«Континентальный ежемесячник, т. 2, № 2, август 1862»

ЖУРНАЛ

THE CONTINENTAL MONTHLY:

ПОСВЯЩЕННЫЙ

Литература и национальная политика.

ТОМ II. — АВГУСТ, 1862 г. — № II.

CONTENTS

AMONG THE PINES.—CONCLUDED SOUTHERN RIGHTS. MACCARONI AND CANVAS. CHAPTER IV. ON THE PINCIO. ROME BY NIGHT. THE MYSTERIOUS IN ART. A BATH HUNT. A BATH HUNT. GLANCES FROM THE SENATE-GALLERY. CHAPTER II. THE LAST DITCH. PATIENCE. REWARDING THE ARMY. JOHN McDONOGH THE MILLIONAIRE. HELTER-SKELTER PAPERS. SKETCHES OF THE ORIENT. WITCHES, ELVES, AND GOBLINS. A TRUE ROMANCE. HUGUENOTS OF NEW-YORK CITY. THE BANE OF OUR COUNTRY. THE MOLLY O'MOLLY PAPERS. CHAPTER VII. WOUNDED ASTOR AND THE CAPITALISTS OF NEW-YORK. THUNDER ALL ROUND! WAS HE SUCCESSFUL? CHAPTER V. CHAPTER VI. A MERCHANT'S STORY. CHAPTER I. CORN IS KING. LITERARY NOTICES. EDITOR'S TABLE

СРЕДИ СОСЕН.

[ОКОНЧАНИЕ.]

— Боже мой! Утопила себя и ребенка! — с глубоким чувством воскликнул полковник.

— Пойдемте, дружище, навестим их немедленно, — сказал я, положив руку ему на плечо и мягко увлекая его за собой.

К большой фуре для перевозки скипидара живо запрягли пару мулов, а кони, на которых мы ездили накануне, уже стояли у крыльца. Когда полковник, пробывший несколько минут за закрытыми дверями с мадам П—, вышел из дома, мы вскочили в седла и поскакали вслед за белым бедняком.

Ферма местного жителя располагалась на ручье, который орошал плантацию моего друга, примерно в десяти милях отсюда. Свернув на проселочную дорогу, ведшую к ней через лес, мы быстро поскакали вперед, опережая фуру.

— Симпатичная девица была, верно? — заметил через некоторое время производитель скипидара.

— Да, очень, — рассеянно ответил полковник. — Очень симпатичная.

— Наложила на себя руки из-за того, что ее мужика пристрелил тот ваш смазливый надсмотрщик?

— Полагаю, не только из-за этого, — ответил мой хозяин. — Боюсь, главная причина была в том, что ее перевели на полевые работы и притеснял приставник.

— Вот к чему приводит, когда сам за всем не углядишь, полковник. Я за своими ниггерами приглядываю лично, и они чертовски больше дорожат этим миром, чем царством небесным. Ни за какие деньги не заставишь их покончить с собой.

— Ну, — тихо ответил полковник, — я углядывал за ней. Я сам поставил ее на тяжелую полевую работу.

— Черт побери! — крикнул местный житель, осадив лошадь в мертвую точку и взволнованно заговорив. — Не верю, на вас это совсем не похоже; вы чертов скажитесь-ка — сказывается воспитание, но душа у вас с церковь размером, и вы никоим образом не могли отправить эту тощую, слабую девчонку в лес!

Мы с полновником инстинктивно остановили коней, как только белый бедняк осадил своего.

— Это правда, Барнс, — тихо сказал мой хозяин. — Я действительно это сделал!

— Да простит вас Всемогущий Бог, полковник, — промолвил местный житель, пуская лошадь вперед, — я бы за всех ваших ниггеров так не поступил, черт побери.

Полковник ничего не ответил, и остаток пути мы проехали молча.

Дом белого бедняка — низкое, некрашеное деревянное здание — стоял возле небольшого ручья посреди расчищенного участка земли акров в десять. Этот участок был обнесен изгородью из столбов и жердей, а в его передней части располагался огород, где росло достаточно овощей, чтобы прокормить семью из двадцати человек. Позади и по бокам жилища находилось около семи акров, засеянных главным образом кукурузой и картофелем. В одном углу участка стояли три аккуратных на вид негритянских домика, а вплотную к ним я заметил низкий навес, возле которого было сложено по-новоанглийски большое количество стеблей высокой белой кукурузы, обычной для тех мест. Возле стеблей паслись три лоснящиеся, ухоженные дойные коровы и коза.

Примерно в четырехстах ярдах от дома фермера, на берегу ручья, который в том месте был довольно широким и глубоким, стоял скипидарный завод, а вокруг него валялось множество бочек с канифолью и скипидаром, как полных, так и пустых. Неподалеку выше по течению, на достаточном для безопасности в случае пожара расстоянии от «куба», находился длинный низкий деревянный сарай, покрытый грубыми нестрогаными досками, поставленными вертикально и без нащельников. Это был «спиртовой склад», использовавшийся для хранения скипидара после разливов по бочкам в ожидании отправки на рынок. В ручье, занимая почти половину русла перед спиртовым сараем, стоял плот из соснового леса, на который было погружено около двухсот бочек канифоли. На таких примитивных плавсредствах производитель скипидара отправлял свою продукцию в Конвейборо. Там лесной плот продавался моему знакомому попутчику, капитану Б—, а его груз отправлялся на судне в Нью-Йорк.

Двое «первоклассных» негров в обычной одежде «обслуживали куб», а негритянка, такая же дюжая и сильная, как мужчины, облаченная в короткое свободное платье из линсея, из-под которого выглядывали грубые гетры, регулировала положение длинного деревянного желоба, отводившего жидкую канифоль из «куба» в глубокую выемку в земле неподалеку. В яме находилось количество канифоли, достаточное для наполнения тысячи бочек.

— Эй, Билл, — бросил Барнс одному из негров, когда мы подъехали к заводу, — поставь этих скотинок в стойло, дай им овса, а когда немного остынут — напои.

— Слушаюсь, хозяин, — откликнулся негр, резво подбегая и беря лошадей под уздцы. — И почистить их, хозяин?

— Да, почисти как следует, — ответил белый бедняк, а затем, повернувшись ко мне при спешивании, добавил: — Незнакомец, вот это я понимаю — ниггеры для вас; все мои точь-в-точь как он, шустрые и резвые, как котята.

— Похоже, он берется за работу с охотой, — заметил я.

— С охотой! Черт побери, да они все так! Я им милее собственных ребятишек, а все потому, что я обращусь с ними как с людьми; — и он искоса взглянул на полковника, который как раз в этот момент молча удалялся по направлению к ручью, словно в поисках утонувших «вещей».

— Не туда, полковник, — крикнул местный житель, — они в сарае, — и он направился вперед, показывая дорогу к «спиртовому складу».

— Не сейчас, Барнс, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Оставь его ненадолго. Ему тяжело, и лучше нам его не тревожить.

Местный житель жестом предложил мне сесть на бочку с канифолью и ответил:

— Что ж, похоже на то, и поделом. Черт побери, как же скверно обращаться с ниггерами как со скотом, а он именно так и делает.

— Не думаю, что он намеренно дурно с ними обращается; он человек добросердечный.

— Ну, он вроде как да; но всюду полагается на своего проклятого надсмотрщика. Я бы ему и свиней доверять не стал.

— Свиней! — воскликнул я, смеясь. — Полагаю, в этих краях свиней не кормят. Я думал, вы «пусть себе бегают».

— А вот и нет! И у меня самые отборные поросята во всей округе.

— Мне говорили, что они неплохо питаются в лесу.

— Ну, может, кое-как и перебиваются там; но моя старуха любит, чтобы они были при доме. Они вроде как прибирают участок, доедают все объедки да дают молодым ниггерятам какую-никакую работу.

— Мне кажется, — возобновил я прерванную нить беседы, — что на большой плантации без надсмотрщиков не обойтись.

— Ну, да, и потому не должно быть никаких больших плантаций; Всемогущий Бог не создавал людей для того, чтобы их сгоняли в стада по лесам. Ни у кого не должно быть больше двадцати душ — за большим количеством сам не углядишь, а противоестественно ставить над ними того, у кого нет к ним никакого интереса и сочувствия, и кто будет гонять их как скотов. Я в жизни ни разу ни одного из них не ударил, а мои десятеро сделают больше, чем любые пятнадцать полковничьих.

— Я думал, время от времени они нуждаются в наказании. Как же вы управляетесь с ними без порки?

— Управляюсь! Да по Писанию — поступаю с ними так, как хотел бы, чтобы поступали со мной, будь я ниггером. Кажный из них знает, что я расстанусь с последней рубахой и стану питаться картошкой да коровьим кормом, прежде чем продам их; а еще я даю им субботу под собственные нужды, но это у меня хитрость такая (хотя бедные простодушные души этого не понимают), потому как вы же знаете, в этот день они работают на себя и выращивают почти весь свой собственный корм, за исключением говядины и виски, да к тому же это заставляет их чувствовать себя людьми, больше похожими на свободных — всю остальную неделю они из-за этого работают только лучше.

— Выходит, вы считаете, что на свободе чернокожие работали бы лучше?

— Разумеется, считаю — быть рабом противно человеческой природе. Тот паршивый пастор, которого вы слушали в церкви в воскресенье, выставляет рабство божественным установлением, но моя жена — женщина Библии, и она говорит, что это не так; и чтоб мне провалиться, если она не права.

— Ваша жена родом из Южной Каролины?

— Нет, мы с ней из Старого Севера — из старого Картерета, что возле Ньюберна, — и у нас нет природной тяги к этим оголтелым.

— Вы здесь давно?

— Ну, почитай, около шести лет. Прибыл сюда, имея за душой ровно тысячу, бухнул ее в полтораста акров, уплатил сполна, а потом нанял десяток толковых севрокаролинских ниггеров с правом выкупа, если им тут понравится. Ну, ниггеры меня знали и взялись за дело с огоньком; так что каждый год у меня получалось выкупать по двое из них, и теперь у меня десяток взрослых и их малышня, куб и весь инвентарь полностью выкуплены, и если бы не это проклятое дело с сецессией, я бы имел прекрасные шансы преуспеть.

— Я убежден, что сецессия погубит скипидарный бизнес; вы окажетесь заперты здесь, не в силах сбыть свою продукцию, и она пропадет зря.

— Мое мнение таково же; но, полагаю, я сумею управиться и без скипидара. Мы потолковали об этом с моими ниггерами, и если эти события зайдут дальше, мы рассчитываем больше не подсекать деревья, а расчистить землю и заняться выращиванием сельхозкультур.

— Что! Вы обсуждаете политику со своими неграми?

— Ни единой политики; но чтоб мне провалиться, если эти создания как-то не умудряются вникать. Они знают о происходящем примерно столько же, сколько и я; но посадка культур — это не политика, это дело, и они заинтересованы в нем сильнее меня, потому что у них шестнадцать ртов накормить против моих четырех.

— Я рад, дружище, что вы обращаетесь с ними как с людьми; однако я полагал, что они недостаточно образованны для того, чтобы иметь осмысленное мнение на такие темы.

— Образованны! Ну, я полагаю, что так; все мои умеют читать, а кое-кто и писать тоже. Видите вон того маленького ниггеренка? — указал он на черномазого малолетку лет шести, стоявшего перед топкой куба. — Этот чертенок умеет читать и декламировать прямо как пастор. Он где-то раздобыл книжку стихов моей дочки и выучил с дюжину. Я заставляю его заходить в дом по вечерам время от времени и выдавать речи, и вашей душе было бы отрадно послушать, как он в одной рубашонке, со старой простыней, обмотанной вокруг него тогой (я говорил ему, что актеры в Чарлстоне делают именно так), извергает: «Имя мне Норваль; на холмах ворчливых отец мой свиней моих пасет!» Этот малец сроду не видел овец, а жена сказала ему, что стадо — это отара, и ему кажется, что слово «свинья» звучит лучше, чем «отара», так что вопреки книге он вставляет «свиней», а свиньи, как вы знаете, должны хрюкать, так что он и помещает их на ворчливые холмы; — и тут добросердечный местный житель разразился раскатистым смехом, к которому я, помимо своей воли, оказался вынужден присоединиться.

Когда веселье немного утихло, производитель скипидара окликнул малыша:

— Иди сюда, Джим.

Юный невольник живо подбежал к нему, протиснулся между ног, непринужденно умостил свои черные ручонки на коленях хозяина и с доверчивой надеждой заглянул ему в лицо:

— Чего изволите, хозяин?

— Как твое имя?

— Денди Джим, хозяин.

— Это еще не все; а дальше?

— Денди Джим из старой Каролины.

— Кто тебя создал?

— Добрый Бог, хозяин.

— Нет, не создал; Бог маленьких ниггеров не создает. Он создает только белых людей, — смеясь, произнес хозяин.

— Создает, хозяин; хозяйка говорит, создает; говорит, он создал этого ниггера точь-в-точь так же, как маленькую Тотти.

— Ну, создал, Джим. Чтоб мне провалиться, если Он не создал, потому что никто другой не смог бы тебя сделать! — ответил мужчина, с нескрываемой нежностью поглаживая шершавую головку.

— А теперь, Джим, расскажи господину символ веры.

Тогда малыш повторил Символ веры и Десять заповедей.

— Это всё, что ты знаешь?

— Нет, хозяин, я знаю уйму всего кроме этого.

— Ну, скажи что-нибудь еще; какие-нибудь из тех стихотворений, что позванивают.

Тогда малыш с абсолютной точностью, с соответствующими жестами и расстановкой акцентов, хотя и на подлинном чернокожем диалекте — который, кажется, присущ чистокровным южным чернокожим от рождения, — прочитал стихотворение миссис Хеманис:

«Мальчик стоял на палубе пылающей...»

— Миссис Хеманис, облаченная в траур! — воскликнул я, от души рассмеявшись. — Что бы почувствовала добрая леди, если бы могла взглянуть сверху и услышать, как маленький негритенок разделывает ее поэзию в таком стиле?

— Черт побери, верю, что это заставило бы ее полюбить маленького ниггера так же, как люблю его я, — ответил белый бедняк, усаживая его на колено с такой же нежностью, с какой взял бы собственного ребенка.

— Скажи мне, дружок, — обратился я к нему, — кто научил тебя всему этому?

— Я сам выучил, сэр, — последовал незамедлительный ответ.

— Сам выучил! Но кто научил тебя читать?

— Я сам выучился, сэр!

— Ты не мог выучиться этому сам; разве тебя не учил «хозяин»?

— Нет, сэр.

— О! Значит, «хозяйка»?

— Нет, сэр.

— Нет, сэр! — повторил я, после чего, заподозрив истинное положение дел, строго посмотрел ему в глаза и произнес: — Дружок, лгать нехорошо, ты должен всегда говорить правду; а теперь скажи мне честно, разве не «хозяйка» научила тебя всему этому?

— Нет, сэр, я сам выучился.

— Вам его не расколоть, незнакомец; хоть жарьте его на медленном огне, ничего из него не выжмете, кроме этого, — сказал белый бедняк, подавшись вперед и разразившись бурного смеха раскатами. — Это против закона, и чтоб мне провалиться, если это я его выучил. Думается мне, он и впрямь сам выучился!

— Мне необходимо познакомиться с вашей женой, мой друг. Она хорошая женщина.

— Хорошая! Можете ставить на это любые деньги; она из того теста, из которого Господь ангелов делает.

У меня не было в этом сомнений, и я уже собирался сказать об этом, как вдруг подъехала скипидарная фура полковника, и я вспомнил, что оставил его одного на слишком долгое время.

Правил кучер, а Джим сидел на фуре рядом с ним.

— Господин К—, — произнес последний, слезая и подходя ко мне, — где они?

— В спиртовом сарае.

Он уже повернулся, чтобы идти туда, но я окликнул его: — Джим, тебе нельзя видеться с хозяином сейчас; пока лучше тебе не попадаться ему на глаза.

— Нет, хозяин; госпожа говорит, полковник принимает это очень близко к сердцу и что я должен сказать ему, будто сожалею о том, что натворил.

— Ну, подожди немного. Позволь мне войти первому.

В сопровождении белого бедняка я вошел в скипидарный сарай. Вдоль каждой из его стен тянулся ряд бочек со спиртом, а в центре помещения громоздились два яруса. На них было уложено несколько свободных досок, и на этих досках покоились тела метиски и ее ребенка. Полковник сидел на бочке неподалеку, опустив голову на руки и устремив взгляд в землю. Он словно не замечал нашего прихода, и, пройдя мимо него безмолвно, я шагнул к телам умерших.

Платье женщины — обычное платье из линсея, которое носят представительницы ее круга, — было все еще влажным, а ее короткие курчавые каштановые волосы спутанными пнями падали вокруг головы. Одна рука безвольно свисала вдоль тела; другая была крепко обвита вокруг ребенка, который лежал на ее груди так, будто спал. Одна из его маленьких ручек цеплялась за грудь матери, а вокруг детских губ блуждала улыбка. Но как описать бледную, дивную красоту лица утонувшей девушки, лежавшей там с закрытыми глазами и полуоткрытыми, словно в молитве, губами? Лишь однажды довелось мне увидеть на человеческих чертах то странное сияние, что излучало ее лицо, то смешанное выражение надежды, мира и смирения, застывшее на нем, — в те далекие времена, когда, стоя у изголовья, я наблюдал за уходом из жизни той, что ныне стала ангелом на небесах!

— Пойдемте, дорогой друг, пойдемте, — сказал я, поворачиваясь и бережно беря полковника за руку. — Здесь негры, они позаботятся об усопших.

— Нет, нет! — ответил он, поднимаясь и оглядываясь вокруг так, словно его вывели из тяжелого сна. — Это должен сделать я! — Затем, после секундной паузы, он добавил: — Поможете мне погрузить их в фургон?

— Да, непременно помогу.

Он сделал шаг к телу погибшей девушки, затем снова опустился на бочку, закрыл лицо руками и воскликнул: — Боже мой! Это ужасно! Вы когда-нибудь видели такое выражение лица? Оно будет преследовать меня вечно!

— Полноте, дружище, возьмите себя в руки — это слабость; вы утомлены долгим переходом и потрясениями последних дней. Идите домой, я сам за всем присмотрю.

— Нет, нет! Я должен это сделать. Я снова буду мужчиной; — и он поднялся и твердой походкой направился к телам. — Есть здесь кто-нибудь в помощь? — спросил он.

Джим стоял в проеме двери, и я знаком подозвал его подойти. Крупные слезы текли градом по его лицу, когда он робко шагнул к хозяину и произнес: — Я сделаю это, хозяин, не утруждайте себя больше.

— Добрый ты человек, Джим. Ты ведь простишь меня за то, что я был так жесток с тобой? — спросил полковник, беря чернокожего за руку.

— Простить вас, хозяин! Я во всем виноват, но вы-то меня простите, хозяин — вы простите меня! — со слезами на глазах воскликнул негр.

— Да, да; больше ни слова об этом. Пойдем, отвезем Джули домой.

Но бедная девушка уже была дома — дома, где ее страдания и скорби остались позади, а все слезы были вытерты раз и навсегда!

Мы вчетвером вынесли мать с ребенком. На дне фургона лежало несколько одеял, и мы бережно уложили на них тела. Когда все было готово, полковник, все еще стоявший у изголовья покойных, повернулся к моему новому знакомому и сказал: — Барнс, одолжишь мне подушку? Я пришлю ее обратно сегодня вечером.

— Непременно, полковник, — и фермер тут же принес ее из дома. Бережно приподняв голову утонувшей девушки, полковник подложил ее под нее, разгладил ее спутанные волосы и тихонько прикрыл ее лицо своим носовым платком, словно она все еще могла чувствовать его заботу или нуждалась в жалости и любви смертных. И все же, кто знает, не заглянула ли ее отлетевшая душа из тех высших сфер, куда вознеслась, не увидела ли тот поступок и не простила ли его?

В первые мгновения горя сочувствие друзей и утешительные слова не приносят облегчения. Насколько же резче режут слух подобные слова, когда душа согнуть угрызениями совести и тщетным сожалением! Тогда раненый дух не находит мира нигде, кроме как у Бога.

Видя, что полковник останется один, я повернулся к нему, когда он уже готовился следовать за странной повозкой, которая вместе со своим смертельным грузом уже покачивалась на ухабах лесной дороги, и сказал:

— Вы извините, если я побуду здесь с вашим другом еще немного? До наступления темноты я буду в усадьбе.

— О, конечно, друг мой; приходите, когда сочтете нужным, — ответил он, вскочил в седло и вскоре скрылся из виду среди деревьев.

— Ну а теперь, Барнс, — сказал я, стряхивая угнетавшее меня мрачное настроение, — пойдем, мне нужно повидать твою жену и посмотреть, как вы живете.

— Непременно, незнакомец; заходим. Я угощу вас знатным обедом, какой только моя хозяйка способна стряпать, а в деле стряпни она кое-что смыслит; — и он повел меня к фермерскому дому.

Поворачиваясь, чтобы последовать за ним, я сунул полдоллара в руку негренку, державшему мою лошадь, и попросил его снова отвести ее в конюшню.

— Сделаю, сэр, но этого взять не могу; хозяин ни за что не разрешит, — ответил он, возвращая мне деньги.

— Барнс, у твоих негров странные манеры; я еще не встречал никого, кто отказывался бы от денег.

— Ну, незнакомец, брать деньги с друзей — не гостеприимство, а Билл получает от меня все, что ему нужно.

Я взял серебряную монету и отдал ее первому попавшемуся чернокожему, которым оказался старый столетний негр, принадлежавший полковнику. Подбросив ему монетку, я услышал в ответ ухмылку: — Ох, хозяин, куплю себе табачку; кажется, лет сорок во рту ни крошки не было. Одной ногой в могиле, а старый негр не утратил тяги к зелью: по сути, это и виски — единственные «роскошества», известные любому плантационному чернокожему.

Приблизившись, я внимательнее осмотрел фермерский дом. Как я уже говорил, это было низкое, некрашеное деревянное здание, стоявшее посреди десятиакрового участка. К нему вела прямая дорожка, вымощенная смесью песка и дегтя, похожая на ту, что читатель, возможно, видел на Елисейских Полях. Не знаю, кто был первым изобретателем этого состава — мой друг из глуши или парижский укладчик мостовых, — но я убежден, что белый бедняк не крал его у камнедробильщика. Дорожка была обсажена плодовыми кустарниками, а прямо перед домом находились две небольшие клумбы.

Само жилище, хоть и имело унылый коричневато-деревянный цвет, выглядело аккуратным и притягательным. В плане оно составляло, пожалуй, футов сорок в квадрате и было высотой всего в полтора этажа; однако выступающая крыша и переднее мансардное окно избавляли его от впечатления непропорциональности. Щипцы крыши венчали два огромных кирпичных дымохода, выведенных наружу на южный манер, а высокие широкие окна украшали венецианские жалюзи. Входная дверь выходила прямо в «общую комнату», и на пороге нас встретила хозяйка дома. Поскольку образ этой дамы по-прежнему занимает теплое место в укромном уголке моей памяти, я ее опишу. Ей было около тридцати лет, и лицо у нее было свежим и жизнерадостным. Назвать ее красавицей было бы не совсем верно; хотя у нее было то приятное, мягкое, доброжелательное выражение, которое порой заставляет даже дурнушку казаться прекрасной. Но дурнушкой она не была. Черты ее лица были правильными, волосы — каштановыми и блестящими, глаза — черными и лучистыми, а по цвету — самыми кроткими и мягкими из всех, что мне доводилось видеть. Фигура ее была высокой, очертаниями несколько резкой и угловатой, однако в ней было столько непринужденности и грации, что забывалось, будто сложена она не так мягко и округло, как другие. Она казалась именно той женщиной, на грудь которой уставший, изнуренный, перегруженный заботами мужчина мог бы положить свою утомленную голову и обрести покой и забвение.

На ней было опрятное ситцевое платье, плотно прилегавшее к горлу, и передник из безупречно белого муслина. На затылке уютно примостился маленький кружевной чепчик, скрывавший часть ее волнистых темных волос, а на ногах — о чудо, читатель, для представительницы ее круга! — были чулки и туфли! Протянув мне руку — которую, рискуя вызвать ревность ее мужа, я подержал мгновение, — она слегка присела в реверансе и произнесла:

— Добро пожаловать, незнакомец.

— Искренне благодарю вас, сударыня; я здесь человек новый.

Она предложила мне стул, в то время как ее муж открыл буфет и извлек оттуда коробку гаванских сигар и графин с вином скупернонг. Присев на предложенное место, я принял угощение. Выпив за здоровье хозяйки вина, я отказался от сигар. Заметив это, она заметила:

— Вы с Севера, сэр, не так ли?

— Да, сударыня, я живу в Нью-Йорке, но родился в Новой Англии.

— Я так и предполагала; я знала, что вы не из Каролины.

— Откуда вы это узнали, сударыня? — с улыбкой спросил я.

— Я видела, вы не курите при женщинах. Но вы не обращайте на меня внимания; мне это даже нравится; Джону от этого большое утешение, да и вам, пожалуй, тоже.

— Ну, хорошую сигару я ценю; но я никогда не курю ни при каких дамах, кроме жены, и хотя она лишь «немногим ниже ангелов», она все же время от времени говорит, что просто позор устраивать в доме запах табачной фабрики.

Барнс снова протянул мне коробку, и я взял сигару. Когда я закуривал, он сказал:

— Добрая у тебя женщина, да?

— Лучше не бывает; по крайней мере, я так считаю.

— Ну, я насчет своей придерживаюсь ровно такого же мнения; я бы не променял ее на весь этот мир и лучшую половину другого.

— Не говори так, Джон, — осадила мужа хозяйка. Затем, обращаясь ко мне, она добавила: — Это хороший муж делает хорошую жену, сэр.

— Порой, сударыня, но не всегда. Я знал превосходнейших жен, у которых были никуда не годные мужья.

— А чтоб мне провалиться, если это я сделал из своей жены ту женщину, какова она есть, — заявил белый бедняк.

— Тише, Джон, тебе нельзя так сквернословить; ты же знаешь, сколько раз обещал этого не делать.

— Ну да, делаю, и больше не буду, черт побери. Суки, а где малышня?

— На участке, полагаю; только не зови их сюда — они все чумазые.

— Ничего страшного, сударыня, — сказал я, — грязь полезна для малышей; барахтаться в слякоти помогает им расти.

— Тогда нашим положено расти не по дням, а по часам, потому что они там вечно.

— Сколько у вас детей, сударыня?

— Двое: мальчик четырех лет и девочка шести.

— Возраст очень интересный.

— Да, интересный; собственные дети у каждого кажутся смышлеными; но эти действительно многое понимают. Джон отправлялся в Чарлстон некоторое время назад, и малыш молился каждое утро и вечер, чтобы отец вернулся домой. Я приучила их к этому едва они научились говорить, потому что неизвестно, как быстро их могут забрать. Ну, малыш молился каждое утро и вечер о возвращении отца, а Джон все не возвращался; в конце концов он вроде как обиделся на Господа и заявил, что Бог либо глух и не слышит, либо вредничает и не хочет передать отцу, что маленький Джонни «очень сильно» хочет его видеть, — и тут добрая хозяйка весело рассмеялась, а я присоединился от всего сердца.

Блаженны дети, у которых есть такая мать!

Вскоре хозяин вернулся с маленькой девочкой, мальчиком и четырьмя черномадыми малявками — все босоногие, с непокрытыми головами, одинаково одетые в плотные брюки и свободные рубахи из линсея. Среди них был и мой новый знакомец — «Денди Джим из старой Каролины».

Девочка подошла ко мне, и вскоре на одном моем колене сидело двое белых детей, на другом — двое черных, а между ног устроился Денди Джим, игравший с моей цепочкой для часов. Семья не делала различий между цветом кожи, и поскольку дети были одинаково чистыми, я не видел причин поступать иначе.

Хозяйка возобновила разговор, заметив: — Вы, наверное, находите странным, сэр, что мы позволяем нашим возиться вместе с черными детьми; но мы ничего не можем с этим поделать. На больших плантациях это выходит боком, потому что белые дети набираются всякой скверны от черных; но я старалась учить наших так, чтобы одни не причиняли вреда другим.

— Полагаю, сударыня, это одно из величайших зол рабства. Низкий чернокожий отравляет разум белого ребенка, и это дурное влияние длится всю жизнь.

— Да, это так, незнакомец; и это моя главная забота. Мне часто кажется удивительным, что наши взрослые мужчины не хуже, чем они есть.

В этих немногих словах неграмотная женщина выразила то, что — будь люди достаточно мудры, чтобы услышать и внять великой истине, высказанной ею, — навсегда изгнало бы рабство с этого континента!

Через некоторое время фермер велел юному интерпретатору творчество миссис Хеманис и прочих поэтов исполнить нам песню, и, расположившись посреди комнаты, негритенок затянул «Дикси» и еще несколько негритянских песен, которым его обучил хозяин, добавив в них кое-какие забавные вариации собственного сочинения. Остальные дети подхватили припевы; а затем Джим пустился отплясывать брейкдауны, «валк-алонг-джо» и прочие чернокожие танцы, подыгрывая себе на треснувшей скрипке под аккомпанемент хозяина, пока у меня от смеха не заболели бока, а хозяйка не попросила их остановиться. Наконец пробили двенадцать, и фермер, выйдя на крыльцо, протрубил длинный громкий звук в коровтий рог. Примерно через пять минут один за другим стали подходить полевые работники, пока все десятеро не уселись на веранде. У каждого была миска, жестяная кружка или тыква-горлянка, в которую мой хозяин, вскоре появившийся из задней комнаты с ведром виски в руке, наливал по джиллу напитка. Это была дневная норма, и фермер в ответ на мой вопрос пояснил, что, по его мнению, благодаря небольшому ежедневному количеству алкоголя негры здоровее и лучше работают. «Они пашут тяжело, а соленая пища сил им не добавляет», — таково было его замечание.

Тем временем хозяйка хлопотала по хозяйству, готовя обед, и вскоре он был накрыт на блестящем вишневом столе под безупречно белой скатертью. Маленькие черныши разбрелись по своим домикам, и мы уселись за такой знатный обед, какого мне еще не доводилось отведывать на Юге.

Нас обслуживала аккуратная негритянка, чисто одетая в ситцевое платье, обутая в туфли, с ярким красно-желтым платком на голове. Последний был повязан в виде тюркана, причем один его конец свисал сзади, отчего издалека она походила на корабль с флагом, развевающимся с марсовой площадки. Заметив это, мой хозяин бросил:

— Эгги, свои цвета показываешь? Ты у нас юнионистка, а? — хей?

— Да, это так, хозяин; юнионистка до мозга костей, — широко ухмыляясь, ответила негритянка.

— Всё «юнион», что ты знаешь, — подмигнув мне, отозвался хозяин, — это тот улей, который ты собираешься свить вместе с черным Кейлом у эсквайра Тейлора.

— Нет, не улей, хозяин; чтобы сделать этот Юнион, требуется больше двух.

— Да, знаю; обычно требуется десяток или дюжина: полагаю, с тобой понадобится целая дюжина.

— Джон, нельзя так разговаривать со слугами; ты их балуешь, — заметила жена.

— Ничуть; правда же, Эгги?

— Господи, хозяйка, мне все равно, что говорит хозяин; но я никому другому не позволю так со мной балагурить!

— Кому же еще, как не ему, девчонка! Только Кейлу.

— И ему тоже нет, хозяин; я заставлю его ходить по струнке, уж я-то знаю.

— Думаю, заставишь; иначе ты не была бы девчонкой своего хозяина.

После окончания трапезы мы с хозяином навестили негритянские хижины. Время, отведенное на обед, подходило к концу, и черные готовились возвращаться в поле. Войдя в одну из хижин, где находились двое крепких негров и женщина, хозяин обратился к ним с совершенно серьезным лицом:

— Эй, парни, я привел вам живого янки-аболициониста; ну-ка, осмотрите его со всех сторон. Видали когда-нибудь такую тварь?

— Ничего странного в этом господине не вижу, хозяин, — ответил один из чернокожих. — Он выглядит очень славным господином; совсем не похож на аболициониста; — и он рассмеялся, почесывая затылок специфическим для негров образом, после чего добавил: — Пожалуй, он бы тут не оказался, если бы был одним из таких.

— Что вы знаете об аболиционистах? Вы сроду их не видали; на кого, по-вашему, они похожи?

— Говорят, они похожи на самого черта, хозяин; но думаю, это неправда.

— Ну нет, они выглядят куда хуже; они — закупоренный гром с молнией, и если заявятся сюда, сотрут вас в порошок.

— Полагаю, что нет! — ответил негр, теребя свои шерстинки и расплываясь в решительно неверующей ухмылке.

— Зачем вы говорите им такое? — с улыбкой спросил я.

— Господи благослови вас, незнакомец, они прекрасно знают, что аболиционисты — их друзья, ничуть не хуже вашего; да к тому же, черт побери, они знают, что я сам один из них, потому что я говорю им: если захотят удрать — пусть удирают, а я еще и дорожные расходы в придачу выдам. Неправда ли, Лазарь?

— Да, хозяин; только никто из ниггеров хозяина никуда не собирается — по крайней мере, до тех пор, пока вы с доброй хозяйкой живы.

Имя негра показалось мне необычным, и я спросил, откуда оно у него.

— Это не мое имя, сэр; но видите ли, сэр, когда хозяин впервые нанял меня у старого капитана ———, что там у Ньюберна, я был вроде как горемыкой — приличной одежды не было — и тогда хозяин назвал меня Лазарем, потому что, говорит, я сплошь в лохмотьях да дырах, и это прозвище так со мной и осталось с тех пор. До этого мне приходилось прескверно, зато когда я попал сюда, я точно в лоно Авраама угодил, вот так! — и тут негр буквально содрогнулся от хохота на своем сиденье.

— Эта женщина — ваша жена? — спросил я.

— Нет, сэр; моя жена принадлежит полковнику Дж——; это моя новая жена, а старая моя жена осталась там, откуда я родом.

— Что! У вас две жены?

— Да, масса, у меня две.

— Но ведь это противоречит Священному Писанию?

— Нет, сэр; полковник говорит, что нет. Он говорит, что в Писании у них былоным-давно полно жен и что ниггеры могут заводить их сколько угодно — хоть сотню, если захотят.

— Неужели полковник учит этому своих негров? — спросил я, поворачиваясь к местному жителю.

— Да уж полагаю, что так, и сам им пример подает, — со смехом ответил он, — но старый грешник знает толк получше: он грамотный.

— Лазарус, неужели ты находишь это в Библии?

— Да, масса, там, где я читаю. Там рассказывается про Давида, про Соломона и про всех прочих — у них былоным-давно жен. Бедному старому черномазому ничего, кроме этого, не достается, так ему должно быть позволено иметь столько жен, сколько он захочет.

Посмеявшись над рассуждениями негра, я спросил:

— А как бы вам понравилось, если бы у вашей жены у полковника Дж—— было столько мужей, сколько ей вздумается?

— Ну, я бы не стал возражать, масса; и полагаю, что так оно и есть, хоть я и не знаю точно, ведь я бываю там только по воскресеньям.

— У вас есть дети?

— Да, сэр, я сам свободен, но принадлежу полковнику, а дома у меня четверо или пятеро — точно не знаю; впрочем, они уже выросли.

— А ваша жена там снова вышла замуж?

— Да, масса, она нашла себе другого мужчину как раз тогда, когда я ушел; ее старый хозяин заставил ее.

Затем мы покинули хижину, и, отойдя на расстояние, где нас не могли услышать чернокожие, я сказал белому бедняку: «Возможно, это и есть доктрина Писания, но меня учили иначе».

— Писание не Писание, незнакомец, а это чертово язычество, — ответил фермер, который, в общем и целом, представлял собой весьма неплохой образец класса мелких южных плантаторов; и тем не менее, наблюдая практику многоженства среди собственных рабов, он не предпринимал никаких усилий, чтобы ее пресечь. Он рассказал мне, что если бы он вздумал возражать против сожительства своего чернокожего с негритянкой полковника, это сочли бы недружелюбным поступком и нажило бы ему врагов во всем округе! И после этого нам все еще твердят, что рабство — божественный институт!

После этого мы направились в лес, где работали рабочие.

Все они выглядели крепкими, здоровыми и довольными жизнью, и в ответ на мои замечания об их внешнем виде местный житель заметил, что негры на выработке скипидара всегда крепче и живут дольше тех, кто трудится на рисовых и хлопковых плантациях. Если их не косят лихорадки, свойственные этому климату, они обычно доживают до глубокой старости, тогда как рисовый негр редко доживает до сорока, а раб с хлопковых полей крайне редко перешагивает рубеж в шестьдесят лет. Впрочем, выращивание хлопка, как считал мой хозяин, само по себе ненамного вреднее добычи скипидара, хотя хлопкоробы работают на солнце, тогда как скипидарные рабы трудятся исключительно в тени.

— Но, — сказал он, — их гоняют сильнее нашего и кормят хуже. Мы даем своим мясо и виски каждый день, а у чернокожих на хлопке такие вещи — большая редкость, рисовые же негры получают их разве что к Рождеству, а оно бывает всего раз в год.

— Как по-вашему, смог бы белый человек трудиться на рисовых и хлопковых полях так же хорошо, как черный? — спросил я.

— Да, и даже лучше — лучше где угодно; но, конечно, ни для черного, ни для белого не в природе вещей подолгу работать по колено в грязи и воде; от такой работы через некоторое время подохнет сам черт. Но белый человек способен выдержать это дольше черного, и вполне разумно, что это так; ведь я полагаю, незнакомец, что дух и мужество человека имеют чертовски большое значение в работе. Они поддержат человека, когда он совсем повержен, и как же мы можем ожидать, что бедный ниггер, которому совершенно не для чего работать и которого угнетали и третировали с тех пор, как Адам был мальчишкой, — как мы можем ожидать, что он станет работать подобно людям, которые сами себе хозяева и чьи отцы были свободными сотворения мира? Полагаю, что родитель имеет массу общего с тем, каким вырастает ребенок. Он вкладывает в него дух: разве мы не видим этого по лошадям, всякой живности и тому подобному? Это может проявиться не сразу, но на долгой дистанции обязательно скажется, и именно поэтому черный не умнее того, каков он есть. Его гнули к земле и держали в тисках так долго, что потребуется больше одного поколения, чтобы поднять его. Он не виноват, что в нем не осталось духа, и, пожалуй, мы тоже не виноваты — то есть те из нас, кто обращается с ними по-человечески, — но это вина твоего и моего отца: твой отец их украл, а мой их купил, и оба они превратили их в скот.

— Но я предполагал, что по своей природе черный лучше приспособлен к тяжелому труду в жарком климате, чем белый.

— Ну, это не так, и я это знаю. Чертовы пасторы и политики твердят обратное, но это неправда. Я могу сделать за день на полпорции больше работы, чем самый лучший ниггер, который у меня есть, и проделывал это не раз, причем без всякого вреда для себя. Вы же знаете, если у человека есть жена и малыши, зависящие от него, и нет за душой большого богатства, он будет пахать как дьявол. Я делал это, и вы делали, если вам когда-нибудь приходилось туго; но у ниггеров, видите ли, нет жен и детишек, ради которых стоило бы работать, — закон им этого не позволяет, — у них нет ничего, кроме собственных шкур, а те принадлежат их хозяевам.

— Вы говорите, что свободный человек работает лучше; значит, вы считаете, что было бы неплохо освободить негров.

— Разумеется, считаю. Только взгляните на этих моих ниггеров; они свободны во всех отношениях, потому что я обращаюсь с ними как с людьми, и они знают, что могут уйти, когда им черт победит. Посмотрите, как они работают — ведь каждый из них делает в полтора раза больше любого доведенного до изнурения ниггера на свете.

— Что бы вы стали с ними делать, если бы они действительно обрели свободу?

— Что делать с ними? Да нанял бы их и получал бы с них вдвое больше пользы, чем теперь.

— Но я не думаю, что эти две расы были созданы для того, чтобы жить вместе.

— Пожалуй, нет. Но они не виноваты, что оказались здесь. Мы не имеем права их прогонять. Мы должны отвечать за свои поступки и поступки наших отцов. Ниггер дорожит своим домом, пусть он и чертовски беден, куда больше, чем вы или я своим. Я бы отправил в Либерию или к черту тех из них, кто сам хочет уехать, но никакого принуждения тут быть не должно.

— Полно, мой добрый друг, да вы же близкий родственник Гаррисона. Вы ведь не разговариваете так со своими соседями?

— Ну уж нет, — со смехом ответил он. — Заведи я такие речи, они бы искупали меня в дегте и перьях и выставили вон из округа куда быстрее, чем мне хотелось бы; но вы северянин, а вы все природные сторонники свободы, за исключением чертовых соглашателей, и уж вы-то точно не один из них, клянусь.

— Ну, не один. А многие ли из ваших соседей думают так же, как вы?

— Полагаю, здесь таких немного; но там, в Картерете, откуда я родом, их пропасть, хотя они и не смеют об этом открыто говорить.

К этому времени мы дошли до винокурни, и, обратив его внимание на колоссальное количество канифоли, слитой в яму, о которой я упоминал, я спросил, зачем он выбрасывает столько ценного материала.

— Ну, здесь она ничего не стоит. Это обычная сортность, и в Нью-Йорке за нее сейчас больше доллара сорока пяти центов не выручишь. Доставка туда и расходы на продажу обходятся в доллар с четвертью, а бочка как раз стоит этой разницы. Ничего хуже второго сорта я не отправлю.

— А что такое второй сорт?

— Он снял днище с одной из бочек, топориком вырезал небольшой кусочек и, протягивая мне образец, ответил:

— А теперь поднеси это к солнцу. Видишь: хоть она и желтая, но чистая и прозрачная. Это хороший второй сорт, который приносит сейчас в Нью-Йорке два доллара с четвертью и дает мне около доллара прибыли с бочки; ее получают из подсочки второго года, и по выходе с винокурни ее пропускают через вот это сито, — указал он на грубое проволочное сито, лежавшее неподалеку. — Обычная канифоль, которую винокурня гонит сейчас, делается из желтой подсочки — это такой вид скипидара, который стекает с дерева после двух лет подсочки; мы называем ее желтой, потому что она всегда темная. Обычную мы вообще не процеживаем, и она вся полна щепок и грязи. Сейчас цены низкие, но если они когда-нибудь поднимутся, я расковыряю эту кучу, закатаю в бочки, добавлю немного свежеперегнанного продукта, и она станет почти как новая.

— Значит, от пребывания в земле она портится?

— Не особенно; она годится абсолютно для всего, кроме выгонки масла; пребывание в земле вроде как вытягивает из нее сок, а сок — это и есть масло. Природа высасывает его, надо полагать, чтобы росли деревья, — рассчитываю, что мои кости однажды тоже пойдут им на удобрение.

— Канифоль находит самое разное применение.

— Да, но обычную используют главным образом для масла и мыла; ваши янки добавляют ее в твердое желтое мыло, потому что от этого оно прибавляет в весе, и ваши земляки мастера на такие штучки, — взглянув на меня, он лукаво усмехнулся. Я не мог опровергнуть это суровое обвинение и ничего не ответил. Взяв с полки в винокурне образец очень чистой светлой канифоли, я поинтересовался, какова стоимость такого сорта.

— Эта штука шла по семь долларов за двести восемьдесят фунтов в Нью-Йорке в начале этого года. Это самый лучший первый сорт; и его трудно получить, потому что если винокурню перегреть, появится оттенок. Такой сорт пропускают через два сита: грубое и вот это, — указал он на другое проволочное сито, ячеи которого были такими же мелкими, как у мучного сита, используемого хозяйками.

— Производят ли ваши семеро полевых работников достаточное количество подсочки, чтобы ваша винокурня работала бесперебойно?

— Нет, я покупаю у остальных моих соседей, у которых нет винокурен; и полковник зол на меня за то, что я плачу им больше, чем он; но я следую принципу Франклина: «Шустрый шестипенсовик лучше ленивого шиллинга». Отличный был старик, верно? У меня есть его жизнеописание.

— И вы руководствуетесь его наставлениями; вот почему вы так преуспели.

— Да, это и тяжелый труд. Самые лучшие учения ни черта не стоят, если ты по ним не работаешь.

— Это правда.

Вскоре после этого мы отправились в дом, и там я провел несколько часов в беседе с моим новым другом и его замечательной женой. Через некоторое время хозяйка показала мне дом внутри. Он был добротно построен, прекрасно спланирован и обладал множеством удобств, которых я никак не ожидал встретить в глухомани. Она рассказала мне, что его балки и обшивка сделаны из хорошо выдержанной желтой сосны, которая простоит веками, и что дом построил плотник-янки, которого они выписали из Чарлстона, оплатив ему проезд, обеспечив жильем и положив жалование в два с половиной доллара в день. По ее подсчетам, он обошелся примерно в две тысячи долларов.

Было пять часов, когда, тепло пожав им руки, я распрощался с моими приятными хозяевами и, вскочив в седло, поскакал к дому полковника.

Когда я вернулся в усадьбу, семья уже ужинала; войдя в комнату, я занял свое привычное место за столом. Никто из присутствовавших не был расположен к беседе. Немногочисленные слова произносились тихим, приглушенным тоном, и никто не упомянул о потрясших всех событиях этого дня. Наконец окторунка спросила меня, не встречал ли я миссис Барнс у фермера.

— Да, — ответил я, — и она произвела на меня прекрасное впечатление. Она кажется одной из тех редких женщин, которые способны украсить собой даже самое низкое положение.

— Она действительно редкая женщина; истинная, искренняя христианка. Ее любят все, но мало кто знает всю глубину ее достоинств; это ведомо лишь тем, кто приходил к ней в горе и испытаниях, как... — ее голос задрожал, а глаза увлажнились, — как это делала я.

И вот эта бедная, отверженная, презренная, обесчещенная женщина, гонимая и отринутая всем миром, нашла одного сочувствующего, жалеющего ее друга. Воистину: «Бог укрощает ветер для стриженой овцы».

Когда трапеза закончилась, все, кроме госпожи П——, разошлись в библиотеку. Томми и я принялись за чтение, но полковник вскоре поднялся и продолжал мерить шагами комнату, пока часы не пробили восемь. Затем вошла хозяйка и сказала ему:

— Негры готовы, Дэвид; вы пойдете, мистер К——?

— Пожалуй, нет, сударыня, — ответил я, — во всяком случае, не сейчас.

Я некоторое время продолжал читать, но потом, устав от книги, отложил ее и последовал за ними к маленькому кладбищу.

Могила Сэма была открыта, и плантационные негры собрались вокруг нее. В центре группы, у изголовья грубо сколоченного гроба, сидел полковник, а рядом с ним — окторунка с сыном. Говорил старый проповедник.

— Мои детки, — произнес он, — она ушла к Нему вместе со своим ребенком — ушла туда, где больше не скорбят, где больше не плачут, где все слезы навсегда отерты с их глаз. Я знаю, она наложила на себя руки, а этого, мои детки, никто из нас делать не должен, потому что мы принадлежим Господу; Он поместил нас здесь, и Он заберет нас, когда мы закончим нашу работу, а не раньше. У нас нет права уходить раньше. Бедная Джули — сделала это, но, может быть, она не могла иначе. Может быть, великое горе так сильно давило ей на сердце, что она не могла найти покоя нигде, кроме как в холодной темной реке. Может быть, она была не виновата — может быть, — и тут его глаза наполнились слезами, — может быть, во всем виноват старый Помп, потому что я говорил ей, мои детки... — он не смог продолжать и, опустившись на грубую скамью, закрыл лицо руками и зарыдал в голос. Даже крепкое тело полковника содрогалось от рыданий, и едва ли вблизи нашлся хоть один сухой глаз. Через некоторое время старик снова поднялся и со слезами на глазах и обращенным к небу лицом продолжил:

— Там, наверху, есть Тот, мои детки, Кто говорит: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Он, добрый Господь, Он говорит это; и, может быть, Джули услышала Его слова, и это заставило ее уйти. — Его голос снова сорвался, и он опустился на землю, рыдая и стоная так, будто сердце его разрывалось.

Наступила пауза, после чего полковник поднялся и при помощи Джима и двух других чернокожих собственными руками приколотил крышку и опустил грубый гроб в землю. Затем на него бросили землю, и тогда протяжное, унылое пение, которое негры возносят над умершими, смешиваясь со стонами и рыданиями и переходя в странный дикий плач, взметнулось среди сосен и, уплывая в тиши ночного воздуха, разнеслось эхом по темному лесу, пока не зазвучало подобно музыке из могилы. Мне доводилось бывать у постели умирающего; я видел, как молодых и прекрасных предавали земле; но я никогда не испытывал столь торжественного и устрашающего благоговения перед смертью, как тогда, в тишине и темноте ночи, прислушиваясь к дикому горю этой негритянской толпы и наблюдая, как тела матери-рабыни и ее ребенка опускают в их вечный покой рядом с Сэмом.

Утро забрезжило ярко и мягко в лучах зимнего солнца, которое в Каролине дарит январским холодам октябрьское тепло; пристегнув чемодан и перекинув через руку легкое пальто, я в последний раз произнес свое «храни вас Бог» окторунке и повернул в сторону дома.

Джим крикнул: «Все готово!», кучер щелкнул хлыстом, и мы тронулись в путь на Джорджтаун.

Недавние дожди уплотнили дороги, мосты были отремонтированы, мы быстро помчались вперед и в час дня прибыли в Баксвилл. Там нас встретили с искренним радушием, и мы остались пообедать. Хозяин настойчиво звал нас провести ночь у него, но у полковника были дела с одним из его друзей-сецессионистов, живших по дороге, — моим дорожным знакомым полковником А——, и он хотел заночевать у него. В три часа, тепло попрощавшись с капитаном Б—— и его прекрасным семейством, мы снова пустились в путь.

Солнце как раз заходило за западные сосны, когда мы свернули на широкую аллею, обсаженную величественными старыми деревьями, и подъехали к крыльцу плантатора, выращивавшего рис. Это был большой, квадратный, обветшалый старый дом, стоявший на пологом холме чуть менее чем в полумиле от реки, вдоль берегов которой раскинулись рисовые поля. Мы вошли, и вскоре нас приветствовал хозяин дома.

Он тепло принял моего друга и оказал мне любезный прием, заметив, когда я упомянул, что направляюсь домой, что уезжать сейчас разумно. «Обстановка крайне тревожная; неизвестно, что принесет грядущий день накал страстей велик, и северянину, каковы бы ни были его убеждения, здесь небезопасно. Кстати, — добавил он, — не случилось ли у вас каких-нибудь небольших заминок в Конвейборо по пути сюда?»

— Да, было дело; какой-то человек там велел мне повернуть назад, но когда дело стало принимать серьезный оборот, Сципион, негр, которого вы видели со мной, выручил меня из беды.

— Разве он не сказал этому джентльмену, что вы мой особый друг и договорились встретиться со мной у капитана Б——? — с улыбкой спросил он.

— Кажется, так, сэр; но уверяю вас, я ничего подобного не говорил, и считаю, что при данных обстоятельствах негра винить не стоит.

— О нет! Я его не виню. По-моему, он поступил умно. Он мог бы заявить, что вы — моя бабушка, если бы это могло вам помочь, потому что этот негодяй взрывоопасен как черт и палец держит на спусковом крючке.

— Вы очень добры, сэр, — ответил я, — а как вы об этом узнали?

— Пару дней спустя Б—— проезжал здесь по пути в Джорджтаун. Я как раз возвратился с прогулки верхом и оказался у начала своей аллеи, когда он проезжал мимо. Он остановился и спросил, знаком ли я с вами. Поскольку я тогда еще не знал всех обстоятельств, я ответил, что встречался с вами случайно в Баксвилле, но близко вы не знакомы. Он поехал дальше, не сказав больше ни слова. На следующее утро мне нужно было съездить в Джорджтаун, и в конторе мистера Фрейзера я случайно услышал, что Скипа, которого там все знают и искренне любят, сегодня вечером собираются публично высеть. Что-то подтолкнуло меня расспросить об этом подробнее, и мне рассказали, что Б—— обвинил его в укрывательстве известного аболициониста в Конвейборо — человека, который разъезжал по внутренним районам страны, распространяя столь проклятые издания, как нью-йоркские «Индепендент» и «Трибюн». Я, конечно, понял, что речь идет о вас и что это ложь. Я разыскал Скипа, выяснил все факты и, немного покривив душой, в конце концов вызволил его. Между моими двумя рассказами о вас обнаружилось небольшое расхождение, — и тут он от души рассмеялся, — и Б——, когда мы предстали перед мировым судьей, указал на это и чуть до чертиков не назвал меня лжецом. К счастью для него, он этого не сделал, иначе отправился бы в ад еще до того, как там для него успело как следует разогреться.

— Я не могу передать вам, дорогой сэр, как я вам за это благодарен. Меня бы невероятно огорчило, если бы Скип пострадал за то, что проявил ко мне бескорыстную доброту.

Ранним утром мы снова были в пути, и в двенадцать часов уже сидели за обедом из бекона, кукурузного хлеба и вафель в «лучшем отеле» Джорджтауна. Чарлстонский пароход должен был отплыть в три часа; и, как только с обедом было покончено, я отправился на поиски Скипа. Потратив полчаса на поиски, я нашел его на «причале Шаклфорда» за погрузкой шхуны, направлявшейся в Нью-Йорк с грузом хлопка и скипидара.

Он был безумно рад меня видеть, и после того, как я сказал ему, что уезжаю домой и, возможно, больше никогда его не увижу, я крепко взял его за руку и произнес:

— Скип, до меня дошли слухи о позоре, который едва не постиг тебя из-за меня, и я глубоко тронут твоей бескорыстной помощью; теперь я не могу уехать, не сделав для тебя хоть что-нибудь — не показав тебе тем или иным способом, как сильно я ценю тебя и как ты мне дорог.

— Вы мне нравитесь, масса, — ответил он, и в его глазах блеснули слезы; — я привязался к вам в самый первый день, как увидел, потому что, полагаю, — и он сжал мою руку так, что она заныла, — вы пожалели бедного черного человека. Но вы ничего не можете для меня сделать, масса; мне ничего не нужно; я не хочу отсюда уезжать, потому что Господь, который поселил меня здесь, не хочет моего ухода. Но вы можете сделать кое-что для бедного черного человека, масса, и это будет все равно что сделать для меня, потому что мое сердце целиком принадлежит этому. Вы можете рассказать тем людям там, где вы живете, масса, что мы не животные, какими они нас считают. Что у нас есть души, ум и чувства, и что мы такие же люди, как они сами. Вы можете рассказать им тоже, масса, — ведь вы получили образование и умеете говорить, — как угнетают здесь белого бедняка; какой он оборванный, голодный и никчемный из-за того, что черный человек здесь раб. Как их дети не могут получить образование, как даже взрослые ничего не знают — даже меньше, чем бедный черный раб, потому что аристократам нужны их голоса, а они не смогли бы их получить, если бы позволили тем учиться. Если бы ваши люди знали всю правду, если бы они знали, как и черный, и бедный белый лежат на земле и не могут подняться сами, — они бы что-нибудь сделали, они бы нарушили Конституцию, они бы сделали хоть что-то, чтобы помочь нам. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, я не хочу, чтобы с кем-то поступили несправедливо; но просто подумайте об этом, масса: четыре миллиона черных и почти столько же бедных белых, над которыми сияет благословенное Евангелие, а они о нем ничего не ведают. Все они — каждый из них — созданы по образу великого Бога, а их гоняют и третируют хуже скота. Вы видели это своими глазами, масса, и вы можете рассказать им об этом; и вы обязательно расскажете им об этом, масса, — и он снова взял меня за руку, пока по его щекам катились слезы, — и Скип будет благодарить вас за это, масса, с последним вздохом благодарить; и добрый Господь благословит вас тоже, масса; Он вечно будет благословлять вас, потому что Он на стороне бедных и угнетенных; Его собственная книга говорит об этом, и это правда, я знаю это, потому что чувствую это здесь, — и он приложил руку к сердцу и умолк.

Я не мог вымолвить ни слова. Справившись со своими чувствами, я произнес: «Я сделаю это, Скип; пока Бог дает мне сил, я сделаю это».

Читатель, я держу свое слово.

Это произведение не является художественным вымыслом. Это документальная запись фактов, а потому читатель не станет ожидать от меня разрешения судеб различных персонажей по законам жанра — то есть отправки их в один из тех финальных приютов для плодов фантазии романиста, какими являются могила и брачный алтарь. Смерть уже побывала среди них, но почти все они продолжают свое дело в этом живом, хлопотливом мире.

Выведенные мной персонажи реальны. Они не нарисованы пером фантазии и, смею надеяться, не раскрашены красками предрассудков. Описанные мной сцены правдивы. Я позволил себе некоторую вольность с именами людей и названий мест, а в нескольких случаях изменил даты; но сами события происходили на моих глазах. Ни один человек, знакомый с описанным мной краем или знающий изображенных персонажей, не поставит это утверждение под сомнение. Дабы кто-нибудь, кто никогда не видел южного раба и бедного белого человека такими, какие они есть на самом деле, не счел мое описание преувеличенным, скажу следующее: «Здесь и половины не рассказано!» Если бы поведали все целиком — если бы южная система со всей ее обнаженной безобразностью предстала во всем своем разоблачении, — правда показалась бы выдумкой, а самое простое изложение фактов — дичайшим сном романиста.