«Жизнь Мадзини»

Еще до открытия школы он учредил политическое общество для итальянских рабочих в Лондоне и издавал газету Apostolato Popolare, выходившую с перерывами до 1843 года. В ней он обращается к трудящимся Италии. Он чувствовал еще острее, чем в марсельский период, что революционное движение должно опираться главным образом на рабочий класс и иметь в качестве конечной цели его благополучие. Английская жизнь познакомила его с социальными течениями того времени, и он чувствовал, что политические движения мельчают на фоне вопроса о положении масс. Он начал называть будущую Италию «Италией Народа». Именно народ, писал он, больше всех страдает от раздробленности и дурного управления. В то время как у других классов были свои утешения, у безвестных бедняков не оставалось отдушин, не было настоящей семейной жизни, никаких интеллектуальных интересов. Он пытался пробудить их от провинциализма, от замкнутого равнодушия к политике. Он призывал их быть патриотами и республиканцами, гордиться славным прошлым своей страны, работать ради ее будущего и будущего своих детей, помня о том, что Бог будет судить их не по заработанной плате, а по тому, что они сделали для ближних. Но сколь бы сильно он ни подчеркивал демократическую сторону своей агитации, организацию рабочего класса и социальные реформы, он тщательно оберегал «Молодую Италию» от превращения в классовое движение. Именно в этот период и в своих статьях для рабочих он впервые начал крестовый поход против социализма, который продолжал, порой с меньшей проницательностью, до конца своих дней.

Глава VI Революция 1843–1848. Возраст 37–43 года

Политика в Италии — Братья Бандиера — Скандал с почтовым ведомством — Международная лига народа — Жизнь в 1845–1847 гг. — Письмо Пио Ноно — Отношение к роялистам — Революция 1848 года — В Милане.

Пока Мадзини в унынии наблюдал из Англии, а волны, казалось, не продвигались ни на дюйм, в самой Италии хлынул мощный приток народных сил. Точно определить, в какой мере внезапный прилив национального подъема был обязан его учению, пожалуй, неразрешимая задача. Но когда вспоминаешь, сколь широким было влияние «Молодой Италии», сколько нынешних лидеров вышли из ее рядов, представляется маловероятным, что этот импульс мог возникнуть без него. Молодые университетские выпускники, тайком хранившие дома его брошюры или номера Apostolato Popolare, ремесленники, чьи пальцы затерли его памфлеты или трактаты Густаво Модены, размышляли над его учением и ждали созревания времен. Но влияние Мадзини, даже будучи мощнейшим, оставалось не единственным. Жили еще традиции карбонарских революций; вновь забрезжила старая вера в Карла Альберта; мощным потоком струился мягкий католический национализм, исходивший от Мандзони и его школы; и все это время перед глазами стояло повседневное свидетельство угнетения и беззакония, призывавшее бороться с австрийцами и местными тиранами. И хотя в нарастающем народном движении бурлили разные течения, в двух пунктах все они сходились. Австрия должна уйти, и нужны хоть какие-то гарантии хорошего правления.

Вопреки цензуре и полиции, поднимающийся дух находил отражение в литературе. «Тень Данте, поэта возрожденной нации, начала витать над речами и молчанием этой земли». Студенты, идя по стопам Фосколо и Габриэле Россетти, привлекали все читающие круги Италии к великому национальному пророку, который более пяти веков назад призывал к единству. Драматурги, историки и романисты говорили о былом величии своей страны. Вливаясь в либеральное движение, социальные реформаторы основывали школы и сберегательные кассы, становились пионерами сельского хозяйства, строили железные дороги, призванные «сшить сапог». Их интерес к политике носил вторичный характер, и те политические симпатии, которые они питали, обычно склонялись к умеренным политикам, стремительно завоевывавшим известность, способную вскоре затмить угасающий свет Мадзини. Джоберти уже опубликовал свой труд «О нравственном и гражданском первенстве итальянцев», в котором, разделяя веру Мадзини в Италию и Рим, клеймил демократию и единство, проповедовал федерализм и половинчатый либерализм, уповая на спасение со стороны Карла Альберта и Папы-реформатора. Чезаре Бальбо в Пьемонте отстаивал ту же мягкую политику, но без веры в папство. Их кредо было куда проще мадзинианского. В нем почти не было его религиозной веры, не было его страстной демократии, его требования самопожертвования и мученичества. Это было кредо для сомневающихся и половинчатых, для роялистов и католиков, для царедворцев, богачей и священников; а также для трезвомыслящего человека света, отворачивавшегося от фантазий и идеализма Мадзини, смеявшегося над миссией Италии перед человечеством, но лелеявшего более скромную надежду на ее собственное возрождение. И тем не менее у этого учения имелось две общие черты с его идеями. Оно стремилось поднять нацию до здоровых амбиций и упорных усилий; оно так же страстно, как и он, призывало к изгнанию австрийцев. И потому оно дополняло его труд. Пусть менее благородное по духу, более робкое в патриотизме и не вдохновляющее на великие дела, оно тем не менее сплотило для борьбы множество людей, которые никогда бы не пополнили редкие ряды «Молодой Италии». Оно привнесло в общее движение качества, которых Мадзини явно не хватало — политическое чутье реального и, у лучших его представителей, терпение, толерантность, широту взглядов, не выносивших приговоров ни одному классу и принимавших всех, кто добровольно или понуро предлагал себя для великого дела.

Одним из истоков умеренного движения стало нетерпение по отношению к мелким восстаниям, которые вели лишь к бесполезной гибели людей и усилению тирании. Один из его постулатов гласил, что не должно быть никаких восстаний против лучших туземных правителей, а борьбу с Австрией следует вести силами регулярных армий. Но традиции мятежей не могли угаснуть в одночасье, более того — они стали еще сильнее на волне нового охватившего всех чувства надежды. Вся Центральная Италия бурлила от заговоров. Мадзини, хотя и начинал отчасти осознавать тщетность этих мелких выступлений, все же сохранял стандарты подготовки, которые были удручающе недостаточными. Он разрабатывал план восстания в Папской области, за которым должны были последовать выступления на Севере и Юге при поддержке изгнанников. Он по-прежнему был убежден, что несколько небольших партизанских отрядов увлекут за собой народ, что дерзость и четкая программа — единственные необходимые условия победы. Ему не хватало людей и средств для заговора. Среди горстки тех, кто предоставил себя в его распоряжение, оказались два молодых венецианских дворянина — Аттилио и Эмилио Бандиера, офицеры австрийского флота, укомплектованного в основном итальянцами и далматами. Это были благородные юноши, и, чего греха таить, сентиментальные и напыщенные, наивно самовлюбленные и незрелые; но обладавшие главным достоинством — готовностью рискнуть своими жизнями. Мадзини хотел использовать их для своих замыслов в Центральной Италии; но вокруг них вились полицейские агенты правительств, которые завладели их вниманием и отправили их с горсткой сторонников, включая человека на жалованье у полиции, на помощь вымышленному восстанию в Калабрии. Английское правительство также вскрыло их переписку с Мадзини и предупредило власти в Неаполе. В итоге они отправились навстречу собственной смерти, как сами и предчувствовали. Ловушка была готова; и когда они высадились близ Козенцы, их легко схватили и расстреляли.

Бесчестные действия английского правительства вовлекли Мадзини в британскую политическую жизнь. Он заподозрил, что его корреспонденция подвергалась постороннему вмешательству на почте, и тщательные эксперименты доказали ему, что письма вскрывали, запечатывали новыми облатками, а почтовый штемпель подделывали. Он передал дело Томасу Данкомбу, депутату от Финсбери; и буря возмущения, последовавшая за разоблачениями Даннкамба в Палате общин, показала, с каким гневом лучшие круги английского общества восприняли тот факт, что правительство попрало элементарную этику и «сыграло роль шпиона» в интересах континентальной тирании. Шил и Маколей осудили это в парламенте. Карлейль написал в Times, что «для нас жизненно важно, чтобы запечатанные письма в английском почтовом отделении уважались как вещи священные, как мы все и полагали; чтобы к вскрытию чужих писем — практике, близкой к карманным кражам и еще более гнусным и губительным формам негодяйства — не прибегали иначе как в крайних случаях». Правительство пыталось пережить бурю с помощью уловок и преднамеренной лжи, что доказывало, по словам Мадзини, принятие им разных стандартов чести для общественной и частной жизни. Сэр Джеймс Грэм повторил избитое обвинение в том, что Мадзини способствовал политическим убийствам во Франции, и честно взял свои слова назад, когда узнал факты. Но общественные настроения были слишком накалены, чтобы оставлять дело на этом; обе палаты учредили тайные следственные комитеты. Они доложили, что письма на почте вскрывали систематически, во всяком случае с 1806 года; что подделывали даже послания членов парламента; что в данном случае правительство выдало ордер на вскрытие писем Мадзини (его письма на самом деле вскрывали за несколько месяцев до даты ордера) и передало добытую из них информацию «иностранной державe». Правда, эта информация, по-видимому, носила общий характер, но это не отменяло ни позора всей этой истории, ни того факта, что британское правительство направило Бурбонам предупреждение, которое помогло им заманить в ловушку злосчастных патриотов.

Этот инцидент предоставил Мадзини желанную возможность более напрямую обратиться к английскому общественному мнению в интересах Италии. Он испытывал величайшее презрение к британской внешней политике, которая «противодействует всему, что вводит новый факт в европейский политический строй, и первой признает его, когда он проявляет свою силу». Это была несправедливая критика, по крайней мере в отношении Каннинга и Пальмерстона, пусть руки последнего и были связаны двором и коллегами. Англия в целом все еще оставалась поборницей дела людей. Но было правдой и то, что Министерство иностранных дел уделяло мало внимания великим национальным движениям, зревшим в Европе. Разумная политика для Англии, как он настаивал, состояла в том, чтобы поощрять эти движения и снискать благодарность зарождающихся национальностей не обязательно посредством вооруженного вмешательства (он прямо отказывался от требования такового), а своей моральной поддержкой. Возможно, отчасти благодаря тем семенам, которые он посеял в то время, Пальмерстон впоследствии сделал для Италии многое из того, о чем тот просил. Мы можем сожалеть, что он так и не выказал великодушного признания политики великого министра иностранных дел.

Он знал, что может рассчитывать на действенное сочувствие со стороны отдельных англичан и американцев. Он умело использовал как антипапские настроения в стране, так и старую любовь к итальянской свободе, унаследованную со времен Байрона и Хобхауса. Английские и американские путешественники перевозили его тайные письма и литературу в Италию. У него были планы задействовать Христианский альянс — американское общество протестантской пропаганды. Год или два спустя он побудил своих английских знакомых дам организовать итальянский базар, который прошел у миссис Милнер-Гибсон, номинально — для покрытия расходов на его итальянскую школу, но с тайным намерением направить любые излишки от итальянских взносов в Национальный фонд, который он пытался собрать для политической работы. В том же 1847 году он основал Народную интернациональную лигу, чтобы возобновить прерванную работу «Молодой Европы», но главным образом с целью заручиться поддержкой для Италии. В комитет вошли Стансфелд, семейство Ашурст, Питер Тейлор, У. Шеен, Томас Купер, чартист Генри Винсент, У. Дж. Фокс (оратор-унитарист, впоследствии член Палаты общин от Олдема). Они собирались раз в неделю в доме г-на У. Дж. Линтона в Хаттон-Гардене, и Мадзини, «с теми его дивными глазами, сияющими с почти непреодолимой силой», заражал их собственным энтузиазмом и верой. Находившиеся среди них люди, такие как Томас Купер и Питер Тейлор, которые осуждали средства физического насилия в Англии, возражали против его евангелия революции. «Вы правы насчет своей собственной страны, — страстно отвечал он. — У вас была ваша великая решающая борьба против деспотической власти. Вы не нуждаетесь в физической силе. Но что делать моим соотечественникам, растоптанным под железной пятой чужеземной тирании? У них нет представительства, у них нет хартий, у них нетписанных прав. Они должны бороться».

Деятельность Лиги предоставила один из тех редчайших случаев, когда, насколько известно, он высказал свои взгляды на Ирландию. Некоторые сторонники отмены унии пожаловались Лиге на то, что она исключила Ирландию в своем отчете из списка национальностей будущего; и Мадзини попросили подготовить для них ответ. Его аргументация была обращена к сепаратистам, но она почти в равной степени применима и к сторонникам гомруля; это доказывает, насколько радикально он не понимал ирландское движение, и он, судя по всему, чувствовал себя на зыбкой почве. Он рассматривал ирландское требование в основе своей лишь как требование лучшего управления; и он всецело сочувствовал их «справедливому осознанию человеческого достоинства, заявляющему права на свои давно попиравшиеся свободы», их «желанию иметь правителей, воспитателей, а не господ», их протестам против «законодательства, основанного на недоверии и враждебности». Но он полагал, что националистическое движение вряд ли будет носить перманентный характер, и отказывался видеть в нем какие-либо элементы истинной национальности на том основании, что ирландцы не «выступают в защиту какого-либо особого жизненного принципа или системы законодательства, проистекающих из коренных особенностей и радикально контрастирующих с английскими чаяниями и пожеланиями», и не претендуют на выполнение их страной какой-либо «высокой особой функции» на благо человечества. На что можно заметить, что первое возражение свидетельствует о плохом знакомстве Мадзини с ирландской жизнью и настроениями, а второе подразумевает условие, которого, за исключением его собственных теорий, не требовали ни от одной нации.

Вместо вынужденного бездействия нескольких лет назад теперь он был едва ли не чересчур занят. Политическая переписка, литературный труд, школа, базар, визиты и ответные посещения заполняли все его время. Он почти не покидал Лондон, если не считать двух поездок во Францию, одной, возможно, в Италию, а также одного раза ради паломничества в Ньюстедское аббатство и другие места байроновской памяти. Он покинул Челси и переехал сначала на Девоншир-стрит, недалеко от Британского музея, а впоследствии на Кропли-стрит, близ Нью-Норт-роуд. Он стал несколько счастливее и полнее надежд. Его активная жизнь оставляла мало времени для прежних терзаний. Скандал с почтовым ведомством принес ему новых друзей, и опустошенность его одиночества исчезла. Он вступил в Уиттингтонский клуб, во многом ради игры в шахматы, в которой преуспел и не любил проигрывать. Его крайне встревожило предложение не разрешать играть в шахматы по воскресеньям, и он в шутку грозит оговоркой о том, что курение также должно быть запрещено, за исключением тех, кто обязуется просидеть молча час в религиозном созерцании, и что в качестве дальнейшей епитимьи для членов клуба один из них будет «читать две минуты каждый час alta voce e con declamazione парламентскую речь мистера Пламптона или сэра Роберта Инглиса либо главу из второго тома "Танкреда" Дизраэли». Но, возвращаясь в свои съемные комнаты, он часто снова впадал в депрессию и уныние. У него «кружилась голова» от писанины, он был изнурен работой и нехваткой нормальной еды и одежды; и впервые он пишет в дурном расположении духа о своем физическом состоянии. Бремя нищеты и долгов по-прежнему «доминировало в его жизни». Теперь он получал небольшое пособие от матери, ради выплаты которого она лишала себя всякой роскоши и многого другого. Но он был щедр, как никогда, и, вероятно, столь же никудышным хозяином; и он чувствовал себя неспособным сократить гору долгов. Его литературные заработки снова были весьма малы. Жизнь Фосколо все еще ждала своего часа, ибо теперь он считал лучшим «поставлять новые материалы для итальянской истории, чем составлять опись старых». Лучше оплачиваемые журналы больше не брали его статьи, и он «писал о Швейцарии и бог знает о чем еще для мелкого эдинбургского журнала». Он терзался из-за того, что необходимость литературной ремесленнищины и его разнообразные занятия оставляли мало времени для сочинений, которые помогли бы делу так, как они помогли ему пятнадцать лет назад. «За жалкую сумму в каких-то 8000 франков, — пишет он, — я раб; я старею телом, душой, силами, и мне не дозволено помогать моей стране и исполнять мою миссию». И по причинам, которые мы можем лишь угадывать — возможно, из-за хлопот и публичности, возможно, из-за частичного рассеяния его несчастий, возможно, из-за утраты физического здоровья, — наблюдается ощутимый, хотя и небольшой спад по сравнению с той моральной высотой, на которой он стоял несколько лет назад. Он в меньшей степени апостол, в большей — политик, слишком склонный выступать на переднем плане в качестве человека дела — роль, которая ему совершенно не шла, — не всегда прямой в своих высказываниях и методах, более разумный, по правде говоря, и терпимый, но в то же время соскальзывающий к периодической недосказанности и иносказаниям.

Результатом эпизода с братьями Бандиера стало то, что «Молодая Италия» осталась еще более одинокой, чем прежде. В ее жалком неуправлении обвиняли Мадзини, в целом несправедливо; и жестокая клевета обвиняла его в том, что он подталкивал других к отчаянному делу, пока сам оставался в безопасности. На самом деле он был нетерпелив как никогда, стремясь возглавить борьбу в Италии, «пока не состарился окончательно». Но он, судя по всему, вновь признал, что любые плодотворные действия невозможны. Все его усилия ради Национального фонда принесли жалкие 100 фунтов. И он знал, что теряет влияние на средние классы и должен ждать, пока не сформирует партию среди рабочих в городах. Риминское восстание 1845 года с его скудной программой местных реформ и молчанием по поводу более масштабных проблем доказало, какое влияние умеренное движение в худшей и слабейшей своей форме имело даже в тех частях Италии, от которых он ждал большего. Год спустя умеренные вышли на подавляющий первый план с вступлением Пио Ноно на папский престол. Вот он, папа, как наивно полагали итальянцы, жаждущий благословить либералов и националистов, в то время как Карл Альберт на Севере угрожал обнажить меч для войны. Масса итальянского либерализма ухватилась за их покровительство и была готова заплатить цену. Одни, несомненно, надеялись подтолкнуть короля до тех пор, пока он не станет «нравственным», если не фактическим «владыкой Италии»; другие мечтали о том, что обстоятельства могут сделать Пия президентом Итальянской республики. Но большинство охотно принимало ограничения этой политики, было готово оградить Светскую власть, свести итальянское объединение не более чем к рыхлой федерации, остановиться на административной реформе или в крайнем случае на конституциях для среднего класса.

Мадзини относился к новому повороту событий с большим подозрением; его ревниво задевало то, что националистическое движение перешло в чужие руки, что лавры достались таким людям, как Джоберти, которые поколебались в своей вере, в то время как он один высоко держал знамя; он скептически относился к намерениям Карла Альберта и Папы; он гневался на половинчатые, компромиссные амбиции умеренных, на их отречение от демократии, на их упование на дипломатию и ее притворство и обман. Он знал «кроличью натуру» Карла Альберта; Пио Ноно он оценивал примерно по его реальному весу. «Они хотят, — говорил Папа, — сделать из меня Наполеона, в то время как я всего лишь бедный сельский священник». — «Честный пастырь, но скверный государь», — таков был вердикт Мадзини. Триумф умеренных означал, что Единство будет отложено на неопределенный срок, а федерализм обречет Италию на «вечное бессилие». Но он видел невозможность противостоять новому духу. И он был готов, как и в 1833, и снова в 1844 году, отказаться от своей республиканской агитации, если умеренные со своей стороны оставят федерализм и заявят о поддержке единства. «Если бы я думал, — говорил он, — что Карл Альберт возвысится до редкой амбициозности и объединит Италию ради собственной выгоды, я бы сказал аминь». — «Пусть умеренные, — писал он, — дадут нам, если хотят, Папу, единого короля, диктатора; мы можем пойти на компромисс во всем, кроме федерализма». И в этом ключе он работал на протяжении 1847 года, чтобы собрать парижских эмигрантов вокруг общей программы Единства, к которой могли бы примкнуть как монархисты, так и республиканцы.

Именно в этом духе в сентябре того же года он написал свое знаменитое письмо Папе. Как и в случае с аналогичным письмом Карлу Альберту, впоследствии он стремился отчасти истолковать в ином ключе содержавшуюся в нем веру в патриотизм Папы и его стремление увидеть того лидером итальянского движения. Однако его частные письма того времени, судя по всему, показывают, что это было задним числом придуманное объяснение и что он был искреннее, чем сам себе в этом признавался. В одном из них, написанном, по-видимому, прямо перед письмом к Пию, он говорит в несколько карлейлевском стиле: «Я рассматриваю это как последнюю агонию папской власти. И по своему внутреннему чувству я был бы не против увидеть, как великий институт умирает хотя бы раз благородным образом; передавая завет будущего перед тем, как исчезнуть, а не погружаясь в грязь Крокфорда или Тюильри английской аристократии и французской монархии. Моральная сила, подобно великому человеку, всегда должна умирать именно так: произнося слова умирающего Гете: "больше света"». В другом письме, написанном в том же месяце, он говорит, что написал Папе «в минуту экспансивности и юношеской иллюзии», как написал бы своему собственному другу. Он был взволнован и воодушевлен грандиозной европейской драмой, которая развивалась столь стремительно. У него, вероятно, все еще оставались моменты, когда старая вера в людей прорывалась сквозь его более поздние подозрительность и отчужденность. Он неизменно ждал, что из Рима изойдет новая религия, и на мгновение мечтал, что папа-националист станет ее глашатаем. Однако его призыв был нелеп в своем просчете фактов. «Будь верующим, — говорил он Пию, — и объедини Италию». Он заявлял ему, что он, самый выдающийся человек момента в Европе, обладает обязанностями соразмерного масштаба. Он мог бы привести Италию к ее предначертанному будущему, сотворить из нее одно великое государство, основанное на народе, справедливости и религии, с «управлением, уникальным в Европе, которое положило бы конец абсурдному разводу между духовной и светской властью». Если католицизм был способен к возрождению, он под Богом мог стать орудием; если же ему было суждено уступить место новому вероучению, основанному на тех же христианских принципах, он мог стать вождем, который безопасно проведет Церковь через этот переходный период. Можно представить себе ужас, с которым Пий читал роль, столь бестактно ему предложенную; и мы знаем, что единственным результатом этого письма стало его глубокое испуг.

На самом деле приступы веры Мадзини в Папу или короля были весьма кратковременными. Всего пятью месяцами ранее он писал в открытом письме, что «не верит в то, что от князя, или короля, или папы Италия найдет спасение сейчас или когда-либо». Его разум пребывал в состоянии текучести, колеблясь между его прежним простым, но на тот момент невыполнимым символом веры и неким компромиссом с новым порядком. Было бы неверно обвинять его в откровенной неискренности; однако все его поведение на протяжении этого периода выглядит двуличным, слишком подчиненным негласным намерениям, слишком близким к той «замене Данте Макиавелли», которую он столь безжалостно осуждал в умеренных. Заявляя о готовности работать с монархистами-националистами, воздерживаясь от любой активной республиканской агитации, он поощрял республиканские убеждения, стремясь даже сохранить некое подобие республиканской организации, чтобы, когда «умеренная фарс-комедия будет с шиканьем согнана со сцены», республиканцы вновь оказались в состоянии возглавить националистическое движение и привести его к своей собственной цели. Он хочет широко распространить литературу «Молодой Италии». Он настаивает на том, чтобы его сторонники, номинально вливаясь в ряды умеренных и «выкрикивая Пио Ноно громче остальных», тихо готовились захватить движение в свои руки. В то же время за пределами Италии они должны были с не меньшей яростью критиковать Папу, чтобы в момент неизбежного разочарования в Пие заявить о своей прозорливости. Помимо этой закулисной дипломатии, его колебания в значительной степени были оправданы. У него не было никаких гарантий, что умеренные примут предложенный компромисс или заявят о поддержке Единства. И он опасался, что энтузиазм масс испарится в шумных демонстрациях, что реформа окажется опиумом, усыпляющим националистические импульсы вновь. Ближе к концу 1847 года его главной заботой, подобно тому как у Кавура двенадцать лет спустя по иным причинам, было спровоцировать Австрию на переход в наступление и заставить итальянцев бороться за независимость. Он был уверен, что она вмешается. Иногда он надеялся, что народное давление с тыла заставит Карла Альберта возглавить национальную оборону; в другие моменты он приветствовал мысль о том, что туземные правительства отклонят вызов и «Молодая Италия» останется одна руководить войной.

На сей раз он недооценил силу националистических чувств. Новый год начался с революций в драматической последовательности. Его первый день ознаменовался Табачными бунтами в Милане — увертюрой к назревающему ломбардскому восстанию. Двумя днями позже социальная революция умеренно подняла голову в Ливорно, и старый соратник Мадзини, Гуэррацци, на несколько дней стал хозяином восставшего города. Еще через две недели Сицилия единым мощным усилием сбросила бурбонское иго; а до исхода месяца неаполитанцы заставили короля Фердинанда принять конституцию. В первой половине февраля конституции появились также в Тоскане и Пьемонте; еще через несколько дней во Франции была провозглашена Вторая республика, и облик европейской политики изменился. Пио Ноно, все более страшившийся либерализма, нолеколебимо влекомый потоком, даровал римлянам конституцию; и за исключением австрийских провинций и зависимых герцогств вся Италия завоевала свои свободы. Война с Австрией теперь была лишь вопросом недель, и нация затаив дыхание ждала сигнала из Милана или Турина. Карл Альберт все еще оставался «колеблющимся королем», дрейфующим к войне, жаждущим народных аплодисментов и мести Австрии, но страшащимся давящих с тыла демократических сил, страшащимся республиканской Франции не меньше, чем истинного врага за Тичино.

Пока он медлил, грянул великий подъем. Весть о революции в Венах подала сигнал Северу. Героические миланцы после пяти дней памятной борьбы обратили в бегство крупный гарнизон. Венеция, Бергамо, Брешия, Комо — едва ли не каждый город ломбардских и венецианских земель сражался и завоевал свою свободу. Австрийское могущество рассыпалось за неделю, и за исключением Феррары и крепостей Квадрилатера — самих по себе также почти утраченных — ни единого фута итальянской земли не осталось за Австрией. Со всех концов Италии национальные силы спешили завершить дело. Пьемонт и Тоскана объявили войну. Папа и король Неаполя вынужденно позволили своим войскам двинуться на фронт. Из городов и селений, с равнин и горных долин хлынули добровольцы. Князья и государственные деятели, духовенство и дворянство, студенты и ремесленники — все были вовлечены мощным потоком патриотизма, некоторые легкомысленно или с умыслом предать, но масса — с энтузиазмом крестоносцев, счастливая хотя бы на день отказаться от комфорта, дома и жизни. Казалось, исполнилось видение Мадзини, и Италия, преображенная священным призывом, поднялась в непобедимой мощи.

Мадзини поспешил в Италию по получении радостных вестей. Он уже находился в Париже, куда отправился сразу после Революции и только что основал Национальную ассоциацию для реализации своей политики объединения роялистских и республиканских изгнанников во имя независимости и единства. Он пересек Сен-Готард с некоторой опасностью. «Зрелище, — писал он в Англию, — было возвышенным, богоподобным. Никто не знает, что такое поэзия, кто не оказывался там, на высшей точке маршрута, на плоскогорье, в окружении вершин Альп в вечном молчании, говорящем о боге. На Альпах никакой атеизм невозможен». Он остановился, чтобы сорвать первую попавшуюся на глаза анютины глазки, когда покинул снега, и отправить ее английскому другу. Он прибыл в Милан 7 апреля. Он не мог поехать в Пьемонт или Генуе, поскольку приговор 1833 года все еще висел над ним, к тому же Милан в тот момент был центром всего происходящего. Но сцена Пяти дней не принесла чувства ликования, которого он ожидал. «Что до Италии, — пишет он, — я постарел и, кажется, слишком сильно несу с собой цепи изгнания». Но он «плакал как ребенок» от восторга, когда увидел марширующих сквозь ликующую толпу две тысячи итальянцев, дезертировавших из австрийского полка; и прием, который он встретил, должно быть, вскоре утешил его. Сами таможенники на границе узнавали его по портретам и повторяли ему его собственные фразы. Процессия встретила его у ворот Милана и триумфально доставила в гостиницу. Его положение на самом деле было очень прочным. Он предстал перед соотечественниками как изгнанный и побитый камнями пророк, проповедовавший в пустыне то, что теперь стало общим местом на каждом языке. Его вчерашние убеждения — для других утопии — сегодня были мощными фактами. Италия была свободна или почти свободна. По всей стране демократия казалась близкой к торжеству. Даже республиканцы и унитарии продемонстрировали неожиданную силу. И он, долгие годы проповедовавший и страдавший, в то время как другие отступались или сомневались, пользовался благодарным поклонением своих соотечественников. В это время его слово в Милане было, вероятно, законом.

Оставалось выяснить, обладает ли он талантом к реальной политической жизни, сможет ли отбросить накопившиеся предрассудки, ясно узреть высшую и непреложную цель и поступиться ради нее всем второстепенным. Его заявленная позиция была здравой. Пока длилась война, как он утверждал, должно было — помимо постулата Единства — установиться перемирие в партийной борьбе. Монархия или республика должны были дожидаться решения освобожденной и объединенной нации; тем временем все силы страны следовало отдать войне. Его ранние действия соответствовали этой программе. Он поддерживал Временное правительство и сдерживал наиболее радикальных республиканцев. Вероятно, как он намекал позже, поначалу он был наполовину склонен верить, что Карл Альберт является наиболее подходящим орудием для освобождения Италии. И хотя он вскоре оставил любые надежды на короля, он до конца повторял, что, пока длится война, не должно быть никакой республиканской агитации.

Что касалось самой войны, он делал все от него зависящее единственным доступным ему способом — поощрял добровольцев. Он преувеличивал их военную ценность, точно так же как всегда преувеличивал возможности партизанской борьбы в Италии. Но его совет бросить все доступные силы на коммуникации противника в Венеции был лучшей стратегией и патриотизмом, чем те мелкие дрязги, из-за которых регулярная армия и политики преуменьшали роль добровольцев из страх как бы их влияние не качнулось в сторону республики. В войне, где у итальянцев не было ни единого гениального полководца, умеренные проявили глупость, отвергнув услуги таких людей, как Гарибальди и Фанти, которые двенадцать лет спустя стали первыми генералами Италии. Но сколь искренне Мадзини ни пытался помочь войне, он не был столь же верен своим заявлениям о политическом нейтралитете. Его отказ оставить единство открытым вопросом немедленно лишил их всякой серьезности. Даже его показное отношение к монархии, вне сомнения, отчасти было делом необходимости, а не принципа. Судя по всему, он отправился в Милан, не решив окончательно, какую именно политику проводить; и едва прибыв туда, он написал, что занят организацией республиканцев и что, если Карл Альберт не сумеет одержать быструю и блестящую победу, у него есть надежды на их успех. Однако он вскоре понял, что республиканская агитация означает, если не гражданскую войну, то во всяком случае ожесточенную распрю перед лицом врага — распрю не из-за какого-либо жизненно важного принципа или чести, — которая опозорила бы ее автора. И хотя республиканцы были сильны в Милане, они, пожалуй, составляли меньшинство даже там, а в остальной Ломбардии их была лишь горстка, в то время как Пьемонт и его армия оставались монолитными в своей преданности королю. И потому, по выбору ли или по необходимости, он на словах следовал своему обещанию воздерживаться от республиканской агитации. Но политика нейтралитета давалась ему с трудом, и вскоре он нарушил дух своего обязательства громкими заявлениями о республиканской вере и предложениями, совершенно несовместимыми с молчанием, к которому он обязался.

В известной степени политика Временного правительства оправдывала его смену позиции. В начале войны все приняли положение о том, что до окончания боевых действий должно сохраняться политическое перемирие. Но по мере того как война затягивалась, это положение становилось едва ли возможным. Правительство Ломбардии было безнадежно недееспособным, и все желали его смещения. Консерваторы как в Милане, так и в Турине боялись оставлять лазейку для возможной ломбардской республики после войны. Многие демократы желали аннексии как шага к Единству. Агитация за «слияние» с Пьемонте стала столь сильной, что правительство, не без упрека, капитулировало и приказало провести плебисцит по вопросу о том, должно ли слияние произойти немедленно. Когда состоялось голосование, имело место, несомненно, изобилие запугивания со стороны сторонников слияния; но подавляющее большинство, высказавшееся за них, доказало, что стремление к Североитальянскому королевству преобладало в текущей политике.

Почти непреодолимые силы, толкавшие к слиянию, не мешали Мадзини быть абсолютно точным в клеймении этого шага как вероломства. Сторонники слияния пытались перетянуть его на свою сторону. Король прислал послание: если он использует свое влияние на республиканцев в пользу слияния, ему будет дарована личная встреча с ним и он сможет оказать столь сильное влияние, сколь пожелает, на разработку конституции по демократическим лекалам. Это предложение было великодушным и патриотичным, но Мадзини согласился лишь при условии, что король публично заявит о Единстве и подпишет напыщенное обещание стать «царем-жрецом новой эпохи». Разумеется, на это не последовало никакого ответа, и Мадзини пустился в полемику, которую отчасти оправдывало вероломство противоположной стороны, но которая тем не менее противоречила духу его обещания. Италия, говорил он, никогда не будет объединена, пока над Римом не взметнется флаг республики. Он призывал Францию принять откровенно «республиканскую и революционную» дипломатию. Королевство было «наследственной ложью», а республика — единственным правлением, которое привело бы к власти лучших граждан. Время от времени он метал язвительные фразы в адрес противников, что лишь добавляло горечи фракционной борьбе; ибо нередко, даже когда Мадзини пытался быть терпимым, перо уносило его далеко. Он атаковал туринскую аристократию, забывая, что они и их сыновья находятся на войне, отдавая жизни за дело, которое он любил. Безусловно, у него были поводы для раздражения, а более низкие умеренные были еще более нетерпимы, но тем не менее он играл пагубную и неблагодарную роль.

По сути, он совершил серьезную ошибку, оставаясь в Милане. Его присутствие там мало помогало войне; оно служило, желал он того или нет, постоянным поощрением фракционности, которая в немалой степени отвечала за неудачи армии. Его место было в Риме. В глубине души итальянцы потерпели поражение из-за слабости полководческого искусства и политики Карла Альберта, а также из-за предательства Папы и неаполитанского короля. Мадзини не мог сделать из короля способного полководца; но он мог повлиять на его политику. Карл Альберт, робкий и приверженный условностям, уже позволил принудить себя и был готов к тому, что его принудят снова, подобно тому как это случилось с его сыном несколько лет спустя. Мадзини оценивал короля точно и не без доброжелательности; однако его отношение к нему было лишено всякого такта. Раздраженные нападки на монархию, мелодраматические призывы к «царю-жрецу», предположения о том, что объединенная нация провозгласит республику с Капитолия, могли лишь вызывать тревогу. Но будь народное давление достаточным и хорошо направляемым, Карл Альберт — наполовину со страхом, но наполовину с радостью — нащупал бы путь к короне Италии. Он глубоко верил в национальность; он нежно любил народные аплодисменты. Романья лишь ждала его сигнала, чтобы перейти к нему. Пьемонтские агенты действовали в Тоскане, и трудно поверить, что он не одобрял их миссию. Он долго колебался, прежде чем отвергнуть для своего сына корону, которую Сицилия к ногам его повергла. Отправься Мадзини в Рим, он дал бы мощный импульс тамошним радикалам и унитариям. Это почти наверняка предопределило бы выбор романьйольцев; это неминуемо создало бы во всей Средней Италии такую силу общественного мнения, которая преодолела бы партикуляристские партии и колебания самого короля и подчинила бы все Папские области и Тоскану его сюзеренитету. Более того, хотя контрреволюция восторжествовала в Неаполе, националистические элементы были сильны по всему Югу; и если бы Мадзини организовал их из Рима, а Гарибальди двинулся на Юг во имя Единства и Карла Альберта, дело 1860 года могло бы свершиться на двенадцать лет раньше. Даже если бы более грандиозный замысел потерпел неудачу, Мадзини мог заставить Папу выбирать между националистической политикой и лишением светского трона; он направил бы всю энергию римского правительства на войну и предоставил бы Карлу Альберту еще десять или двадцать тысяч человек — достаточно, чтобы склонить чашу весов к победе.

Глава VII Римская республика 1848–1849 Возраст 43–44

Крах войны — Народная война — Во Флоренции — Миссия Рима — Римская республика — Триумвират — Отношение к Церкви — Французское нападение.

Сделай он это, он мог бы предотвратить катастрофу, которая потушила надежды нации в стремительном бедствии. В одном генеральном сражении за другим итальянцы одерживали победы. Но мужество не могло исправить плохое полководчество и нарастающее отставание в численности, и Мадзини предсказал катастрофу с пугающей точностью. В конце июля наступил крах, и армия, продолжая упорно сражаться, но изголодавшаяся и перехитренная, отступила к Милану. Уже несколько недель Мадзини настаивал на назначении небольшого комитета обороны; и когда надвинулась беда, ему разрешили назвать своих людей. Он выбрал Фанти и еще двоих, которые сделали все возможное за короткое время для организации обороны города. Миланцы вновь прониклись духом Пяти дней; но поворот волны победы был уже запоздалым. Армия доблестно сражалась за городскими стенами, но была отброшена внутрь ворот. Несчастный король с радостью продолжал бы сражаться, но знал, что надежды на победу нет, и после долгих колебаний сдал город. Народ, обезумевший от дезертирства, напал на дворец, где он остановился, и его жизнь удалось спасти с большим трудом. Мрачно он и его армия отступили, за ними последовали тысячи горожан, нетерпимых к австрийскому правлению.

Мадзини покинул Милан, как только подошла армия, закинув за плечо винтовку, которую миссис Ашурст подарила ему при отъезде из Англии. Он убедил себя, что народное восстание могло спасти город, но армия — нет. Он отправился на соединение с Гарибальди, командовавшем добровольцами в Бергамо, и встретил их отряд в Монце. На их знамени красовался девиз «Бог и Народ», и добровольцы выбрали Мадзини знаменосцем. Малочисленный отряд Гарибальди в три тысячи человек совершил труднейшее отступление в ужасную погоду, постоянно преследуемый австрийской кавалерией. Хрупкий и изнуренный Мадзини вызывал всеобщее восхищение своей выносливостью и бесстрашием. Он, несомненно, был рад простой задаче, требующей лишь физического мужества, после запутанной политики последних четырех месяцев.

Добровольцы распустились, перейдя границу, ибо национальное дело казалось безнадежным. Армия отступила в Пьемонт, а король подписал перемирие. Римские и тосканские силы практически перестали существовать; Неаполь был во власти короля Фердинанда. Австрийцы восторжествовали быстро и окончательно. Они, правда, не осмеливались пересечь Тичино из опасения французского вмешательства, они еще не были достаточно сильны для наступления в Среднюю Италию, а Венеция бросала им вызов из своих лагун; однако Ломбардия и венецианский материк казались безвозвратно потерянными. Мадзини отказывался признавать поражение. Но свои надежды он основывал скорее на партийных иллюзиях, чем на трезвых возможностях. Королевская война закончилась; должна была начаться народная война. Итальянцы, преданные своими монархами, поднимутся собственной силой и сокрушат австрийцев числом и энтузиазмом. В Лугано он лихорадочно работал над созданием национальной организации с этой целью и подготовкой народного восстания в Ломбардии. Он снова колебался, поднимать ли республиканский флаг. Провидение, как он полагал, недавними бедствиями указало итальянцам на республику. Но, по крайней мере после фиаско безумного восстания под Комо, он осознал безнадежность неподдерживаемого восстания в австрийских провинциях. Он видел, как более трезвые головы видели с самого начала, что пьемонтская армия была незаменима; и, призывая римлян провозгласить там республику, он был готов отложить политический вопрос в других местах и работать со всеми, кто откажется решать его до Учредительного собрания после войны и бросит свои силы в новый бой. Он наконец осознал, что его лучшее поле деятельности — Средняя Италия. Различные мотивы влекли его туда. Он мог использовать свое влияние во Флоренции и Риме для подталкивания военных приготовлений; он мог, пожалуй, обеспечить соучастие двух государств, что стало бы шагом к единству; он мог при благоприятных обстоятельствах помочь водрузить республиканский флаг. Как в Тоскане, так и в Риме демократия торжествовала. Папа бежал в крепость Фердинанда в Гаэту, и римляне, обнаружив отвергнутыми любые попытки компромисса и оставшись без стабильного правительства, неудержимо двигались к республике. Во Флоренции великий герцог находился во власти демократов, не имея перед собой иного выбора, кроме бегства или безоговорочной капитуляции. Мадзини покинул Лугано и, отплыв из Марселя, прибыл в Ливорно 8 февраля, как раз когда пришли вести о бегстве великого герцога из Флоренции. Он воспользовался своим влиянием, чтобы предотвратить любые нападения на сторонников герцога и отговорить ливорнцев от сецессии. Неделю спустя он был во Флоренции. Здесь он повидал Джудитту Сидоли, в доме которой встретился с Джино Каппони, а также нанес визит Джусти. Но у него оставалось мало времени для общения с друзьями. Гуэррацци теперь фактически стал диктатором Тосканы. Более практичный в мелочах, чем Мадзини, но лишенный его вдохновляющей уверенности или простой верности идее, он пытался лавировать средним курсом и держаться подальше от республики. У них с Мадзини произошла резкая перепалка, и Мадзини при поддержке грандиозного республиканского митинга у Лоджии Орканьи вынудил его номинально и неискренне принять свою программу. После бесплодных усилий по содействию объединению с Римским государством и принуждению медлительных тосканцев к военным приготовлениям Мадзини выехал в Рим.

С самого бегства Папы в ноябре он призывал тамошних друзей агитировать за республику. Путь, настаивал он, был ясен. Папа фактически отрекся от престола, и без единого удара республика оказалась в их руках — республика, которая могла вырасти в республиканскую Италию. «В ваших руках, — писал он, — судьбы Италии, а судьбы Италии — это судьбы мира». Это была одна из главных идей его жизни, вынашиваемая годами размышлений с первых дней «Молодой Италии». Эта мысль была фантастической; ученический плод воображения, подпитанный его ранними классическими штудиями, более поздним чтением средневековой истории, а паче всего верой Данте в Рим как предначертанный престол Империи; странный исторический пережиток, рожденный тем, что Чезаре Бальбо назвал «назойливым воспоминанием о былом величии Рима», переводивший на современные рельсы теории Священной Римской империи. Многие итальянцы в те дни разделяли эту веру — веру, которая подпитывала их неистребимую решимость сделать Рим столицей Италии. Мадзини и Джоберти шли дальше и ждали от Рима какого-то нового слова правды для всего человечества. Но в то время как предназначенным орудием Джоберти был реформированный Папский престол, Мадзини следил за безпапским, республиканским, итальянским Римом, чтобы тот принес рассвет той «религиозной трансформации», христианской по духу и происхождению, но с иным догматом, которая вновь объединит человечество в живой, вселенской вере. Сколь бы неопределенной ни была его концепция, мысль об всеохватывающем единстве, «слове всеобщего братства» — неизменном признаке любой великой религии — пронизывает все это. Подобно тому как Имперский Рим объединил Европу силой оружия и величием закона, подобно тому как Папский Рим объединил ее мыслью и духовным авторитетом, «Рим Народа» вновь объединит ее в неком новом евангелии социального долга и прогресса, гармонизирует светское и духовное, римский закон справедливости и христианский закон жертвенности. Когда национальность преобразит Европу, тогда вечный Рим, единственный из городов обреченный подниматься все более мощным после каждого падения, будет приветствоваться как его моральный центр, место заседаний совета наций, чтобы наставлять их в их общих обязанностях перед человечеством. Кто скажет, что это последнее, более скромное видение не воплотится когда-нибудь и в каком-то смысле?

Отчасти вследствие побуждений Мадзини, в еще большей степени в силу обстоятельств, республика была провозглашена в Риме на следующий день после его высадки в Ливорно. Собрание — довольно уравновешенный орган, избранный на основе всеобщего избирательного права для мужчин и черпавший членов из крупных землевладельцев и верхних слоев среднего класса — проголосовало за нее подавляющим большинством; а республиканские Триумвиры изъяснялись в истинно мадзинианских фразах и предваряли свои акты рубрикой «Бог и Народ». На четвертый день существования республики Собрание единогласно избрало Мадзини гражданином Рима и пригласило его прибыть. Он тронулся в путь, как только смог покинуть Тоскану, и прибыл вечером 5 марта, проскользнув в город незамеченным, «благоговейно и подобно верующему», чувствуя, как при проходе под Порта-дель-Пополо «всплеск новой жизни» на мгновение смыл сомнения и разочарования. Его первой мыслью была организация предстоящей войны. Пьемонт, не примирившийся с поражением и уязвленный австрийскими зверствами в Ломбардии, собирался денонсировать перемирие; зрели грозные приготовления к восстанию в ломбардских городах; Венеция держалась стойко и угрожала из своих лагун. Республиканский Рим не должен был отставать. Мадзини заставил его опередить запоздалый призыв из Пьемонта, предложив десять тысяч человек, и они уже двинулись на Север, когда пришла весть о Новаре.

Пьемонт был сокрушен одним ошеломляющим ударом, и надежда на освобождение Ломбардии угасла. Сиюминутной задачей было спасти Среднюю Италию, и перед лицом неминуемой опасности римляне обратились к человеку, который заслужил их почтение и возвысил их до части собственного морального величия. Мадзини был избран Триумвиром и с тех пор стал едва ли не диктактором. В глубине души он, вероятно, питаил мало надежд на спасение Республики и не скрывал своих опасений от иностранцев вроде Клафа и Маргарет Фуллер. Но дело еще не было безнадежным. Он знал, что может пренебрежительно игнорировать неаполитанцев, маячивших на южной границе; и в то время он не мог предвидеть, сколь подлую роль вскоре сыграет Франция. Австрийцы были единственным серьезным врагом на горизонте; и пока Венгрия оставалась непокоренной, при шансе, что Пьемонт соберется с силами для третьей попытки, отчаянная оборона все еще могла сдерживать их на расстоянии. Он намеревался утроить римские силы и, сосредоточив их в Терни, обрушиться на длинную линию австрийских коммуникаций по мере их продвижения вдоль восточного побережья.

Между тем, среди забот войны, он принялся выстраивать правительство, достойное его идеала. «Здесь, в Риме, — говорил он препирающимся политикам в Собрании, — мы не имеем права быть моральными посредственностями». Он надеялся вдохнуть в правительство и народ единую великую цель, которая не оставила бы места для духа партийности или подозрительности. Он не желал никакой исключительности, нетерпимости, классовой борьбы или посягательств на собственность и личность. «Твердость в принципах, терпимость к индивидуумам» — таковым был девиз его правления, и этому принципу во все последовавшие смутные времена он оставался благородно верен. В пору, когда национальная опасность могла бы извинить суровые меры предосторожности, печать почти не подвергалась вмешательству; было мало арестов, еще меньше наказаний за политические проступки; заговорщиков, едва ли за исключением кого-либо, оставляли в покое с презрительной терпимостью или просто предупреждали не давать народу знать об их интригах. Именно эта мягкость к людям, замышлявшим крушение Республики, привела к тем редким эксцессам, которые омрачили ее имя. Госаппарат и полиция, изобиловавшие врагами и теплохладными друзьями, лишились энергии для подавления бесчинствующих элементов; и кое-где фанатик или преступник пользовались ропотом на мадзинивскую снисходительность, чтобы убить сторонника Папы. Но за исключением нескольких провинциальных городов, где политические убийства стали эндемичными, и нескольких изолированных инцидентов в Риме, существовала абсолютная безопасность как для друга, так и для врага. Мягкая власть Мадзини разительно контрастирует с папским террором, терзавшим несчастную землю до и после.

Отношение Триумвира к Католической церкви представляет собой странный комментарий к мифу, записывающему его в антиклерикальные фанатики. Человек, веривший, что католицизм — изжившая себя сила, чья душа всем существом жаждала новой религии, способной изойти из Рима, был при этом сугубо осторожен в том, чтобы не поколебать единственное религиозное верования народа. Поступить иначе было бы легко. Царило свирепое ожесточение из-за упрямства Папы, из-за свирепого фанатизма людей, готовых допустить бомбардировку Рима, лишь бы не поступиться ни йотой своей светской власти. Церкви стояли наполовину пустыми, и, не будь правительственных предосторожностей, немало других священников пали бы жертвами народного гнева. Но Мадзини сделал одной из своих первейших забот защиту духовенства в его духовном служении. Его глубокий религиозный инстинкт, старые воспоминания и дружба, уважение к людям, которые по-своему являлись свидетелями духовного начала, заставляли его всегда проявлять к ним терпимость. «В Италии, — говорил он однажды, — священник бессилен причинить вред, но силен творить добро»; и как прежде, так и после он обращался к ним с пламенными призывами принять участие в национальном труде. Он пытался привлечь их на свою сторону и теперь. Вовсе не из недоброжелательства к Церкви предпринимались им шаги по исправлению церковного бесчинства. Проведенные им реформы неизбежно вели к укреплению церкви, сделавшейся ненавистной из-за клерикального владычества; и многие священники и монахи бросали вызов угрожающим кардиналам в Гаэте и с радостью примыкали к республике. Национализация церковных земель, перенятая Мадзини у предшественников, была нацелена на улучшение жалования беднейшего духовенства. Богослужения и процессии продолжались беспрепятственно, и единственным его актом строгости в отношении священников стал штраф каноникам собора Святого Петра за отказ совершать привычные пасхальные службы. «Долг правительства, — заявляли Триумвиры, — сохранять религию незапятнанной». — «Не бойтесь, — писал он монахине, опасавшейся закрытия своего монастыря; — молите Бога за нашу страну и за людей доброй воли». Как-то раз из страха перед неминуемым нападением на город толпа притащила из церквей несколько исповедален для сооружения баррикад. Мадзини напомнил им, что из тех самых исповедален исходили по меньшей мере слова утешения для их матерей. Пожалуй, самым убедительным доказательством его влияния на сердца народа стало то, что исповедальни вернули на место. С самим Папой он всегда был готов идти на компромисс. Правда, он провозглашал его изгнание и падение его власти условием новой веры, по которой тосковал. Но то ли потому, что политик видел: идеалист должен подождать, то ли из глубокого уважения к институту, вокруг которого витает столько христианской истории, то ли из желания устранить последний предлог для вмешательства иностранных католиков, его позиция доходила до крайности примиренчества. С самого своего зарождения Республика, декретируя падение Светской власти, пообещала все необходимые гарантии для духовного авторитета Папы; и Мадзини, предвосхищая Кавура, попытался убедить Собрание четко определить эти гарантии и предложить рассмотреть любые предложения по ним, какие католические Державы сочли бы нужным выдвинуть. Мы должны отличать, говорил он, Папу от Князя и отстаивать наши права, не совершая насилия над религиозной верой.

Столь благородным и столь кротким было правление Триумвира, и прекрасно народ откликнулся на него. Поначалу энтузиазма по поводу Республики было мало. Римляне приняли ее спокойно как единственную альтернативу невыносимому правлению священников. Но Мадзини заразил их своей великой верой. Он не апеллировал к никаким эгоистичным интересам. Он обещал социальное законодательство, но оно отошло на второй план за национальный вопрос; за исключением земельного проекта по созданию крестьянского землевладения на церковных землях, времени на планирование чего-то масштабного для их материального благополучия не оставалось. То было чисто духовное восхождение, заставлявшее народность, деморализованную дурным управлением и благотворительностью, подняться до известной высоты его собственного морального величия и осмелиться переносить страдания и умирать. Во всяком случае, нашлись те, для кого Рим, освященный великим идеалом и благородным правлением, стал подобен граду Божиему. Лидер поистине заслужил их любовь. Иносказания последних месяцев исчезли, и в ясной позиции главенства, свободный от необходимости компромисса с чуждыми силами, он предстал во всем величии своей прозрачной души. Оно сияло на его лице; истощенный и изможденный, он казался Маргарет Фуллер «более божественным, чем когда-либо». Его личная жизнь, о которой сохранилось доскорбного мало записей, отличалась демократической простотой. Разместившись в Квиринале, он отыскал комнату «достаточно маленькую, чтобы чувствовать себя как дома». Здесь он сидел без охраны и безмятежно, «печально ἀδορύφορος для τύραννος», писал Клаф (ибо это была страна, где политическая жизнь и политические убийства являлись традицией с обеих сторон), столь же доступный рабочим и женщинам, как и собственным чиновникам, с той же улыбкой и крепким рукопожатием для каждого; обедавший за два франка в дешевом ресторане, впоследствии во время осады питавшийся хлебом и изюмом, чьей единственной роскошью были цветы, присылаемые неведомой рукой ежедневно, и единственной отрадой — пение под гитару в одиночестве по ночам. Скромное жалование Триумвира в 32 фунта в месяц он целиком тратил на других. Как администратор, он был слишком мягок, чтобы проявлять достаточную оперативность и суровость. Он даже отказался подписать смертный приговор солдату, осужденному военно-полевым судом. Но он искупал это непоколебимой энергией и быстрым, плодотворным интеллектом, помогавшим в каждой военной детали обороны и делавшим его дипломатические записки, как, по слухам, выражался Пальмерстон, «моделями аргументации и рассуждения». Сквозь все переплетенные заботы управления он пронес свое спокойствие и безмятежность — право государственного деятеля возносить свой народ к новым видениям и новым силам.