимости. Но он решительно отказывался предсказывать экономическое будущее. Человечество, повторял он, идет своим путем и смеется над тем, кто находит «секрет мира у себя под подушкой». «Я думаю, — писал он, — что наша задача состоит не столько в том, чтобы определять формы будущего прогресса, сколько в том, чтобы поставить индивида в такие условия, которые облегчают ему понимание и исполнение этого прогресса». Он не создал великой партии пролетариата; его столь же полезной функцией было унавозить нравственную почву, вдохнуть во все классы более глубокое чувство социального долга и тем самым облегчить путь для социального прогресса, какую бы конкретную форму ни велели ему принять обстоятельства времени.

Эти два человека также радикально расходятся в своем влиянии на классовые отношения. Для Мадзини «борьба классов», сколь бы мирной и легальной ни была ее форма, была бы отвратительной идеей. Правда, он сурово бичевал близорукую глупость богатых классов и находил оправдания диким поступкам или теориям пролетарского протеста. Но он решительно восставал против классовой ненависти, против мечты о насилии и мести, против социальных революций, причинявших страдания индивиду. Будучи уверенным в бесперспективности привлечения высших классов — по крайней мере в Италии — на сторону социальной реформы, он возлагал свои надежды на средние классы; и со времен «Апостолато пополаре» вплоть до последних лет жизни он настойчиво проповедовал, что средний и рабочий классы должны выступать вместе в социальном движении. Вся теория Долгар была устремлена на гармонизацию мотивов, а не на звериную борьбу противоборствующих социальных сил. Коллективист принимает социальный раздор как должное и призывает трудящихся полагаться только на самих себя и добиваться своих целей силой, сколь бы эта сила ни маскировалась за бюллетенем для голосования. У каждого принципа свое время; ошибка социализма заключалась в возведении в ранг принципа того, что является печальной необходимостью бездуховной эпохи.

Остается рассмотреть собственную программу Мадзини по социальной реконструкции. Он формулирует определенные экономические аксиомы. Во-первых, частная собственность должна сохраниться, как бы государство ни пыталось выровнять состояния с помощью налогообложения. Мадзини разделяет привычный аргумент целесообразности — необходимость собственности для стимулирования труда и поощрения изобретательства. Но его защита собственности носит главным образом априорный характер. «Собственность, — говорит он, — когда она является результатом труда, представляет деятельность тела, как мысль представляет деятельность души; она — видимый знак нашего участия в преображении материального мира, подобно тому как наши идеи и наши права на свободу и неприкосновенность совести являются знаками нашего участия в преображении мира нравственного. Человек, который работает и производит, имеет право на плоды собственного труда; в этом кроется право собственности». [42] В этом чувствуется привкус Рикардо и Маркса, и здесь легко увидеть социалистическое применение, непредусмотренное автором. Во-вторых, новая социальная организация не должна быть делом принуждения. Он видел, что добровольная организация рабочего класса является непременным предварительным условием любого прочного социального прогресса; и, как мы увидим, его собственные схемы вращаются вокруг добровольных обществ кооперативного производства. И наконец, схемы экономических изменений всегда должны быть направлены на повышение производительности. Он знал, что не может быть серьезного улучшения положения рабочего, если не растет национальное производство; и он, судя по всему, смутно осознавал, что эти две вещи должны взаимно влиять друг на друга: любой рост доходов рабочего увеличивает спрос на товары и тем самым стимулирует производство, а это увеличение производства, в свою очередь, поощряет дальнейшее увеличение заработка рабочего.

Когда мы переходим к частностям его экономической программы, мы обнаруживаем плодотворность и смелость предложений, но слабые попытки проработать детали. По своему складу он был непригоден для роли экономиста; ему не хватало необходимой четкости мысли и точности анализа. Он скорее презирал экономические штудии, во всяком случае те, что почерпнуты из книг. Реальное знание экономического вопроса кроется, по его словам, «в мастерских и домах ремесленников», а не в «статистике и документах, которые порой ошибочны, всегда неполноценны, будучи составлены либо чиновниками, чья склонность заключается в сокрытии зла, либо частными лицами, склонными его преувеличивать». Он больше доверял знанию дум и чаяний рабочего, почерпнутому из тесного и доверительного общения, чем любым изысканиям во внешних фактах его жизни.

Его предложений было множество. Среди наиболее банальных можно назвать свободу торговли землей, законодательство по защите арендаторов, арбитраж между капиталом и трудом, национальное страхование (по-видимому, обязательное), государственное регулирование «этого вертепа разбойников» — фондовой биржи. Одно время он желал, чтобы государство гарантировало работу для каждого, но поскольку он не упоминает об этом предложении после 1849 года, можно предположить, что он от него отказался. Для Италии он предложил грандиозный план внутренней колонизации ее неосвоенных земель; и это любопытный пример его нехватки точных исследований, что при пропаганде этого плана он не принял во внимание столь важнейший фактор, как малярия. Любопытно также и то, что, подобно многим итальянцам противоположного политического полюса, он не любил эмиграцию и с радостью пресек бы то, что оказалось одним из главных источников развития Италии. Все это, впрочем, были второстепенные предложения. Его программа опиралась главным образом на два пункта — радикальную реформу налогообложения и постепенное вытеснение капитализма добровольными кооперативными обществами рабочих. Его каноны налогообложения сформулированы кратко и могут быть кратко обобщены. Экономичность сбора, свобода торговли, отсутствие налогов на продовольствие, минимально возможное бремя на промышленность — таковы были его фискальные максимы; и он желал осуществить их путем отмены всякого косвенного налогообложения и, по-видимому, также всех специальных налогов на землю, заменив их единым подоходным налогом — прогрессивным и, судя по всему, весьма сурово прогрессивным. Он также предлагал, чтобы во всех случаях смерти лиц без наследников в пределах четвертой степени родства имущество отходило государству.

Более радикальных перемен он ждал от своего проекта кооперативного производства — проекта, который появляется в своих общих чертах уже в 1833 году, но который он более подробно проработал в последнее десятилетие своей жизни. Это было особое применение того же принципа Ассоциации, который он перенес в другие отрасли общественной и политической деятельности. Он предлагал аккумулировать для этой цели крупный национальный капитал. Церковные земли, железные дороги, шахты и «некоторые крупные промышленные предприятия», которые он так и не уточнил, подлежали национализации — сопровождалось ли это компенсацией или нет, не указано. Одно время он хотел конфисковать в Италии имения тех, кто боролся против дела национализма, — предложение, странно диссонировавшее с его обычной толерантностью. Доходы из этих источников, от рент за мелиорированные земли и существующие государственные и общинные владения, а также от перешедшего к государству имущества образовали бы «Национальный фонд» или «налог демократии». Одно время он предназначал часть фонда на образование, другую — на помощь любой европейской демократии, борющейся за свои права. Но его главная, а в его позднем замысле, пожалуй, и единственная цель состояла в том, чтобы содействовать распространению добровольных обществ кооперативного производства, промышленных и сельскохозяйственных. Любое такое общество, способное доказать честность и дееспособность своих членов, могло претендовать на авансирование капитала из Фонда. Ссуды предоставлялись под 1 или 1,5 процента и выдавались через специальные банки, управляемые общинными советами. Ничего не говорится о возврате ссуд, но поскольку он предполагал расширение обществ до тех пор, пока они в конечном итоге не охватят всю сферу промышленности, мы можем предположить, что ссуды подлежали возврату и передаче новым обществам. Общества, судя по всему, получали полную свободу в управлении своим бизнесом, продаже продукции и распоряжении чистым доходом. Для поддержки их кредитоспособности им предоставлялось право сдавать любую непроданную продукцию на национальные склады и получать взамен переводные векселя, которые, судя по всему, являлись бы законным платежным средством. Общества также допускались на равных условиях с частными фирмами к участию в подрядах на государственные работы; последнее было, пожалуй, первым предложением системы, которая ныне с некоторым успехом функционирует в Италии.

Таковы были набросочные, но многообещающие экономические планы Мадзини — планы, которые, как он верил, в конечном итоге уничтожат как нищету, так и капитализм, не причинив страданий индивидуумам и не создав угрозы для свободы, пропитывая социальную мораль дарованным Богом принципом ассоциации. Похоже, он никогда не задавал себе вопрос о том какова будет конечная судьба его кооперативного проекта; если бы он сделал это, он должен был бы увидеть, что сколь бы ни был отличен путь, он неизбежно должен закончиться коллективизмом. Теперь будет признано, что его план во всем существенном был идентичен новейшему социализму в изложении его лучших представителей, и можно утверждать, что в мире идей отцом его является Мадзини, а не Маркс. В том, что его план вскоре претворится в жизнь, у него было мало сомнений, по крайней мере в Италии. Ибо в его социальных планах, как и во всем остальном, на первом месте всегда стояла его собственная Италия. Он знал — в отличие от немногих других, — терпение, здравый смысл и идеализм итальянского ремесленника и с гордостью рассчитывал на то, что тот позволит Италии повести за собой нации в решении рабочего вопроса.

Глава XVII. Национальность

Страна и человечество — Признаки национальности: воля народа, чувство национальной миссии — Патриотизм — Международная солидарность — Этика внешней политики: невмешательство, война, особые миссии каждой страны — Будущее Европы — Славяне — Соединенные Штаты Европы — Международная функция Италии.

Закон Долга, обязательное служение человека человечеству, распространяется за пределы индивида и государства, становясь правилом международных отношений. Цель человека, гласит аргумент Мадзини, состоит в том, чтобы служить прогрессу человечества. Но индивид в своем изолированном бессилии содрогнулся бы перед огромноcтью этого бремени. И для большинства людей человечество не вызывает действенного чувства обязанности; они пожертвуют ради страны тем, чего не отдадут за более широкий и далекий круг человечества. Космополит, который рассуждает о долге перед человечеством и пренебрегает нацией, подобен человеку, который призывает людей взобраться по лестнице и убирает ступени. Поэтому Провидение, вновь применяя закон ассоциации, поместило индивида среди людей со схожими чувствами и чаяниями, дабы, служа своей стране, он служил человечеству, дабы через нацию и ее общую силу он обрел способность помогать прогрессу мира. Таким образом, нация является божественно назначенным инструментом для благополучия рода человеческого, и лишь в этом заключается ее нравственная сущность. «Национальность священна для меня, — говорит он, — потому что я вижу в ней орудие труда во благо и для прогресса всех людей». «Страны — это мастерские человечества»; «нация есть живая задача, ее жизнь принадлежит не ей самой, а является силой и функцией в универсальном провиденциальном плане». «Человечество — это великая армия, марширующая к завоеванию неизвестных земель, против врагов, одновременно сильных и коварных. Народы — это ее корпуса, каждый со своей особой операцией, которую предстоит выполнить, и общая победа зависит от точности, с которой они исполняют различные операции».

Это «разделение европейского труда» имеет важнейшее значение для прогресса Европы и через нее — всего мира. Но каждая группа тружеников человечества, чтобы быть эффективной, должна быть организована не посредством принуждения, а через свободное принятие своих обязательств; ими должны двигать долг и осознание великого общего дела. Каждая нация должна быть живым, однородным образованием со своей собственной верой и самосознанием. Европа при жизни Мадзини в малой степени обладала этим. Он осуждал ее существующие деления как не отвечающие ни одному принципу, поскольку в большинстве своем они представляли собой конгломераты территорий, созданные в интересах королевских династий или во имя какого-то искусственного принципа, вроде баланса сил; а потому они были бессильны вдохновить на общее национальное усилие ради разумной и полезной цели. Искусственные и безнравственные цели заполняли образовавшуюся пустоту; неудовлетворенные национальные чаяния бурно прорывались сквозь дипломатические схемы мира; в них почти не было жгучей любви к независимости, которая одна защищала от замыслов агрессивной империи — от Франции в прошлом, от России в настоящем. Карта Европы должна быть перекроена заново, а государства — сделаны соразмерными национальностям.

Каковы же тогда присущие ей внутренние, существенные признаки национальности? Являются ли ими раса и географические особенности, язык и литература, обычаи и традиции? Ничто из этого, отвечал Мадзини, не является более чем второстепенными элементами, и раса — меньше всего. Более мудрый и справедливый, чем Бисмарк и его школа, он видел, что раса, даже если бы ее можно было обнаружить, имеет мало общего с реалиями сегодняшнего дня. Он не стал исследовать темную проблему расовых характеристик, он даже не стал спрашивать, относятся ли расовые сродства к числу физических причин, порождающих национальное чувство. Тем не менее его аргументация несокрушима против теории, делающей расу главным основанием национальности. От этнологических фантазий его спасло здравое заключение о том, что расы слишком тесно перемешаны, чтобы быть причиной национального характера. «В Европе нет ни единого места, — заявлял он, — где можно было бы обнаружить чистую расу». «Франция, самая мощная национальность современного мира, представляет собой смесь немцев, кельтов и римлян». Однако есть один аспект расового вопроса, который он не оценил в достаточной мере. Сколь бы мнимой ни была и ни являлась обычно первоначальная этнологическая основа страны, тем не порождающие ее расы закреплялись в течение нескольких столетий; и это породило веру в общее расовое происхождение, которая, сколь бы ложной она ни была исторически, тем не менее, подкрепленная общим языком, может стать важным, а иногда и доминирующим фактором в создании чувства национальности.

Он дал волю своей фантазии, определяя влияние географии. Он любил географические штудии и, как обычно, искал духовную цель, лежащую в основе физических фактов. «Руслами великих рек, линиями высоких гор и другими географическими особенностями Бог обозначил естественные границы наций». «Национальности, — говорил он, — представляются мне начертанными давным-давно перстом Провидения на карте Европы»; и у Италии, например, имелись свои «возвышенные, неопровержимые пограничные знаки». Он оставил этот трансцендентализм ради более твердой почвы, когда перешел к языку и литературе и признал, каким мощным фактором они являлись в созидании наций. Важность языка была достаточно очевидна. Литература порой, как в случае с его собственной Италией, оставалась единственным выжившим знаком национальности, когда все остальное было утрачено. Он знал, сколь велико было влияние Данте на формирование национального чувства своей страны; сколько сделали польские поэты этого столетия для подпитки славянского национального духа; насколько сокровенна сила национальных мелодий; что может сделать общее владение великим поэтом для сплочения народа. Он также сознавал, хотя, возможно, и недостаточно, как история помогла сформировать нации; как общее правительство объединяет народ в общей лояльности или общем восстании; как война может стать сплавляющим влиянием; как люди, живущие веками под одним законом, приобретают благодаря ему общие привычки, обычаи и традиции.

Все это, однако, лишь формирующие элементы национальности; они не составляют ее сущности. Ясная демократическая вера Мадзини удерживала его от смешения оправдания факта с его причинами. Национальность была независима от любого из них. Столетия разделенного правления не уничтожили национальное чувство Италии; Швейцария была нацией вопреки всему разнообразию языков; разница в языках не помешала Польше и Литве разделять одни и те же национальные чаяния; Эльзас принадлежал Франции, каким бы германским он ни был по расе и истории. Национальность — это настроенность, моральное явление, которое может порождаться материальными причинами, но существует в силу нравственных фактов. При любой теории свободы или демократии она не может иметь позитивной, осмысленной основы, кроме народной воли; и пародией на национальность является то, что объединяет посредством принуждения. «Национальности могут быть основаны только для народа, на народе и самим народом»; и отсюда следует, что когда жители какой-либо территории желают быть нацией, при условии, что за их желанием стоит нравственная цель, они имеют право ею быть. Это, несмотря на незначительные и редкие несоответствия, он сделал широким, ясным принципом современной демократической национальности — принципом, «несокрушимым, как совесть», чей триумф не в силах навсегда преградить никакая враждебность королей или государственников, никакие искусственные суррогаты.

Тем не менее, считал он, одного лишь факта народной воли недостаточно. Национальность, как и любое политическое явление, должна иметь нравственную цель для своего оправдания. Простая сиюминутная реакция на дурное управление, например, не давала достаточных оснований для независимости. «В вопросах национальности, как и в любом другом вопросе, суверенна лишь цель»; и истинная нация должна иметь свое нравственное намерение, свою четкую и осознанную миссию, которую нужно выполнить для себя и для человечества, свою сознательную роль в претворении божественной идеи на земле. Только в своем почтении к нравственному закону нация обретает свое «крещение и освящение». «Сообщество людей, объединенных эгоистическим принципом ради чисто материальной цели, от этого не становится нацией. Чтобы составить нацию, ее определяющий принцип, цель и право должны быть основаны на вечных устоях. Цель должна быть по сути нравственной, поскольку материальный интерес сам по себе по своей природе конечен и потому не может служить основой вечного союза». «Страна — это не территория; территория — лишь ее основа; страна — это идея, которая возвышается на этой основе, мысль о любви, объединяющая всех сынов этой территории».

Эта любовь есть патриотизм. «О мои братья, — говорит он, — любите свою страну. Страна — наш дом, дом, который дал нам Бог, поселив в нем многолюдную семью, чтобы любить нас и быть любимыми нами, чтобы понимать нас и быть понятыми нами лучше и быстрее, чем другие». Именно благодаря столь пламенному патриотизму он спас свою страну и первым сам претворил его в жизнь. Но он презирал сентиментального и эмоционального патриота. Его патриозм был молчаливым, мужественным делом, которое ненавидело показуху и хвастливую болтовню; он был подобен ровному духовному пламени, которое никогда не взметалось к небесам и никогда не оседало пеплом. Он проверял его по плодам в индивидуальной жизни. Ни один дурно живущий человек не был истинным патриотом. «Пусть страна, — говорил он, — воплотится в каждом из вас; пусть каждый из вас чувствует себя ответственным за своих братьев и делает себя таковым; пусть каждый из вас поступает так, чтобы в вас самих люди уважали и любили вашу страну». «Там, где гражданин не знает, что он должен привносить блеск в свою страну, а не заимствовать блеск у нее, эта страна может быть сильной, но никогда не будет счастливой». Истинный патриот не побоится сказать правду. «Лесть никогда не спасет страну, а гордые слова не сделают нас менее презренными». «Честь страны гораздо больше зависит от устранения ее недостатков, чем от хвастовства ее достоинствами». Можно представить себе, каким было бы его презрение к выродившемуся империализму позднейших дней. Высшее желание патриота состоит в том, чтобы истинная честь его страны оставалась незапятнанной; он думает о долге больше, чем о победе. Его собственная Римская республика, этот славный и озаряющий светом пример патриота, имела мало надежд на успех, но ее честь осталась безупречной, и потому нравственно она восторжествовала. Успех, империя, военная слава могут выпасть на долю страны; то же самое может произойти с неудачей, поражением и нищетой; ни та, ни другая судьба не затрагивает ее истинного бытия. Истинное национальное достоинство и слава заключаются в праведных делах, а унижение приходит лишь от общественного бесчестья и лживой дипломатии. «Вы должны хранить свою страну в чистоте от эгоизма», — таково было его правило патриотизма для итальянских рабочих.

Патриотизм, следовательно, есть глубокое внимание к моральному величию страны; и он выражается в том чувстве национального долга, которое, как он считал, является единственным оправданием национального существования страны. У этого долга есть две цели: сама община и все человечество. Мы видели, каким он представлял себе долг нации перед ее членами; нет истинной страны, говорил он, без национального образования или там, где люди голодают из-за отсутствия работы. Здесь нас больше волнует та готовность служить человечеству, которую он сделал другим признаком истинной нации. «Национальная жизнь и международная жизнь должны быть двумя проявлениями одного и того же принципа — любви к благу». Над отдельными нациями возвышается европейское братство, поздно рожденное дитя христианства. Сэр Томас Мор, говорит он, первым сформулировал новый закон мира; литература, торговля и путешествия неизменно сближают нации посредством «закона морального тяготения» [43]; Французская революция отозвалась эхом в демократиях Европы; борьба с Наполеоном возобновила общее понимание между нациями. Дело народа — одно и то же по всему миру, и демократии должны объединить руки, чтобы вести борьбу за них всех, как он пытался заставить их сделать, когда основал движение «Молодая Европа». Гуманитарные движения — отмена работорговли, дело Греции и Италии — носили европейский характер. «Существует же в Европе гармония потребностей и желаний, общая мысль, универсальный разум, который направляет нации по сходящимся путям к одной и той же цели». Ни одна страна не может быть изолированной, экономически или интеллектуально; и является бедным и поддельным тот патриотизм, который презирает другие страны. Этот путь ведет к разрушению. «Рост нации зависит от доверия, которое питают к ней другие народы»; страна, ведомая моральным принципом, «находит все открытым для нее — от рынков до политических союзов», но та, которая отстаивает несправедливую политику, получает в уделе недоверие и ревность.

Отсюда страна, которая причиняет вред другой, грешит против самой себя. «Я ненавижу, — говорил он, — монополизирующую, узурпаторскую нацию, которая видит собственную силу и величие лишь в слабости и нищете других». Беден и убог тот народ, внешняя политика которого есть «политика возвеличения и эгоизма, стремится ли он к ним низко или покупает славу за чужой счет». Страны, которые лелеют свободу дома и попирают ее за рубежом, «обречены искупать свою ошибку долгими годами изоляции, угнетения и анархии». До сих пор он проповедовал знакомую доктрину, но он перенес ее в области своего собственного авторства. Международный долг не останавливается на невмешательстве. Каждая страна имеет свой позитивный долг перед человечеством; и пока зло восседает на троне, а право едва может отстаивать свои позиции и вокруг бушует извечная битва, она не смеет оставаться в стороне в трусливом забвении. Мадзини отвращался от доктрины невмешательства — принципа, согласно которому ни одна страна не может вмешиваться во внутренние дела другой, — доктрины, которую американцы и Каннинг ввели для защиты свободы, но которую менее стойкие государственные деятели во Франции и Англии извратили, чтобы оправдать собственную малодушность. Если бы этот принцип был принят повсеместно, если бы он означал, например, что Франция не может вмешиваться в Риме или Россия восстанавливать деспотизм в Венгрии, он мог бы действовать успешно. Но на практике это означало, что «вмешательство было сплошь на неправой стороне», что только Англия соблюдала этот принцип, и поэтому единственная Великая держава, которая в некоторой степени выступала за свободу, связала себе руки, в то время как Державы, выступавшие за деспотизм, творили «свои нечестивые цели тогда, там и так, как считали нужным» на трех четвертях территории Европы. Как отмечал Мадзини, эта теория принимала как должное систему, основанную на национальности; и там, где национальность отсутствовала, как в Италии и Юго-Восточной Европе, она не имела законного применения. В лучшем случае это была «бедная и неполная» доктрина. У страны есть свои «узы международного долга», обязательные пропорционально ее силе. «Абсолютная доктрина невмешательства в политике соответствует безразличию в религии; это замаскированный атеизм, отрицание всякой веры, всякого общего принципа, всякой миссии нации в интересах человечества». «Нейтралитет в войне принципов есть чисто пассивное существование, забвение всего того, что делает народ священным, отрицание общего закона наций, политический атеизм. По одну сторону, — говорил он англичанам в 1859 году, — стоит знамя свободы и права, истинного и доброго; по другую — знамя тирании и амбиций, ложного и злого. И вы, свободная и сильная нация, вы, исповедующие веру в правду и справедливость, неужели вы скажете: "Между злом и добром мы останемся нейтральными, беспристрастными зрителями"? Это слово Каина. Ни один народ, который выбирает преподавать такую политику, не смеет называть себя христианским, ибо он на практике является народом атеистов или трусов. Рано или поздно страшная искупление постигнет трусливое дезертирство перед долгом, который Бог возлагает на народы так же, как и на отдельных людей». «Неужели Англия, — писал он двенадцать лет назад, — Англия Реформации, Англия Елизаветы и Кромвеля, замкнувшаяся в безразличии к морали, предает Европу диктатуре силы?»

Поэтому он не был сторонником мира любой ценой. Сурово, поистине, он осуждал войну, когда она велась не во имя правого принципа; это было «братоубийством», если она не была императивной в интересах расы. Но она была «священной, как мир, когда ее исходом должно стать торжество добра». Он обрушился на манчестерскую школу за извращение смысла человеческой солидарности. «Мир, — писал он Женевскому конгрессу 1867 года, — не может стать законом человеческого общества иначе как пройдя через борьбу, которая заложит жизнь и ассоциацию на фундаменте справедливости и свободы, на обломках всякой власти, которая существует не ради принципа, а ради династического интереса». Европа, считал он, не сможет обрести прочный мир, пока Австрия и Турция не уступят место национальностям, которые они удерживают в подчинении; ее всегда будут тревожить страхи перед русской агрессией, пока Польша не будет восстановлена как ее оплот; и только война может освободить поляков и южных славян. «Когда вы замените тиранию справедливостью, ложь — правдой, эгоистичные интересы — долгом, монархию — республикой, тогда у вас будет мир, но не раньше».

Мадзини, к несчастью, не довольствовался общим человеческим принципом о том, что страна должна использовать свою силу ради правды и свободы везде. Он добавил к нему теорию, которая содержит зерно истины, но не поддается определению и легко извращается ради оправдания конкретного довода. Каждая нация, по его мнению, имела некоторую определенную и специализированную услугу, которую она должна была оказать человечеству. «Бог начертал одну строку Своей мысли на колыбели каждого народа». «Особые интересы, особые способности и, прежде всего, особые функции, особая миссия, которую нужно исполнить, особая работа, которую нужно сделать во имя продвижения человечества, кажутся мне истинными, непогрешимыми характеристиками национальностей». Эта теория ускользает от какой-либо точной определенности; но она предлагает богатейшее поле для поэзии, и воображение Мадзини чувствовало себя в нем как дома. Функцией Англии были «промышленность и колонии», России — цивилизация Азии, Польши — «славянская инициатива». Знаком Германии была мысль, Франции — действие, Италии — мысль в единстве с действием. «В то время как немец идет по земле со взором, потерянным в глубинах небес, а глаз француза редко смотрит вверх, но бороздит поверхность земли своим беспокойным проникающим взглядом, Гений, охраняющий судьбы Италии, издавна привык стремительно переходить от идеала к реальному, издавна ища того, как земля и небо могут быть соединены вместе». Мы видели, какое странное применение он нашел этой теории особых миссий для опровержения требований ирландцев.

Таковы были принципы национальности, и построенные на них нации должны были составить Европу будущего. Мадзини верил, что демократия будет тяготеть к крупным нациям. Он отвергал любую любовь к административной централизации и настаивал на широчайшем местном самоуправлении; но чем больше нация, тем более совершенным, по его мнению, будет развитие ассоциации внутри нее и тем больше, следовательно, будет ее импульс на пути прогресса. И поскольку более крупные нации будут приблизительно равны по территории или численности населения, возникнет новый и естественный баланс сил для защиты мира. Эта любовь к большим странам иногда почти приводила его к противоречиям с его собственными принципами и заставляла ставить под сомнение национальную основу большинства малых государств. Он делал уверенный прогноз относительно будущего европейского урегулирования. (Он писал, конечно, до 1870 года.) Англия и Франция (не считая Савойи и Ниццы) были единственными странами, чья территория граничила с их естественными рубежами, и только они останутся неизменными. Италия будет объединена и включит в себя приграничные районы и острова, говорившие на итальянском языке, за исключением, по-видимому, кантона Тичино. Германия, включая немецкоязычные провинции Австрии, также достигнет своего единства, но будет разделена на два или три «великих административных участка». Испания и Португалия образуют единую страну. Греция расширится на все территории с грекоязычным населением. Швейцария станет ядром Альпийской федерации, охватывающей Савойю и Тироль. Голландия, по-видимому, должна была сохранить свою независимость; Бельгия же, с другой стороны, не имела будущего как нация, хотя он и не указывает ее судьбу. В ранние годы он, кажется, думал, что Дания останется отдельным государством; впоследствии он верил, что три скандинавские государства неизбежно обречены на единство.