«Континентальный ежемесячник, Том 1, № 3, Март 1862»

Патентообладатели немедленно вступили во владение своей новоприобретенной собственностью, причем их первыми повозками были три фургона, которые в наши дни показались бы редкими диковинками. Колеса у них были очень низкие, формой напоминавшие старомодные прялки, с короткими спицами, широким ободом и без какого-либо железа. Переселенцы провели в пути из Кингстона в Нью-Пальц три дня, при расстоянии всего лишь в шестнадцать миль. Место их первого лагеря до сих пор известно под названием «Три Кор», или три повозки, в честь этих самых ранних средств передвижения. Впрочем, вскоре они выбрали более возвышенное место на берегах прекрасного Уолкилла, где ныне стоит деревня. Бревенчатые дома возводились недалеко друг от друга для взаимной защиты, а впоследствии — каменные постройки с бойницами, некоторые из которых сохранились до сих пор.

Макароны и холст.

Введение.

Рим — колыбель искусства, чем и объясняется то, что оно там почивает.

Однако природа нигде не бодрствует так истово, как в этом городе и вокруг него: посему мистер Джеймс Кейпер, художник-анималист, решил отдохнуть там в течение нескольких месяцев.

Следующие зарисовки правдиво описывают его римскую жизнь.

Прибытие в Рим.

Это было осенней ночью, когда дорожная карета, в которой сидел Джеймс Кейпер, прибыла в Рим; и проезжая по прекрасной улице Корсо, он увидел движущуюся ему навстречу двухконную открытую коляску, заполненную римскими девушками из рабочей среды (миненти). Облаченные в свои живописные костюмы, с непокрытыми головами, с черными волосами, вплетенными цветами, они стояли, размахивая факелами и вовсю распевая одну из тех песен, в которых вы сможете пройти лишь несколько футов, метрах в счете, не встретив amore. А затем еще одна и еще одна карета со вспыхивающими факелами и сверкающими глазами девушек. Это был один из выездов миненти; они побывали на Монте-Тестаччо, выпили всего вина, за какое смогли заплатить; и, с благоразумием, коего наш друг Кейпер не мог вдоволь надивиться, он заметил, что женщины ехали в отдельных от мужчин экипажах. Это был праздник Святого Криспина, и все сапожники, или художники по коже, как они сами себя называют, вовсю гуляли.

— Восемь дней на изготовление пары туфель? — как-то раз спросил он сапожника. — Si, Signore, за это время выпадает три праздника. Аргумент неоспоримый.

Пока экипажи проезжали мимо, Кейпер решил понаблюдать за празднествами.

На следующий день наш художник записал свое имя в реестре своего банкира и с ужасом увидел его искаженным в «Джеймс Скрейпер» в списке прибывших, опубликованном в Giornale di Roma. Некоторое время после приезда в Риме ему было больно получать карточки, циркуляры, уведомления, письма, рекламные объявления и т. д. от разных торговцев, адресованные исключительно на вышеуказанное имя. В отмщение он предает их здесь публичной огласке. Одна фирма возвещает:

«Мануфактура остатков отделки (Remain Seltings), мозаик, камео, медалей, эразофинов и т. д.» (Эразофины — это римский вариант английского слова crucifixes — распятия.) А на красиво отпечатанном листке бумаги красуется объявление о том, что они изготавливают «римский жемчуг всех цветов (Couloueurs)» — вот вам и цвета!

Один портной под заголовком «Ici un parle Français» печатает: «Купец и портной. Сукно (одежда?) Готовое платье, римская галантерея; шарфы и т. д.»

Другой, «Производитель римских изделий», надеется быть «почтен нашим заказом (американским?) и льстит себе надеждой, что мы найдем вещи по нашему вкусу». Всё, кроме английского, понимаете ли — он нам не совсем по вкусу. Другое объявление, от дамы, гласит:

НА ПРОДАЖУ! (A VENTRE!)

Галерея, составленная из 300 старых мастеров и римской школы живописцев по дереву, меди, крыше и т. д.

Ventre вместо Vendre — это еще полбеды, но «галерея разложившихся старых мастеров и римской школы живописцев по дереву и на крыше» в ту пору, когда имелось в виду сказать «Галерея, составленная из 300 старых мастеров...» Впрочем, оставим это без перевода; оно уже decomposée.

Короткая прогулка.

Многоуважаемый мистер Кейпер, с презрением отвергнув услуги всех профессиональных проводников или «комиссионеров», на следующее утро после приезда неторопливо вышел из отеля и, с картой в руках, направился к башне на Капитолийском холме. Петляя по нескольким узким, грязным улочкам, он наконец прошел по той, где в одном месте громождалась такая куча мусора и кочерыжек от брокколи, что он поднял глаза, дабы увидеть, докуда она доходит на стене дворца; и прочел там черными буквами:

Immondezzaio;

в буквальном переводе — Место для грязи. На противоположной стене, являвшейся частью церкви, он увидел множество черных плакатов с крупными белыми черепами и скрещенными костями, и пока он их рассматривал, мимо него прошел простоволосый, бородатый, дородный монах-францисканец. Мимолетным взглядом Кейпер отметил, что тот выглядит добродушно, а потому, окликнув его, спросил, зачем там расклеены черепа и кости.

— Кто ж его знает? — ответил монах. — Я сегодня утром прибыл из Кампаньи; я впервые в жизни нахожусь в этом великолепном городе.

— Не могли бы вы подсказать, что означает вон то слово наверху? — произнес Кейпер, указывая на immondezzaio.

— Синьор, я не умею читать.

— Быть может, это название улицы, а может, и города?

— Должно быть, так, — ответил священник, — если только это не вывеска лотерейной конторы или предупреждение насчет богохульства на мостовой. Это единственные вывески, что у нас есть в провинции, не считая казенных лавок по продаже соли и сигар... — Он достал табакерку из кармана своего рукава и с поклоном предложил щепотку м-ру Кейперу. Приняв ее, они обменялись глубокими прощальными поклонами.

— Вот это мужик! — заметил путешественник.

Добравшись до входной двери башни Капитолийского холма, Джеймс Кейпер пошарил в одном кармане в поисках серебряной монеты, а в другом — коробки спичек, и обнаружив там и то и другое, позвонил в колокольчик, а затем поднялся на вершину башни. Зажгнув zigarro scelto, или папскую сигару, он оперся локтями о парапет и долго и пристально всматривался в город на семи холмах.

— И это, — размышлял вслух он, — Рим. Немало дней меня продержали в школе без обеда за то, что я не мог как следует разобрать тебя по частям речи, Roma — Рим — имя существительное первого склонения, женского рода, что четверть века назад доставляло мне наказание, теперь я держу тебя буквально под нодой и (щелкнув сигарой) бросаю пепел тебе на голову.

— Моя миссия в этом великом городе — вовсе не миссия торговца картинами или студента-искусствоведа. Я прибыл исследовать условия еды, питья и сна Вечного города — его вино куда больше, чем его уксус, его прелестных девушек куда больше, чем его галереи, его кафе куда больше, чем его церкви. Отсюда я вижу, что у меня есть прекрасное поле для деятельности. Вон там, карабкаясь по обрушившимся руинам Дворца цезарей, бредет осел. Найдется ли возможность лучше разглядеть во всем этом мораль и закрутить хвост? Из этих павших камней Память — славный старый архитектор — возводит удивительно прекрасное сооружение; населяет его призраками в белых и пурпурных одеждах, сияющими драгоценными камнями; или вооруженными железом, сверкающими вспышками света отполированной стали — героями и рабами, победителями и побежденными; моя кровь течет больше не в медленном, дерганом ритме механизма девятнадцатого века, а свободно, полно и всецело. Ура, я завелся! темные, жидкие глаза; черные струящиеся пряди; странные, приятные ароматы окружают меня. Чувствуется порыв, словно от сильного южного ветра сквозь мириады развевающихся стягов, и я уносимый вперед проношусь сквозь триумфальные арки, мимо колоннад храмов, под стенами сияющих дворцов прямо в Колизей...

— Прошу вас, не подскажете ли — если вон та куча чертовски старого хлама — ну вы знаете, вон там — это Форум — ибо я его не вижу в Мюррее — хотя я уверен — что очень внимательно смотрел — а Мюррей ведь — у него все записано — что путешественник...

— Коммивояжер? — прервал мистер Кейпер, говоря медленно и холодно глядя в глаза наглого коммивояжера... — Руины, которые вы здесь видите, — это остатки Форума. Доброе утро.

Современное искусство.

— Лукреция Борджа у гробницы дона Джованни! Видите ли, — сказал художник, — я выбрал отличное название для своей картины... и это огромный плюс. Лет сорок или пятьдесят назад кто-нибудь из тех расплывчатых старых живописцев заставил бы Венеру поклоняться святыне Бахуса.

— Пожалуй, вы считаете, что ей больше подошло бы поклоняться Джове? — спросил Капер.

— Нет, сэр!.. Я решительно против классического искусства: это же отрава. Я попытался заняться им, когда только приехал в Рим. Хотите верьте, хотите нет, но я не продал ни одной картины. Подумать только, та самая картина (указывая на «Борджиа») написана на холсте, на котором я начинал «Покорение Адониса».

— Хм! Значит, сюжеты из эпохи Средневековья пользуются наибольшим спросом?

— Еще бы. Что-нибудь с яркими красками, витражами, доспехами и все в таком духе идет на ура. Единственная беда — ультрамарин стоит дорого, хотя у Довиццелли он хорош и расходуется экономно. На прошлой неделе я продал картину одному жителю Огайо за двести долларов, и сущая правда, что в ней было синей краски на двадцать скуди (долларов). Но проклятые итальянцы портят здесь всю торговлю. Послушайте, тот парень, что пишет гвидовых «Сперанц» вон там, в Сан-Пьетро-ин-Винколи, хитрющий прямо как янки. Он обнаружил, что американцы из Род-Айленда охотно покупают «Сперанцу», потому что «Надежда» — это девиз их штата, и штампует копии пачками. У него есть трафарет лица и три-четверо подручных, которые пишут за него: один выписывает черты лица, другой — руку, а третий наносит фон. Поверьте, сэр, эти картины можно продавать по пять скуди, и на них еще останется прибыль. Но чего они стоят? Жакие мазни, не стоящие того, чтобы занимать место в доме. Вы не думаете о покупке картин?

Капер мягко улыбнулся... — Когда я только приехал в Рим, у меня не было таких мыслей, но как долго я буду придерживаться этого мнения, сомнительно. Искушения (поглядывая на «Борджиа») весьма велики...

— Рим, — прервал художник, — это колыбель искусства.

Поиски комнаты.

Капер по приезде в Рим остановился в отеле «Европа» на площади Испании. Там он две недели жил как милорд. Он завел много знакомств среди проживавшей там колонии американских художников, которые приняли его очень радужно. Некоторые из них, отличавшиеся корыстолюбием и решившие, что он приехал покупать картины — поскольку они не знали его профессию, — были чрезмерно любезны, но от их услуг он отказался. Когда же Капер наконец переехал на частную квартиру на улице Бабуино и открыл студию, надежда на время распрощалась со всеми этими дельцами; они стонали и признавались, что пытались, но не смогли ничего продать.

Среди знакомых Капера был французский художник по имени Рокджан. Родившись во Франции, он провел восемь или десять лет в Соединенных Штатах, научился очень хорошо говорить по-английски и жил в Риме, «чтобы усовершенствовать себя как художника». Когда Капер встретил его впервые, он находился там уже два года. За все это время он ни разу не зашел в Ватикан и, услышав, что в «Страшном суде» Микеланджело обнаружили изъян, ждал устранения неполадок, прежде чем высказать по этому поводу свое мнение. С другой стороны, он изо всех сил изучал римский плеб, простой народ. Он знал, как они спят, едят, пьют, любят, как экономят по мелочам, как одеваются и, главное, как они ругаются друг с другом. Когда Капер упомянул ему, что хочет съехать из отеля, снять студию и частную квартиру, Рокджан встрепенулся, превратившись из старой совы в гордого орла. Поспешно взяв Капера под руку, он помчал его из одного конца Рима в другой, то поднимаясь, то опускаясь по лестницам, пока наконец, заметив, что Рокджан неизменно представляет его толстым, румяным, жизнерадостным хозяйкам (падроне) со словами: «Синьора, синьор — англичанин и очень богат», — тот не начал подозревать, что здесь что-то не так. Но Рокджан заверил его, что все в порядке: как в Париже поиском комнат занимается мадам, так в Риме это делает падрона, а слова «он англичанин и очень богат» являются синонимами и всегда идут рука об руку. «Если бы я сказал им, что вы американец, вышло бы ничуть не хуже — даже лучше, за одним исключением: с вас драли бы вдвое больше три шкуры. Выражение „и очень богат“, добавляемое к имени англичанина, — это лишь изысканный комплимент, поскольку большинство теперешних путешествующих англичан вовсе не отличаются щедростью в расходах или большим богатством. Водя вас по всем этим симпатичным женщинам, я, безусловно, доставил вам удовольствие и в то же время удовлетворил свое небольшое невинное любопытство, но зато какой прекрасный шанс! А теперь мы навестим графиню ——, ибо у нее сдаются весьма привлекательные апартаменты, после чего мы всерьез займемся поисками комнат с более прозаичным видом».

Графиня —— оказалась очень миловидной женщиной, поэтому Капер был очарован апартаментами и сказал ей, что подумает.

— Правильно, — заметил Рокджан после того, как они ушли; — лучше подумать над ними, чем в них, — поскольку чудовищная тяга в трубе за короткое время заставила бы вас передумать.

— Каким образом?

— У меня есть знакомый немец, который снимает там комнату. Он говорит, что вязанки дров хватает как раз на то, чтобы согреть одну его сторону; пока он поворачивается, чтобы согреть другую, дров уже нет. Он живет там уже три года, размышляя над этим; графиня время от времени сочувствует ему по поводу тяги в той трубе.

— Хм! Давайте отправимся к прозаичному: лучше обнаженный меч, чем сквозняк.

Они нашли прозаичную хозяйку с аккуратными комнатами на виа Бабуино и, стоговавшись с ней на двенадцать скуди в месяц, завершили свои труды.

Макаронное.

Когда Капер только приехал в Рим, недалеко от фонтана Треви находилась закусочная под названием «Габиони». Она располагалась под землей и представляла собой, по сути, ансамбль подвалов, которые, по общему мнению, являлись частью катакомб. В одном из таких подвалов, напоминавших своими сводчатыми потолками туннель, где потолок был настолько низким, что можно было коснуться рукой вершины круглого свода, каждый день во второй половине дня осенью и зимой с пяти до шести часов собирались по молчаливому согласию человек восемь или десять художников. Стол, за которым они сидели, вмещал не больше, да они большего и не желали. Их обслуживали два официанта: Джованни отвечал за еду, Санти — за вино и сигары. Длинноствольные римские лампы из полированной латуни, чаша которых для масла и фитилей напоминала соединенные носы четырех кораблей, озаряли своим светом белую скатерть и белые стены, делая это старинное место уютным. Белое и красное вино в тонких стеклянных флягах весело блестело, а еда была хорошо приготовленной и здоровой. Сюда в начале зимы приходили торговцы «сладкими оливками», как они их называли, и за два-три цента (байокки) можно было купить целую тарелку. Эти оливки были зелеными, и поскольку их вымачивали в известковой воде, они теряли горький вкус и приобретали миндальный аромат.

Но главным блюдом в «Габиони» были макароны: четырехцентовая порция отлично утоляла острый голод в сочетании с большой одноцентовой булкой хлеба. Здесь подавали макароны в виде белых трубочек и темных лент (феттучча), и их готовили с соусом (ал суго), с сыром по-неаполитански, по-римски и по-милански, а также самыми разными другими способами. Зимой подавали стейки из дикого кабана, и стоили они недорого. Телятину в Риме не продавали до тех пор, пока теленок не доживал до двухлетней телки, так что это была уже не телятина, а нежная говядина, вполне съедобная. Хороши были жаренные в масле и кляре сардины. Дичь водилась в изобилии и стоила весьма умеренно, за исключением оленины, которая была редкостью. Средняя стоимость сытного обеда составляла от тридцати до сорока байокки, и Рокджан говорил: «Я могу жить как принц — как принц Б——, который время от времени обедает здесь, — за половину этой суммы».

В первый день, когда Капер обедал в «Габиони», его изрядно утомили: драка собак под столом, кошки, прыгающие на стол, несчастная маркиза (это факт), просившая у него милостыню, и красивая девушка из Трастевере, сиявшая, словно лакированный ботинок, в золотых серьгах, броши, ожерелье и с коралловыми бусами, сидевшая за другим столом с французским солдатом — все эти маленькие пикантные детали, над которыми путешественник учится улыбаться и с которыми мирится. Но обед был хорош, сотрапезники — приятны в общении, и, допив с Рокджаном лишнюю фольетту (пинту) вина стоимостью в восемь центов, он решил дать этому месту еще один шанс. Он продолжал давать ему шансы до тех пор, пока старый «Габиони» не закрылся, а на смену ему пришло заведение «Четыре нации» (Quattre Nazione) в Переулочном тупике (viccolo Gallmaccio), который, как всякому известно, находится рядом с Улицей двух убийц (Via Due Macelli).

— Теперь, когда мы пообедали, — произнес Рокджан, — мы покурим, а затем отправимся в кафе «Греко» выпить чашечку черного кофе.

Америка в Риме.

Возможно, это и полезно — сбить с нас спесь, но только не с помощью штопора невежества: процедура уж слишком болезненная. Капер, гордившийся своей страной и веривший, что она находится в авангарде наций, судя по всему, должен был узнать во время пребывания в Риме и Папской области, что Америка географически совершенно неизвестна.

Он утешал себя тем фактом, что география там не преподается в «элементарных школах», а никаких других для простого народа там и не существует.

Следующий перевод объявления с вакансией школьного учителя, скопированный со стен дворца, где оно было вывешено, показывает весь объем знаний, преподаваемых в обычных школах:

Обязанности учителя состоят в том, чтобы обучать чтению, письму, первым четырем правилам арифметики; соблюдать обязанности, предписанные законом «Quod divina sapientia»; и подчиняться двухгодичному комитету наравне с другими жалованьистыми служащими департамента; в качестве вознаграждения за это он будет пользоваться (godrá) годовым жалованьем в размере 60 долларов, выплачиваемых ежемесячно.

(Подписано)

ИЛЬ ГОНФАЛОЬЕРЕ —— ——.

Но чего еще ожидать, если один из правителей этой земли заявил Каперу, будто он точно знает, что «попкорн растет в Америке на берегах Нила после того, как спадает вода, — ведь в Америке никогда не идет дождь»?

Это был красивый мужчина, адвокат принца Дориа, который однажды, путешествуя с Капером в ветюре, спросил его, почему он не отправился в Америку по суше, раз уж всем известно, что она находится на юге Англии; и мягко поправил своего спутника, который сказал Каперу, будто читал и находит странным, что все американцы живут в ямах в земле, заявив тому, что если подобные дома по душе синьорам американцам, то они имеют полное право в них жить.

Хозяин гостиницы в городке примерно в тридцати милях от Рима поинтересовался у Капера, не заглянет ли он как-нибудь утром по возвращении в Нью-Йорк навестить его кузена — в Перу!

Этот же трактирщик однажды схватился за нож, когда вместе с Капером отправился посмотреть празднование дня святого в соседний город. Причиной ссоры стало следующее: хозяина гостиницы спросили, кто такой Капер, и он ответил, что тот американец. Собеседник заявил, будто американцы всегда носят в волосах длинные перья, а он никаких перьев на голове Капера не видит. Трактирщик, решивший стоять за Капера горой, поклялся всеми святыми, что они находятся у него под шляпой. Тот не поверил. Из ножен выскочило «железо» с тем самым резким хрустом, который издает клинок, когда зазубренная спинка ножа цепляется за пружину, но Капер прыгнул между ними, и они отложили взаимное заклание — до следующего дня святого.

Проходя однажды утром по Корсо, Капер с радостью увидел на рекламных афишах, вывешенных на площади Колонна, что здесь проходит Всемирная панорама, включающая виды Америки. «Вот и возможность, — подумал он, — для римлян получить хоть какие-то знания о земле, в отношении которой они пребывают в полном неведении. Виды несомненно сделают для них то, чего не разрешают запретные географии, — дадут им немного образования под медленную музыку».

В сопровождении Рокджана он отправился вечерком посмотреть на нее и обнаружил ее установленной на колесах в дорожном фургоне, припаркованном сбоку от площади Колонна.

— На днях Хоукс осматривал ее, — сказал Рокджан, — и отзывается о ней как о вполне стоящем зрелище. Гид Всемирной панорамы точь-в-точь напоминает вечного жида, разве что с поправкой на мелочь в карманах; а картины, сами по себе довольно комичные, если учесть, что они задумывались как серьезные изображения представленных мест, становятся еще смешнее благодаря пояснениям распорядителя.

Купив билеты у дородной, броской билетчицы в потрясающем шелковом плаще, массивных браслетах и умопомрачительной шляпке, они скромно вошли в комнату длиной футов двадцать и шириной в шесть-восемь, озаренную мягким светом примерно тридцати лун. Первое, что бросилось им в глаза, — несколько французских солдат, несших караульную службу по осмотру помещений и сложивших свои ружья в углу. Их возгласы восторга или огорчения, их критические замечания по поводу панорамного искусства, короче говоря, были исполнены юмора и едкого веселья. Но «экспозитор» уже поджидал их; откуда он появился, они не заметили, так как шаги его были легки, как бархат — очевидно, на ногах у него были галоши с резиновой подошвой; его молочно-белые волосы, разделенные посредине лба, спускались на спину на пару футов, в то время как молочно-белая борода, свисавшая спереди на такую же длину, придавала ему сходство с почтенным козлом. Он был альбиносом, и его глаза непрерывно моргали, точно у белой совы посреди бела дня. Голос его был слегка дрожащим и мягким, как у кошки в молочной.

— Джен-тель-мены, сделайте мне удо-воль-ствие заглянуть в это первое отверстие. Это пре-крас-ная зем-ля Слад-кой-лян-дии. Вид с вер-ши-ны Риг-ги Куль-ма. Рас-свет в да-ле-ком вос-то-ке. На нем одея-ло, сэр; ибо на вер-ши-нах гор прохлад-но в час рассве-та. [Мадам, ошеломля-ю-щее из-вер-же-ние Ве-зу-ви-я на-хо-дит-ся че-рез два отвер-сти-я от уг-ла.]

— Джен-тель-мены, сделайте мне удо-воль-ствие поглядеть на второе отверстие. Это пре-крас-ная Флорен-ция у бе-ре-гов струя-ще-го-ся Ар-но. Имен-но здесь...

— Оставьте все это, — прервал Капер; — покажите нам Америку. Он сунул ему в руку пару паул, и почтенный старец мгновенно перескочил через четыре луны.

— Джен-тель-мены, сделайте мне удо-воль-ствие поглядеть на это отверстие. Это пре-крас-ный го-род Нуо-ва-Йорк в Ай-ме-ри-ке с процве-та-ю-щи-ми го-ро-да-ми Брук-лин, Нуо-ва-Джер-си и Лонг-Ай-ленд. Вну-ши-тель-ное стро-е-ние круг-лой фор-мы — это Боль-шой Со-вет-ский Дом, со-дер-жа-щий за-л сове-ща-ний аме-ри-кан-ских на-ций... [Вы го-вори-те, что это Бат-те-ри? Мо-жет быть, и Бат-те-ри.] Что это за до-рога в Брук-ли-не? Это же пря-мая же-лез-ная до-рога на Нуо-ва-Ор-лин. Что за ба-дья для стир-ки? Это не бадья для стир-ки — это па-ро-ход. Пар по-лу-ча-ют из уг-ля, ко-то-рый нахо-дят в зем-ле. Раз-ве это ай-ме-ри-кан-ский орел? Это не он; это сле-пень, ко-то-рый про-ник за стек-ло. Раз-ве это ди-ка-ри в Нуо-ва-Джер-си? (Нью-Джерси.) Это де-ре-вья.

— Проходите же, славные джен-тель-мены, к сле-ду-ю-ще-му отвер-сти-ю. Это пре-крас-ный го-род Фила-дель-фи-я. До-ма здесь по-стро-е-ны из де-ре-ва. Две реч-ки, что омы-ва-ют го-род — это Ла-вар (Делавэр?) и Хад-сон. Я не зна-ю, что такое «тыквен-ная повозка», но экипаж, кото-рый вы ви-дите перед со-бой — это по-жар-ная ма-ши-на, по-то-му что весь город по-стро-ен из де-ре-ва. Высо-кий шпиль при-над-ле-жит хра-му кай-ке-ров (квакеров) Сан-Кри-сто.

Тогда Рокджан дал почтенному старцу паул, попросив его подробнее остановиться на этих видах, поскольку он француз, ищущий познаний в географии.

— Сиятельства, я прило-жу все ста-ра-ни-я. Гран-диоз-ный ко-рабль, сто-я-щий в реч-ке Ла-вар (Делавэр), пол-ен им-миг-ран-тов. Синьо-ра, спускаю-ща-я-ся с бор-та ко-рабля, нахо-ди-тся в страш-ней-шем поло-же-нии, ис-ти-нно. [Воз-мож-но, ху-дож-ник на-хо-дил-ся в лод-ке и опи-сывал сце-ну та-кой, ка-кой он ее ви-дел.] Слон, ко-то-рого вы ви-дите шага-ю-щим по у-лице, — ро-ди-нец это-го тро-пи-че-ско-го кра-я, а кака-ту кишмя ки-шат в ок-ру-жаю-щем воз-ду-хе. Мавры, ко-то-рых вы ви-дите вдоль при-ча-лов — это корен-ные жи-тели это-й зем-ли. Это кай-ке-ры (квакеры?) на му-лах в ши-ро-копо-лых шля-пах на голо-вах; пал-ки в их ру-ках нуж-ны, что-бы бить мавров, жи-ву-щих на их са-хар-ных план-та-ци-ях... Му-зыка? вы спро-си-ли, мадам? У нас нет му-зыки в этом за-веде-нии. Нобе.

— Сиятельства, сле-ду-ю-щее от-вер-стие. Это пре-крас-ный го-род Бал-ти-морь. Вы созер-цаете на пе-ред-нем пла-не боль-шой празд-ник аме-ри-кан-ских кре-стьян; они видят, как их бла-город-ный граф от-прав-ля-ет-ся на о-хо-ту с кре-пост-ным на бе-лом кон-ском спин-не (на коне?). Неболь-шая шут-ка с ко-рова-ми — это игри-вая фан-та-зи-я за-бав-ни-ка-ху-дож-ни-ка, со-тво-рив-шего па-но-ра-му. Я не несу от-вет-ствен-но-сти за та-кого ро-да при-чу-ды. Реч-ка на зад-нем пла-не — это Синьо-ра-пип-пи...

— Что-что? — переспросил Капер, сотрясаясь от смеха.

— Одинджен-тель-мен на днях ска-зал мне, что толь-ко кре-стья-не в Ай-ме-ри-ке го-ворят «миссис» или «мис-трисс», и что реч-ка, сле-до-ва-тель-но, назы-ва-ет-ся не Миссис-пип-пи, а, как я имел честь до-ло-жить, реч-ка Синьо-ра-пип-пи. Сле-ду-ю-ще-е от-вер-сти-е, Сиятель-ства! — Это пре-крас-ный го-род Васк-мен-тон (Вашингтон), так-же на реч-ке Синьо-ра-пип-пи. Бе-лые ша-ры на де-ре-вьях — это хлоп-чат-ник. То не бе-лые ша-ры на зем-ле, то ко-раб-ли; ко-раб-ли, у ко-то-рых шерсть рас-тет по бо-кам (ов-цы?). То не бе-лые ба-ра-ки: это Па-лац-цо ди Васк-мен-тон, где жи-вет зна-ме-ни-тый ге-не-рал, быв-ший ко-ро-лем аме-ри-кан-ских на-ций. Что де-ла-ет тот мавр с бе-лой да-мой на ру-ках? Это не-гри-тян-ский кре-стья-нин ве-дет свою гос-по-жу про-гу-лять-ся — та-ковы обы-чаи в тех кра-ях... Та не-гри-тян-ка, или жен-щи-на-мавр с деть-ми, то-же про-гули-ва-ет-ся, а бе-лая жен-щи-на, завя-зы-ва-ю-щая чул-ки, — это выдум-ка ху-дож-ника. Он 큰 большой ма-стер до юмо-ра.

— Сиятельства, по-след-нее от-вер-сти-е Аме-ри-ка-ин-ское. Это сто-у-пен-дос-ная реч-ка Синьо-ра-пип-пи во всей ее ве-ли-ко-леп-ной кра-се. Что де-ла-ет тот кака-ту там? Он со-вер-ша-ет муху. Вы не ви-дите му-ху? Я имею в ви-ду по-лет. Что за бюст вдрен-без-ги? Это па-ро-ход, кото-рый вез слиш-ком мно-го па-ра, а пар, кото-рый де-ла-ют из уг-ля, взры-ва-ет-ся, как по-рох, ес-ли подне-сти к не-му огни. Это страш-ное и ужас-ное зре-ли-ще. Дру-гой па-ро-ход не взры-ва-ет-ся, он плы-вет. Что де-ла-ет тот че-ловек за ко-лесной руб-кой с кар-та-ми, по-ка дру-гой сиг-наль-щик пи-на-ет его под фал-ды, я не знаю. Это тож-де-ствен-но с шут-ка-ми ху-дож-ника.

— Сиятельства, по-след-нее от-вер-стие. Это пре-крас-ное раз-руше-ние — нет, не раз-ру-ше-ние, а из-вер-же-ние Ве-зу-ви-я. Вы мо-же-те ви-деть это возвы-шен-ное зре-ли-ще, не-пре-ры-вае-мое мои-ми объ-яс-не-ни-я-ми. Я бла-года-рю вас за ва-ше вни-ма-ние уш-но-е и де-неж-но-е. Адио, до тех пор, пока я не удо-сто-юсь удо-воль-стия уви-деть вас еще раз.

— Вот что я тебе скажу, Рокджан, — произнес Капер, выходя из панорамы, — Америке выпало ПИТЬ ГОРКУЮ в папских владениях.

Джон Лотроп Мотли.

Величественная всем тем, что было в юной земле энергичного и царственного для ее украшения, богатая трофеями побед, купленных далеко не одними лишь боевыми топорами и мечами, исполненная гордости, которая обрела свое справедливое и неотъемлемое величие благодаря неукротимым векам прогресса и культуры, История — муза, которой пелось меньше всего песен, но чья поступь звучала как возвышеннейший голос музыки, — трепетала на краю Темных веков и бросилась в своих доспехах в разверзшуюся перед ней бездну невежества. Чистейшая поэзия, благороднейшее искусство, глубоко символичная религия, смелая и грандиозная свобода придали всемирным историям тех ранних дней разнообразную и безупречную мелодичность, текучую, но четкую форму, священную истовость и божественную правду. Богатое и суггестивное во всех отношениях мировоззрение делало великих мужей Греции и Рима живыми, бдительными и проницательными, прежде чем роскошь и угнетение низвергли их в пучину руин и невежества; и наконец Амбиция, блистательная, но разрушительная, став мировым художником, смешала полуночные оттенки упадка и страданий с багрянцем триумфа и свободы и бросила на картины Истории тяжелые, зыбкие тени в стиле Рембрандта, которые придают их очарованию жуткую силу.

На смену этим некогда блистательным и многообещающим эпохам пришла ночь — долгая, безнадежная, губительная. Ее часы отсчитывались распрями, ее мрак сгущался преступлениями. Солнце зашло над могущественной империей, царствовавшей на семи холмах, славной своими завоеваниями, опьяненной властью; когда же день забрезжил над тысячным годом от Рождества Христова, лишь ее рухнувшие арки и поросшие мхом стены свидетельствовали о той правде Истории, что пережила всеобщее разрушение.

И вот настала эпоха рыцарей и паладинов, крестовых походов и талисманов. Грубая, мощная жизнь, развивавшаяся на Севере, изобилующая силой, еще не столь зрелой, чтобы ее можно было направить на мудрые и практические цели цивилизованной жизни, выплеснулась в полувоенный, полурелигиозный энтузиазм, который охватил все слои общества, но был «мощней в могуществе своем». Світловолосые саксы со свирепыми голубыми глазами, из которых глядило непреклонное упорство, темноебровые норманны и сыны прекрасной Бретани соколиным полетом ринулись со своих гнездовий среди скал и у морей Северной Европы на неистовых сарацинов и написали своей кровью доблестные поэмы на священной земле. После долгих лет борьбы герои вернулись: их струящиеся локоны поседели от прожитых лет и страданий, а светлые саксонские лица загорелись под палящим солнцем далекого Востока. Пройдя через лишения и заточение, они шли домой на северные берега под веселые песни, среди всеобщего ликования и приветствий. Их некогда сияющие доспехи потускнели и покрылись ржавчиной от их собственной крови, но они несли на своих «плетенках-пьедесталах» свет более утонченной культуры, более тонкого знания, чем когда-либо прежде знавали эти высокие широты.

Из этого союза варварской силы Севера и тонкой, бесконечно гибкой чувственности Юга, классического слияния Силы и Страсти, родилось Рыцарство. Вырвавшись на свет и к власти — величественное создание, сверкающее в рыцарских доспехах, благородное своими рыцарскими обетами, — оно предстало во всем своем великолепии на мрачном фоне прошлых веков как неизбежное и законное порождение времен и обстоятельств, давших ему жизнь. Придворного крещения добивались с жаром, его предписаниям следовали неукоснительно. Земли ощетинились копьями доблестных сынов, и донкихотские походы стали обычным явлением эпохи. Но не только мечом и копером решались галантные состязания; перчатка, брошенная к ногам гордого врага, не всегда была железной. El gai saber, веселая наука, проводила свои августейшие суды, где принцессы выходили на арену и побеждали доблестных трубадуров согласным звоном своих сладких размеров. Медленно, но с непреодолимой силой на великолепных руинах старого мира поднимался новый социальный мир. Его принципы были справедливы, хотя одеяния их казались причудливыми. Он начался с того почти суеверного почитания женщины, которое заимствовало свою религию у тевтонов, а романтику — у миннезингеров и труверов; завершится же он честностью и свободой мира, созревшего для того, чтобы наслаждаться ими.

Таким образом, пока королевства Европы поднимались до высоты, на которой угнетение, пытки и войны казались их единственной целью и смыслом, в доселе неприметном углу великого театра современной жизни развивался неведомый элемент, которому со временем предстояло потрясти величайшие нации своей мощью, воспламенить всю Европу ревностью и алчностью и диктовать империям сами условия их существования. И этим элементом был ТРУД. Богатые низменности «двурукого» Рейна кишели кипучей жизнью, которая по-королевски требовала дани с моря и исторгала из алчных волн сокровище, делаемое бесценным ее трудолюбием. Каждый человек становился принцем по собственному божественному праву, и каждое занятие имело своих владык и свою ученость, свои «мистерии» и свои социальные права. Моряки, купцы и ремесленники Нидерландов сделали свою страну богатейшей в Европе. Они бороздили моря и познавали ценность земли; и пока они питали великого деспота Средневековья, свет интеллекта, рожденный энергией и взлелеянный активностью, изливал свои благотворные лучи с центрального острова Рейна и изгонял из горных убежищ сов и летучих мышей тирании и суеверий. Эти владыки земли начали с того, что сражались меж собой за местные привилегии, в своей непрекращающейся борьбе ступая на самый порог церкви. Заключая прочные союзы, они держали на расстоянии феодальных сеньоров и налагали на церковную власть узду правосудия — пусть скудного и печально бесплодного, но все же предвещающего лучший день. В алебастровом сосуде деспотизма — хрупком, но столь же древнем, как сама амбиция, — пламя свободы долго горело тускло: теперь его языки змеиными движениями лизали ограду, столь долго почитавшуюся священной, и угрожали, окрашивая воздух январским потоком света, разнести их храм вдреvи. Теория божественного права королей была лишь очередной «удачей Эденхолла». Ее тонкий стебель трепетал теперь в грубой хватки кощунственных и дородных нидерландцев, которые недолго раздумывали, прежде чем повергнуть его вместе со старыми суевериями оземь, потряся этим толчком цивилизованный мир до самого основания. Но из руин должно было вырасти более величественное здание, окна которого, подобно окнам из старинной легенды, были обагрены кровью его архитектора.

Историк, который пожелал бы достойно изобразить такую эпоху, такой народ, такие принципы, должен быть художником, причем таким, в котором творческая способность не затмевает моральных обязательств. Он обязан привносить в этот труд республиканскую симпатию, руководствоваться республиканским правосудием и обладать характером столь же благородным, сколь благородна описываемая им борьба. И такого художника, такого историка, такого человека мы обретаем в лице ДЖОН ЛОТРОПА МОТЛИ.

Почести Гарварда, заслуженные рано и благородно, даровали юноше в семнадцать лет привилегии и достоинство зрелости. Ему было суждено стать ученым, выдающимся даже среди редко и богато образованных умов его собственной Новой Англии благодаря своим универсальным познаниям, ясности интеллекта, проворной энергии и неукротимому упорству. Вдохновленный этими дарованиями и достижениями, он вполне естественно, почти неизбежно должен был выступить на литературной сцене в роли романиста. Активный юношеский интеллект был гибким и сильным, но еще не изведал своей силы. Перед ним лежали обширные поля романтики, чарующие своими королевскими геральдическими лилиями, богатые вкладами каждой эпохи — одни причудливые и вызывающие смех, другие напыщенные и преувеличенные, третьи волнующие душу и грандиозные. Побуждаемый, возможно, не столько жаждой славы, сколько стремлением утолить неукротимые порывы энергичной натуры и упокоить те светлые тени смутно узнанных начинаний, что манили его вперед, он последовал по первому попавшемуся пути и стал автором романов. Его первая работа, «Надежда Мортона, или Мемуары провинциала», была опубликована в 1839 году, а впоследствии появились «Мерри-Маунт, роман из истории Массачусетса». Любопытно прослеживать в этих первых полетах гения, который впоследствии нашел свое истинное призвание, тенденцию к масштабности позднейших трудов Мотли, инстинктивную и явно неосознанную страсть к описательности, восхитительно сдержанное, но все же мощное нетерпение по отношению к легким путам, игрушечным регламентам царства Фикции и истовость, которая впоследствии расцвела в мире Факта и Истории. Сами несовершенства романиста превратились в очарование историка. Его студенческие годы в Германии, его последующий сюжет в бурные времена Революции, сколь бы ярко они ни были нарисованы, сколь ни были бы одушевлены штрихами той живописной силы, что запечатлена на каждой странице исторических трудов их автора, все же лишены доказательства того бесспорного, но ненавязчивого осознания гения, которое превращает выразительные предложения «Истории нидерландской революции» и «Соединенных Нидерландов» в блоки из адаманта, отполированные трением друг о друга до алмазного блеска и отражающие лишь благороднейшие чувства, самые глубокие принципы. Кости были брошены во второй раз, и Мотли одержал победу. Одобрения прессы было недостаточно для человека, чувствовавшего, что он еще не ударил по главной струне своего предназначения. Считаться последователем Купера — не таков был подобающий венец для интеллекта, которому стройные памятники древней литературы открыли ключ к их иероглифическим лабиринтам знаний, пронзавшему с молниеносной быстротой оболочку событий и обладавшему скрытыми принципами жизни в их теплых сердцах. Поэтому он вернулся в Европу, оставив после себя репутацию, которой в недалеком будущем суждено было вырасти из нового, более благородного фундамента в прочное и величественное здание.

Для ума, подобного разуму Мотли, историческая отрасль представляла самые привлекательные черты. Здесь не могло быть и речи о каких-либо заигрываниях с призрачной и соблазнительной алхимией Фикции. Истина формировала каждый период жизни мира. Презираемая истина подставляла подножки нациям в их стремительной гонке за властью и неправедным могуществом. Торжествующая истина улыбалась их неуклонному росту к величию и чести. Писать историю означало писать поэзию, искусство, философию, религию, саму жизнь. Перо, набрасывавшее зарождение, развитие и судьбу наций, было поистине резцом скульптора, чьей темой являлось человечество.

И какой же труд мог быть более подходящим для американского автора, чем летопись нации, боровшейся против угнетения феодальных институтов, которые душили любое развитие — будь то к знаниям или к гражданскому величию; сбрасывавшей путы религиозной нетерпимости; бросавшей вызов сильнейшей нации христианского мира, впитавшей воздух фанатизма в своей долгой борьбе с маврами; и ведшей истощающую войну почти вековой продолжительности против страшных преград, лишь бы завоевать независимое существование? Мы бережно хранили как редкие реликвии мехленские кружева наших бабушек, владели любимыми сервизами турнеского фарфора, с любопытным и восторженным терпением ожидали свои доли цветочных луковиц из Гарлема, ежедневно ходили по брюссельским коврам и почитали себя богачами, обладая фрагментом ее гобелена или намюрским ружьем; мы чтили огромный мануфактурный интерес Нидерландов, их торговое процветание и благородное предпринимательство — но на этом всякая мысль о них обрывалась. Шиллер не научил нас тому, что предки шахтеров Монса, ремесленников Брюсселя, моряков Антверпена, профессоров Лейдена были героями, достойными стоять рядом с Леонидом и Боццарисом; Страда не смог пробудить в нас энтузиазм при мысле об их долгой, благородной битве за жизнь. Гроций, правда, обрисовал для нас с фламандской тщательностью деталей их нравы и обычаи, но забыл окружить скелет нации теми страстями, что одушевляли каждый этап ее развития. Именно Мотли предстояло с живыми симпатиями американского сердца пробудить наши привязанности и заслужить наше уважение к столь несчастному и столь отважному народу. Ему было суждено научить нас тому, что Вильгельм Оранский был ничуть не меньшим мучеником за правду, чем Гус или Латимер.

Это был не заурядный ученый, столь достойно завершивший сию задачу. Было недостаточно того, что интеллектуальная честность нашего историка не подвергалась сомнению, его суждения были зрелыми, а знания — обширными и всеобъемлющими. За годы подготовки он стал подлинным космополитом; все мелкие предрассудки страны и крови были смыты наступающим величием разума, который день ото дня становился все более истинно и полно хозяином самого себя. Тысячи мелких тонкостей обширного и тесного общения с ведущими и придворными умами эпохи позволили ему успешнее справиться с духом изощренной интриги, лисьей проницательности, волчьей хищности, жестокого отсутствия дипломатической чести и безграничной, страшной нетерпимости, которые столь удивительным образом отличали историческую эпоху по выбору Мотли. Он явился со всем рвением истинного любителя свободы, будучи сам республиканцем — каковыми самые образованные сыны земли являлись во все времена по своим мыслям, привычкам и настроениям, — чтобы проследить для будущего и для нас летопись народа, который был готов терпеть господина, но восстал против тирана; который с редким, но недооцененным и излишне щепетильным чувством чести стремился удерживать ярмо, ношенное их предками, требуя от своего правителя лишь уважения и почтения, подобающих верным слугам его короны, которые уже не были покорными рабами монархии, но в силу укоренившейся привычки к подчинению еще не вполне созрели для независимости республики. Сколь благородно он исполнил свою миссию, красноречиво свидетельствуют сердечные аплодисменты двух наций.

В широком, охватывающем видении Мотли история предстает в своем истинном свете как наука, требующая содействия прочих наук для надлежащего и гармоничного развития всех своих частей. Она опирается не столько на правильность авторитетов летописца и глубину его изысканий в чисто сфере событий и взаимоотношений наций, сколько на его всеобщее знакомство с общей литературой и сестринскими искусствами политики и философии. Именно коварному и изящному Болингброку довелось снизить благородное искусство Фукидида с высот возвышенности и величия до гостиного уровня бесед в особняке Рамбуйе, ввести в самые серьезные политические трактаты, касающиеся, возможно, благосостояния общества, незаметный, но тщательно разработанный и весьма эффективный тон легкомыслия, который вскоре обернулся пагубными последствиями для их цели. Именно он навязал летописям церкви и государства пресный, но внушительный церемониал светского тона; облачил свои пустые, но напыщенные периоды в королевскую горностаевую мантию, дабы обеспечить им почтение введенной в заблуждение толпы; лишил Добродетель ее древних прерогатив и потчевал ее крошками со своего стола. Его отточенная дикция, несомненный талант и прекрасные познания самым печальным образом замаскировали его подлинную скудость чувств и на какое-то время, по крайней мере, отвели течение народных настроений от истинного, прекрасного и надежного в ранней литературе и искусстве, равно как и в истории. С каким успехом его порочные и несовершенные теории были привиты к литературе его нации, убедительно доказывает ученый и проницательный Шлоссер в своей «Истории восемнадцатого века». Этот зрелый ученый и глубокий мыслитель говорит: «Все то, над чем Болингброк смеется как над скучным и бесталанным, все то, над чем он потешается как над бесполезным и безвкусным, все то, что благодаря его трудам и трудам его единомышленников в течение восьмидесяти лет исчезало из древней истории, вновь возвращается в наши дни. Столь недолговечен триумф фальши». Как нельзя кстати мы можем переиначить строки Горация:

«Nullæ placere diu, nec vivere historiæ possunt

Quæ scribuntur aquæ potoribus».

Неблагодарным был тот источник, откуда Болингброк черпал даже свои леденящие душу глотки вдохновения. Поистине столь же великолепный, как великий Бруннен злосчастных абдеритов у Виланда, с его мраморным морским божеством в окружении величественной свиты нимф, тритонов и дельфинов, из струй которых вода капала лишь как слезы, потому что, по словам автора со строгим простодушием, «едва ли хватило бы смочить губы хоть одной нимфы». Поистине багряное вино вдохновения так же необходимо историку, как и поэту; и если смеющийся Вакх, подносящий кубок к жадным устам студента, облачен не в классические одежды сенаторского зала или струящиеся одеяния профессора, то на нем по крайней мере красуется пестрая оленья шкура, а в руке...

«Тирс он держит — копье, увенчанное плющом».

Разве не показывает нам нежный Еврипид бога, «чьи рогатые главы перевиты венком из драконов»? И эти два священных рога указывают назад, на грозные мистерии возвышенной Огдоады:

«Великие Кабиры зари земной первородной».

Они чертят линиями, никогда не отступающими от правды, историю первобытного мира, ранних дней Ноя и его ковчега. Они напоминают нам старую историю о жизни и страданиях, о потопе и спасении; на их серповидных остриях висит вечный принцип действенности жертвоприношения. Они плывут вместе с лунным ковчегом Астарты Милитты по гиацинтовым морям ночных облаков, и их высокое значение, затуманенное и утраченное в великом потоке Времени, вновь восстает в веках, лишенное ранней пышности символов и мистерий. Мистические рога появляются над челом царственной Сапфо у Грильпарцера, на чьих волосах...

«Покоилась диадема, подобно бледной луне

На челе ночи, серебряным гребнем»;

и облаченная в белые одежды Мадонна с детским лицом, обращенным вверх, и глубокими, нежными глазами, устремленными ввысь, все же опирается своей стройной, сандаленой стопой на рогатую луну, плывущую под ней в туманных облаках.

Пропуск, о снисхождении к которому мы просим; сон, и все же не совсем сон, ибо каждый из этих древних типов заключает в себе живую истину и разворачивается в историю — возможно, спутанную и несовершенную, но суггестивную и надежную — о расах и религиях, которые иначе канули бы в забвение. И ревностный студент современности, или историк прошлого, никогда не сможет пренебречь этими тусклыми древними сокровищами, но должен почерпнуть из них свежую веру в собственное человечество и в вечные законы Бога, которые столь же неизменны, сколь бессмертен Он сам.

Искусство истории развивается вместе с искусством поэзии; и то, и другое, да и вся литература в целом, эстетически соответствуют нравам, обычаям, теологии и политике нации, породившей их. Строгое величие Фукидида, неизменная мягкость Ксенофонта и жизнерадостное изящество Геродота напоминают — своим точным пониманием гармонии, благородным и ровным течений мыслей, а также свободой от наносных украшений преувеличенной риторики или сентиментальной морали — золотой век Греции. Нам кажется, будто мы стоим внутри Парфенона, любуемся Книдской Венерой, толкаемся среди веселой толпы на Олимпийских играх. Это действительно был золотой век, когда все прекрасное в природе благоговейно и усердно взлелеивалось, а все благородное и естественное в искусстве — великолепно поощрялось; век, в котором утонченность и благородство не были случайностью, но становились необходимостью; когда политика достигла высокого уровня искусства, а ораторское мастерство обрело красоту и силу, к которым до сих пор не стремились ни один Питт, Каннинг или Брум; век, когда одаренная Аспасия держала свой блистательный двор, а Алкивиад и Сократ почитали за честь сидеть у ног уроженки Милета; когда Перикл, который «вполне заслуживал высокого титула Олимпийца», жил и правил: золотой век, когда Сократ мыслил и учил, неся в своем сердце тот виновный день, когда Сократ умер.

Не менее верными портретами формировавших их влияний являются истории Ливия, Саллюстия и Тацита. Они писали на языке, который был возведен в степень электрических облаков теплым и блистательным многословием Цицерона и сведен к гранитной прочности холодной и изысканной простотой Теренция. Дружелюбная напыщенность, фальстафовское бахвальство Лукана и блестящее воображение Овидия — все это накладывает неизгладимый отпечаток на живой колорит Ливия, несколько напускную суровость Саллюстия и изящную мораль Тацита. Знамя монархии реверансом развевается на каждой странице этих авторов. Они несут на себе даже отпечаток архитектуры, чье великолепие и прочность не искупали пренебрежения к старым эллинским линиям и правилам. Они относятся к Фукидиду и Геродоту так же, как колонна римского ионического ордера с ее угловато закрученными волютами и произвольной перпендикулярностью очертаний относится к своей изящной греческой прародительнице с ее примитивными и выразительными волютами и слегка выпуклым профилем ствола. В более близкие к нам времена архаичная, причудливая фраза Фруассра или Монстреле напоминает рыцаря в полном вооружении, утыканного причудливыми прекрасными эмблемами, золотыми драконами, инкрустированными на миланских кирасах, золотыми лозами на широких венецианских клинках, обезьянками на рукоятках рифленых, прочных стилетов или иллюминированными полями старых метрических романсов. Страницы Страды омрачены бурными страстями воюющей эпохи, пересеченными зловещим светом мавританских трагедий; под его напускной гордыней и фанатизмом стонет «ay de mi Alhama». Торквемады обращают каждую фразу в тусклую и инквизиторски безобидную прозу, однако то и дело промелькнет след Лопе де Веги, слово, напоминающее нам Кальдерона, в то время как еще чаще эвфуизм Гонгоры пронизывает сознание писателя и струится банальностями из его охраняемого пера.

По мере того как мы приближаемся к нашему собственному дню, история наделяется новым достоинством; ее знамена, словно водоросли, колышутся на бурных волнах политической жизни, словно стремясь выхватить из какого-нибудь обломка потерпевших крушение трактатов или проходящего торгового судна правительства драгоценную жемчужину, чтобы осветить ею свои глубокие изыскания. Она с нервным напряжением охватывает тенденции литературы; ее пронзительный взгляд впитывает черты народной веры и выискивает истоки народных заблуждений. Вполне отвечая требованиям взыскательной эпохи, Мотли создал труд, чьим наименьшим достоинством является его равное соответствие новым правилам своего искусства. Он в высшей степени обладает тем первым качеством, на котором настаивает для историка старый аббат де Мабли в своей книге «Способ писать историю» (Manière d’ecrire l’histoire). Он признает естественные права человека — те права, которые остаются неизменными в каждую эпоху и столь же сильны в своих требованиях в шестнадцатом веке, как и в девятнадцатом. Его хорошо сбалансированный ум признает и уважает обязанности человека как гражданина и магистрата, а также взаимные права наций. Никакое великолепие, никакая власть, никакой предрассудок не смогли совратить его с этих высоких принципов, равно как и тевная и явная симпатия к своему предмету не вводит его в заблуждение даже ради мимолетной экстравагантности чрезмерной похвалы. Если он постигает величие национального характера, которое он почти бросает перед нами на холст, он столь же глубоко ценит и его слабости. Труд Страды — это яд, который поражает самые корни общества и иссушает все свежие молодые побеги его бурной весны. Труд Мотли — это мощное противоядие, которое возвращает жизненные соки хрупким волокнам, разглаживает сморщенные листья и вновь облачает их в свежую зелень надежды и обещаний. Страда — раб победителя; Мотли — поборник побежденных. Страда склоняет достоинство Правосудия перед раскрашенным скипетром Деспотизма; Мотли возвышает честное звание человека над волей вероломного монарха. Страда золотит фальшивым золотом софистики сами цепи, терзающие его душу; Мотли оттачивает на чистом кристалле своей ненавязчивой логики двуручный меч власти и прорубает себе путь сквозь армию протоколов и пактов к крепости Свободы.

Мы полагаем, что теория об упадке характеров современности по сравнению с античностью уже изжила себя. «Под тогй, как и под современным платьем, — говорит Гизо, — в сенате, как и в наших советах, люди были такими же, какими остаются и поныне»; и узкий взгляд на прогресс человечества демонстрирует старый иезуит, утверждающий, будто мужественное и суровое обращение, необходимое для Фукидида и Ливия, не требуется историкам нашего слабого и вырождающегося дня. Даже граф Гобино, столь искусно и, для его последователей, убедительно доказывающий несостоятельность заветнейшей надежды каждого ученого филантропа и патриота, даже в своем самом яростном противодействии доктрине человеческого прогресса не намекает на существование принципа, подталкивающего к систематическому и неизбежному упадку индивидуальной силы из века в век. Далеко не требуя от историка меньшего, нынешняя эпоха нуждается в еще более твердой руке. Наша эра знает своих Александров и Цезарей, своих Ганнибалов и Гекторов; и если эти люди древности предстают перед нами в недосягянной ауре величия, то лишь потому, что свет, льющийся с нашей далекой точки зрения, окружает их более глубокими тенями и ярче выделяет на заднике их ушедших эпох. Это простой триумф светотени (chiaro-scuro) и отнюдь не доказательство истинности нелепой теории.

Довольно скорбно видеть мертвые нации, некогда бывшие молодыми и славными, шествующими вперед сквозь чистилище, подобно бесчисленным обезглавленным Бертраннам де Борнам, несущим за волосы

«Отрезанный член, подобно фонарю,

Свисающий в руке».

Что до нас самих, мы не боимся освещать собственный дух подобным образом через любую Мальбольже очищения. И эта смелая вера воодушевляет Мотли; она наполняет весь его труд твердостью, внушающей полное доверие читателей. Свободный от всякого пубертатного суеверия, он полностью владеет своим предметом. Он осуществляет над ним некое подобие магистратуры, которая распространяется даже на его собственные вспыхивающие импульсы. Никогда не останавливаясь для демонстрации своей моральной учености, он избегает утомительного многословия Роллена; ловко лавируя между зыбучими песками политических диссертаций, он уходит от догматичного эссеизма Гвиччардини. Не позволяя легко очаровать себя мелочам, плавающим подобно пресной пене на волнах истории — мелким домашним деталям, кёнигсмаркским интригам королевских дворов, винам и цветам банкетного стола, кружевам и драгоценностям при дворе, — он оставляет далеко позади занимательного Давилу, который, как замечает саркастичный Шлоссер, «писал мемуары на французский лад для высшего света», и тем не менее которого своенравный и авантюрный Болингброк не колеблется объявить «во многих отношениях равным Ливию!» И все же ни один штрих, необходимый для сохранения единства труда, не упущен. Сам Тацит не украшал свои истории более властной моралью. Йоты и титлы «Великих привилегий» (Groot Privilegie), условия знаменитого «Гентского умиротворения», торжественное значение «Акта об отречении» (Act of Adjuration) и политические амбиции церкви нарисованы с такой же верностью, как осада Лейдена или «испанская ярость» в Антверпене.

Юм, в узости так называемого философского равнодушия к призывам домашней жизни и деталям национальной теологии и искусства, дает нам лишь беглый комментарий к простым хронологическим событиям, оживленный прикосновением его острого интеллекта и изящной риторики до обманчивой бодрости и украшенный ядовитыми цветами пасслена поддельной философии. Мы можем с большим правом искать некоторую аналогию между Гиббоном и Мотли, даже если эти поиски обнаружат столь радикальные различия, что сравнение покажется невозможным. Торжественной, размеренной и блистательной риторике Гиббона противостоит живое, стремительное и блестящее течение мысли Мотли. Ни один из них не склоняется к идеалу; у обоих преобладает реальное. Политика правительства не призывается ни одним из них к пристрастному судилищу сентиментальности, а сложная схема какого-нибудь Макиавелли не подвергается несовершенному анализу упрямого воображения. Но Гиббон, хотя и пишет на народном языке, утратил всю честную национальность, которая должна придавать искренность его труду; его блестящая антитеза принадлежит к орнаментальной школе французской литературы того времени; и сколь бы ни завораживали нас пышность и величественная поступь его фраз, мы скорее ослеплены его красноречием, чем убеждены его аргументами. Он живописен, богат; но это живописность и богатство поистине ошеломляющей римской архитектуры эпохи Возрождения — наполовину византийской, на три восьмых готической, а остальное греческое. Но Мотли, со всей его разнообразной эрудицией и связями, остается совершенно и благородно англосаксом. Его короткие, афористичные фразы звучат подобно щелчку ружей перед атакой и вырастают в длину и величию по мере развития темы. Ему свойственна простота не невежества, а гения. Он не потакает нашей алчной фантазии, он величественно взывает к нашим благороднейшим порывам. В Мотли повсеместно виден дух тончайшего гуманизма; он не грешит вольтеровскими сатирическими уколами в адрес чистоты, ни капризными вольтеровскими выпадами против веры, которую не разделяет. Все мужественно, лаконично, откровенно, нескрываемо. Будучи сам честным человеком, он, в отличие от Гиббона, не выказывает недоверия к человечеству и не ставит под сомнение с сарказмом саму искренность мученика на костре.