«Хлеб и воля»

Все те, кто занят в шахте, вносят свой вклад в добычу угля соразмерно своей силе, энергии, знаниям, интеллекту и сноровке. И мы можем сказать, что все они имеют право жить, удовлетворять свои потребности и даже капризы, когда предметы первой необходимости обеспечены для всех. Но как мы можем оценить труд каждого из них?

И к тому же, разве добытый ими уголь — целиком их работа? Разве это не также работа людей, построивших железную дорогу к шахте и дороги, расходящиеся от всех железнодорожных станций? Разве это не работа тех, кто пахал и сеял поля, добывал железо, рубил лес, строил машины, сжигающие уголь, медленно развивал горнодобывающую промышленность в целом и так далее?

Провести различие между трудом каждого из этих людей совершенно невозможно. Измерять труд по его результатам ведет к абсурду; разделять общий труд и измерять его доли по количеству затраченных на работу часов также ведет к абсурду. Остается одно: поставить потребности выше работ и прежде всего признать право на жизнь, а впоследствии — право на благосостояние для всех тех, кто принял участие в производстве.

Но возьмите любую другую отрасль человеческой деятельности — возьмите проявления жизни в целом. Кто из нас может претендовать на более высокое вознаграждение за свой труд? Врач ли, обнаруживший болезнь, или сиделка, добившаяся выздоровления своим гигиеническим уходом? Изобретатель ли первой паровой машины или мальчик, которому однажды надоело тянуть веревку, некогда открывавшую клапан для пуска пара под поршень, и который привязал веревку к рычагу машины, сам того не подозревая, изобретя важнейшую механическую часть всех современных машин — автоматический клапан?

Изобретатель ли локомотива или нькаслский рабочий, предложивший заменить камни, прежде укладывавшиеся под рельсы, деревянными шпалами, поскольку камни из-за отсутствия упругости вызывали сход поездов с рельсов? Машинист ли паровоза? Регулировщик ли, останавливающий поезда или пропускающий их? Стрелочник ли, переводящий поезд с одного пути на другой?

Опять же, кому мы обязаны трансатлантическим кабелем? Инженеру ли-электрику, упорно утверждавшему, что кабель будет передавать сообщения, в то время как ученые мужи объявляли это невозможным? Мори, ученому физико-географу, советовавшему отложить толстые кабели ради других, тонких, как трость? Или тем добровольцам, неизвестно откуда взявшимся, которые проводили дни и ночи на палубе, тщательно осматривая каждый ярд кабеля и вытаскивая гвозди, которые акционеры пароходных компаний по глупости приказывали вбивать в непроводящую оболочку кабеля, чтобы сделать его негодным к использованию?

И в более широкой сфере — истинной сфере жизни с ее радостями, страданиями и случайностями — разве каждый из нас не может вспомнить кого-то, кто оказал ему столь великую услугу, что мы были бы возмущены упоминанием ее денежного эквивалента? Эта услуга могла быть лишь словом, не более чем словом, сказанным вовремя, или же она могла быть месяцами и годами преданности, и неужели мы собираемся оценивать эти «неисчислимые» услуги в «трудовых квитанциях»?

«Дела каждого!» Но человеческое общество не просуществовало бы и двух поколений подряд, если бы каждый не отдавал бесконечно больше того, за что ему платят деньгами, «квитанциями» или гражданскими наградами. Раса вскоре вымерла бы, если бы матери не жертвовали своей жизнью ради заботы о детях, если бы люди не отдавали постоянно, не требуя эквивалентного вознаграждения, если бы люди не отдавали самое ценное именно тогда, когда они не ждут никакой награды.

Если буржуазное общество разлагается, если мы зашли в тупик, из которого невозможно выбраться без факела и топора, обращенных против прошлых институтов, то именно потому, что мы слишком увлеклись подсчетами. Именно потому, что мы позволили внушить себе давать лишь для того, чтобы получать. Именно потому, что мы стремились превратить общество в торговое товарищество, основанное на дебете и кредите.

В конце концов, коллективисты и сами это знают. Они смутно понимают, что общество не могло бы существовать, если бы оно проводило в жизнь принцип «Каждому по делам его». У них есть представление о том, что потребности — мы не говорим о капризах, потребности индивида — не всегда соответствуют его трудам. Так, Де Пеп говорит нам: «Этот принцип — сугубо индивидуалистический принцип — был бы, однако, смягчен общественным вмешательством в дело воспитания детей и подростков (включая содержание и жилье), а также общественной организацией помощи немощным и больным, приютами для престарелых рабочих и т. д.». Они понимают, что сорокалетний мужчина, отец троих детей, имеет иные потребности, чем двадцатилетний юноша. Они знают, что женщина, кормящая грудью младенца и проводящая бессонные ночи у его постели, не может выполнять столько работы, сколько мужчина, спавший мирно. Они, кажется, осознают, что мужчины и женщины, изнуренные, возможно, сверхмерой труда на благо общества, могут оказаться неспособными выполнять столько работы, сколько те, кто провел свое время в праздности и складывал в карман свои «трудовые квитанции» на привилегированном поприще государственных чиновников.

Они жаждут смягчить свой принцип. Они говорят: «Общество не преминет содержать и воспитывать своих детей; помогать как престарелым, так и немощным. Несомненно, потребности станут мерилом тех расходов, которые общество возьмет на себя, чтобы смягчить принцип дел».

Благотворительность, благотворительность, вечная христианская благотворительность, на сей раз организуемая государством! Они верят в усовершенствование приютов для подкидышей, введение страхования по старости и болезни — с тем чтобы смягчить свой принцип. Но они все еще не могут отбросить идею «сначала поранить, а потом исцелить»!

Таким образом, отвергнув коммунистический строй, вволю посмеявшись над формулой «Каждому по его потребностям», эти великие экономисты обнаруживают, что они кое-что забыли — потребности производителей, которые они теперь признают. Только оценивать их должно государство, государство же должно проверять, не являются ли потребности несоразмерными труду.

Государство будет раздавать подачки. Отсюда до английского закона о бедных и работного дома — всего один шаг.

Разница лишь малейшая, ибо даже это общество-мачеха, против которого мы восстаем, также было вынуждено смягчить свои индивидуалистические принципы; ему тоже пришлось пойти на уступки в коммунистическом направлении и под той же формой благотворительности.

Оно тоже раздает обеды за полпенни, чтобы предотвратить грабеж своих лавок; строит больницы — зачастую весьма скверные, но порой великолепные — для предотвращения опустошений от заразных болезней. Оно тоже, оплатив часы труда, дает приют детям тех, кого оно погубило. Оно принимает во внимание их потребности и раздает подачки.

Нищета, как мы уже говорили в другом месте, была первопричиной богатства. Именно нищета породила первого капиталиста; ибо, прежде чем накапливать «прибавочную стоимость», о которой мы так много слышим, люди должны были дойти до такой степени нищеты, чтобы согласиться продать свой труд во избежание голодной смерти. Именно нищета создала капиталистов. И если число бедняков в Средние века росло столь стремительно, то это происходило из-за нашествий и войн, последовавших за основанием государств, и из-за роста богатств, проистекающего из эксплуатации Востока. Эти две причины разорвали узы, объединявшие людей в аграрных и городских общинах, и научили их провозглашать столь дорогой эксплуататорам принцип заработной платы вместо солидарности, которую они прежде практиковали в своей племенной жизни.

И именно этот принцип должен возникнуть в результате революции, которую люди осмеливаются называть именем Социальной революции — имени столь дорогого для голодающих, угнетенных и страдающих!

Этому не бывать. Ибо в тот день, когда старые институты падут под пролетарским топором, разнесутся крики: «Хлеб, кров, благосостояние для всех!» И к этим крикам прислушаются; народ скажет: «Начнем с утоления нашей жажды жизни, счастья, свободы, которую мы никогда не могли утолить. И когда мы вкусим этой радости, мы примемся за разрушение последних остатков буржуазного правления: его морали, почерпнутой из бухгалтерских книг, его философии дебета и кредита, его институтов „моего и твоего“. Разрушая, мы будем созидать, как говорил Прудон; и мы будем созидать во имя коммунизма и анархии».

ГЛАВА XIV

ПОТРЕБЛЕНИЕ И ПРОИЗВОДСТВО

I

Рассматривая общество и его политическую организацию с иной точки зрения, нежели все авторитарные школы — поскольку мы исходим из свободного индивида, чтобы прийти к свободному обществу, вместо того чтобы начинать с государства и нисходить к индивиду, — мы следуем тому же методу и в экономических вопросах. Мы изучаем потребности индивидов и средства, с помощью которых они удовлетворяют их, прежде чем обсуждать производство, обмен, налогообложение, правительство и так далее. На первый взгляд разница может показаться незначительной, но в действительности она переворачивает все каноны официальной политической экономии.

Если вы откроете труды любого экономиста, вы обнаружите, что он начинает с ПРОИЗВОДСТВА, т. е. с анализа средств, используемых в настоящее время для создания богатства: разделения труда, фабрики, ее машин, накопления капитала. От Адама Смита до Маркса все шли по этому пути. Лишь в заключительных частях своих книг они рассуждают о ПОТРЕБЛЕНИИ, то есть о средствах, к которым прибегают в нашем нынешнем обществе для удовлетворения потребностей индивидов; да и там они ограничиваются объяснением того, как богатства распределяются среди тех, кто соперничает друг с другом за их обладание.

Быть может, вы скажете, что это логично. Прежде чем удовлетворять потребности, нужно создать то, чем их удовлетворять. Но разве, прежде чем что-либо производить, вы не должны ощутить в этом потребность? Разве не нужда впервые заставила человека охотиться, разводить скот, обрабатывать землю, изготавливать орудия труда и позднее изобретать машины? Разве не изучение потребностей должно управлять производством? По меньшей мере это было бы столь же логично: начать с рассмотрения потребностей, а впоследствии обсудить, как организовано и должно быть организовано производство для удовлетворения этих потребностей.

Именно это мы и намерены сделать.

Но как только мы смотрим на политическую экономию с этой точки зрения, она полностью меняет свой облик. Она перестает быть простым описанием фактов и становится наукой, и мы можем определить эту науку так: «Изучение человеческих потребностей и средств их удовлетворения с наименьшими возможными потерями человеческой энергии». Ее истинным названием должна быть «Физиология общества». Она представляет собой науку, параллельную физиологии растений и животных, которая изучает потребности растений и животных и наиболее выгодные способы их удовлетворения. В ряду социологических наук экономика человеческих обществ занимает место, которое в ряду биологических наук принадлежит физиологии органических тел.

Мы говорим: вот человеческие существа, объединенные в обществе. Все они испытывают потребность жить в здоровых жилищах. Хижина дикаря их больше не устраивает; им требуется более или менее комфортное прочное укрытие. Возникает вопрос: может ли каждый человек при нынешней производительной способности людей иметь собственный дом и что ему мешает его иметь?

И как только мы задаем этот вопрос, мы видим, что каждая семья в Европе вполне могла бы иметь удобный дом, подобные тем, что строятся в Англии, Бельгии или в Пуллман-Сити, либо эквивалентный набор комнат. Некоторого числа дней работы было бы достаточно, чтобы построить красивый небольшой просторный дом, хорошо оборудованный и освещенный электричеством.

Но девять десятых европейцев никогда не имели здорового жилища, потому что во все времена простому народу изо дня в день приходилось работать ради удовлетворения нужд своих правителей и у него никогда не было необходимого досуга или денег, чтобы построить или заказать постройку дома своей мечты. И они не могут иметь жилья и будут обитать в лачугах до тех пор, пока нынешние условия остаются неизменными.

Отсюда видно, что наш метод прямо противоположна методу экономистов, которые увековечивают так называемые законы производства и, подсчитывая количество ежегодно строящихся домов, доказывают с помощью статистики, что, поскольку количество новопостроенных домов слишком мало для удовлетворения всех запросов, девять десятых европейцев должны жить в лачугах.

Перейдем к питанию. Перечислив блага, проистекающие из разделения труда, экономисты говорят нам, что разделение труда требует, чтобы одни люди занимались сельским хозяйством, а другие — обрабатывающей промышленностью. Фермеры производят столько-то, фабрики — столько-то, обмен осуществляется таким-то образом, — и они анализируют продажу, прибыль, чистый доход или прибавочную стоимость, заработную плату, налоги, банковское дело и так далее.

Но пройдя за ними столь далеко, мы ничуть не становимся умнее, и если мы спрашиваем их: «Как получается, что миллионы людей нуждаются в хлебе, когда каждая семья могла бы ежегодно выращивать достаточно пшеницы, чтобы прокормить десять, двадцать и даже сто человек?», они отвечают нам, затягивая ту же песню: разделение труда, заработная плата, прибавочная стоимость, капитал и т. д., приходя к тому же выводу, что производство недостаточно для удовлетворения всех потребностей; вывод этот, если он и верен, не отвечает на вопрос: может или не может человек своим трудом производить необходимый ему хлеб? И если не может, то что ему мешает?

Вот 350 миллионов европейцев. Им ежегодно требуется определенное количество хлеба, мяса, вина, молока, яиц и масла. Им нужно столько-то домов, столько-то одежды. Это минимум их потребностей. Могут ли они произвести все это? И если могут, останется ли у них достаточно досуга для искусства, науки и развлечений — одним словом, для всего, что не входит в категорию абсолютных необходимостей? Если ответ утвердителен, то что мешает им идти вперед? Что они должны сделать для устранения препятствий? Требуется ли время для достижения такого результата? Пусть они возьмут его! Но не будем упускать из виду цель производства — удовлетворение потребностей всех.

Если самые настоятельные потребности человека остаются неудовлетворенными ныне, то что мы должны сделать для повышения производительности нашего труда? Но нет ли иной причины? Не может ли быть так, что производство, упустив из виду потребности человека, сбилось в абсолютно ложном направлении и его организация порочна? И раз мы можем доказать, что дело обстоит именно так, давайте посмотрим, как реорганизовать производство так, чтобы действительно удовлетворить все потребности.

Это кажется нам единственным правильным путем подхода к вещам. Единственным путем, который позволил бы политической экономии стать наукой — наукой о социальной физиологии.

Очевидно, что до тех пор, пока наука трактует производство в том виде, в каком оно осуществляется в настоящее время цивилизованными нациями, индийскими общинами или дикарями, она вряд ли способна излагать факты иначе, чем их излагают экономисты сейчас; то есть как простую описательную главу, аналогичную описательным главам зоологии и ботаники. Но если бы эта глава была написана так, чтобы пролить некоторый свет на экономию энергии, необходимой для удовлетворения человеческих потребностей, она выиграла бы как в точности, так и в описательной ценности. Она наглядно показала бы чудовищную растрату человеческой энергии при существующей системе и доказала бы, что до тех пор, пока эта система существует, потребности человечества никогда не будут удовлетворены.

Как мы видим, точка зрения изменилась бы коренным образом. За ткацким станком, производящим столько-то ярдов ткани, за перфоратором для стальных листов и за сейфом, в котором прячутся дивиденды, мы видели бы человека, творца производства — чаще всего исключенного из того пиршества, которое он приготовил для других. Мы также поняли бы, что при ошибочной исходной точке так называемые «законы» стоимости и обмена представляют собой крайне ложное объяснение происходящих в настоящее время событий и что все пойдет совсем иначе, когда производство будет организовано таким образом, чтобы удовлетворять все потребности общества.

II

Нет ни одного принципа политической экономии, который не изменил бы своего облика, если взглянуть на него с нашей точки зрения.

Возьмем, например, перепроизводство — слово, которое ежедневно звучит в наших ушах. Найлетись ли хоть один экономист, академик или соискатель академических регалий, который не приводил бы доводов в доказательство того, что экономические кризисы происходят от перепроизводства — что в определенный момент производится больше хлопка, сукна, часов, чем требуется! Разве все мы не гремели против хищничества капиталистов, которые упорно стремятся производить больше, чем возможно потребить!

Однако при внимательном рассмотрении все эти рассуждения оказываются несостоятельными. В самом деле, найдется ли среди предметов всеобщего обихода хоть один товар, который производится в большем количестве, чем необходимо. Исследуйте один за другим все товары, вывозимые странами, ведущими масштабный экспорт, и вы увидите, что почти все они производятся в недостаточном количестве для жителей тех стран, которые их вывозят.

Русский крестьянин отправляет в Европу отнюдь не излишки пшеницы. Самые обильные урожаи пшеницы и ржи в Европейской России дают лишь столько, сколько необходимо для населения. И, как правило, крестьянин лишает себя того, в чем действительно нуждается, когда продает свою пшеницу или рожь, чтобы уплатить арендную плату и налоги.

Англия отправляет в четыре конца света не излишки угля, поскольку на внутреннее домашнее потребление остается всего три четверти тонны на душу населения в год, и миллионы англичан зимой сидят без тепла или имеют его лишь ровно столько, чтобы сварить несколько овощей. На самом деле, если не считать бесполезных предметов роскоши, в Англии — которая экспортирует больше, чем любая другая страна, — имеется лишь один предмет всеобщего обихода, хлопчатобумажные ткани, производство которых достаточно велико, чтобы, возможно, превосходить потребности общины. И все же, глядя на лохмотья, выдаваемые за одежду и носимые более чем третью жителей Соединенного Королевства, мы невольно задаемся вопросом: не подошли бы экспортируемые хлопчатобумажные ткани в целом к реальным потребностям населения?

Как правило, экспортируются не излишки, хотя изначально они таковыми и могли быть. Сказка о босом сапожнике справедлива для наций точно так же, как прежде была справедлива для отдельных ремесленников. Мы экспортируем необходимые товары. И мы делаем это потому, что рабочие не могут купить на свою заработную плату то, что они произвели, и вдобавок уплатить арендную плату и проценты капиталисту и банкиру.

Мало того, что постоянно растущая потребность в комфорте остается неудовлетворенной, часто не хватает даже самых необходимых жизненных благ. Следовательно, «перепроизводства» не существует, по крайней мере в том смысле, который придают ему теоретики политической экономии.

Обратимся к другому положению: все экономисты твердят нам о существовании хорошо проверенного закона: «Человек производит больше, чем потребляет». После того как он прожил на плоды своего труда, остается излишек. Так, семья земледельцев производит достаточно, чтобы прокормить несколько семей, и так далее.

Для нас эта излюбленная фраза не имеет никакого смысла. Если бы она означала, что каждое поколение оставляет что-то будущим поколениям, это было бы верно; так, например, фермер сажает дерево, которое проживет, может быть, тридцать, сорок или сто лет и плоды которого будут собирать еще внуки фермера. Или же он расчищает несколько акров целинной земли, и мы говорим, что наследие будущих поколений увеличилось на эту величину. Дороги, мосты, каналы, его дом и мебель — все это богатство, завещанное грядущим поколениям.

Но здесь подразумевается вовсе не это. Нам говорят, что земледелец производит больше, чем ему нужно потреблять. Скорее следовало бы сказать следующее: поскольку государство всегда забирало у него большую часть его продукции в виде налогов, священник — в виде десятины, а землевладелец — в виде ренты, возник целый класс людей, которые прежде потребляли то, что производили — за исключением того, что откладывалось на случай непредвиденных происшествий или расходов на лесоразведение, дороги и т. д., — но сегодня вынуждены жить в крайней нищете, изо дня в день, тогда как остальное у них отобрали государство, землевладелец, священник и ростовщик.

Поэтому мы предпочитаем говорить: сельскохозяйственный рабочий, промышленный рабочий и так далее потребляют меньше, чем производят, — потому что они вынуждены продавать большую часть продуктов своего труда и довольствоваться лишь малой их достью.

Заметим также, что если в качестве отправной точки нашей политической экономии взять потребности индивида, мы неизбежно придем к коммунизму — к такой организации, которая позволяет удовлетворить все потребности наиболее полным и экономичным способом. Если же мы исходим из нашего нынешнего способа производства и стремимся к наживе и прибавочной стоимости, не задаваясь вопросом о том, соответствует ли наше производство удовлетворению потребностей, мы неизбежно приходим к капитализму или в крайнем случае к коллективизму — причем оба они суть лишь две разные формы существующей системы наемного труда.

В самом деле, когда мы рассматриваем потребности индивида и общества, а также средства, к которым человек прибегал для их удовлетворения в ходе своего разнообразного развития, мы сразу же видим необходимость систематизировать наши усилия, вместо того чтобы производить наугад, как мы это делаем в настоящее время. Становится очевидным, что присвоение немногими всех богатств, не потребленных и передаваемых от одного поколения к другому, не отвечает общим интересам. И мы видим на деле, что вследствие таких методов потребности трех четвертей общества не удовлетворяются, так что нынешняя растрата человеческих сил на бесполезные вещи становится лишь тем более преступной.

Более того, мы обнаруживаем, что наиболее выгодным использованием всех товаров было бы направление каждого из них в первую очередь на удовлетворение тех потребностей, которые являются наиболее насущными: иными словами, так называемая «потребительская стоимость» товара зависит не от простой прихоти, как часто утверждалось, а от того удовлетворения, которое он приносит реальным потребностям.

Коммунизм — то есть организация, которая соответствовала бы взгляду на потребление, производство и обмен как на единое целое — становится, таким образом, логическим следствием такого понимания вещей и, по нашему мнению, единственным действительно научным.

Общество, которое будет удовлетворять потребности всех и сумеет организовать производство в соответствии с этой целью, должно будет также покончить с целым рядов предрассудков относительно промышленности и прежде всего с теорией, часто проповедуемой экономистами, — теорией разделения труда, которую мы намерены обсудить в следующей главе.

ГЛАВА XV

РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА

Политическая экономия всегда ограничивалась констатацией фактов, происходящих в обществе, и их оправданием в интересах господствующего класса. Поэтому она высказывается в пользу разделения труда в промышленности. Обнаружив его выгодность для капиталистов, она возвела его в принцип.

Взгляните на деревенского кузнеца, говорил Адам Смит, отец современной политической экономии. Если он никогда не привыкал делать гвозди, то ему удастся сковать лишь два-триста штук в день ценой тяжелого труда, да и те будут скверного качества. Но если этот же кузнец никогда не делал ничего, кроме гвоздей, он легко сможет изготовить до двух тысяч трехсот штук в течение дня. И Смит поспешил сделать вывод: «Разделяйте труд, специализируйтесь, продолжайте специализироваться; давайте иметь кузнецов, которые умеют делать только шляпки или острия гвоздей, и таким путем мы произведем больше. Мы станем богатыми».

О том, что кузнец, обреченный пожизненно делать шляпки гвоздей, потеряет всякий интерес к своей работе, что со своим ограниченным ремеслом он окажется полностью во власти работодателя, что четыре месяца из двенадцати он будет сидеть без работы и что его заработная плата упадет очень низко, когда его станет легко заменить учеником, — обо всем этом Смит не подумал, когда воскликнул: «Да здравствует разделение труда! Вот настоящая золотая жила, которая обогатит нацию!» И все присоединились к этому крику.

И позже, когда Сисмонди или Ж. Б. Сэй начали понимать, что разделение труда вместо того, чтобы обогащать всю нацию, обогащает лишь богатых и что рабочий, обреченный на всю жизнь изготовлять одну восемнадцатую часть булавки, отупевает и погружается в нищету, — что предложили официальные экономисты? Ничего! Они не задумывались над тем, что от пожизненного выполнения одного и того же механического труда рабочий теряет свой интеллект и свой дух изобретательства и что, напротив, разнообразие занятий привело бы к значительному увеличению производительности нации. Но именно этот вопрос нам и предстоит сейчас рассмотреть.

Если бы ученые экономисты были единственными, кто проповедует постоянное и часто наследственное разделение труда, мы могли бы позволить им проповедовать это сколько угодно. Но идеи, преподаваемые докторами наук, просачиваются в умы людей и развращают их; а от неоднократного выслушивания речей о разделении труда, прибылях, процентах, кредите и т. д. как о проблемах, давно уже решенных, все буржуа и рабочие в конце концов начинают рассуждать как экономисты; они поклоняются тем же фетишам.

Таким образом, мы видим большинство социалистов, даже тех, кто не боялся указывать на ошибки экономической науки, оправдывающими разделение труда. Поговорите с ними об организации труда во время революции, и они ответят, что разделение труда должно быть сохранено; что если вы оттачивали булавки до революции, вы должны продолжать оттачивать их и после. Правда, вам придется работать не более пяти часов в день, но вы будете точить булавки всю свою жизнь, в то время как другие будут составлять чертежи машин, которые позволят вам заточить сотни миллионов булавок в течение вашей жизни; а третьи, опять же, станут специалистами в высших областях литературы, науки, искусства и т. д. Вы родились для того, чтобы точить булавки, в то время как Пастер родился для того, чтобы изобрести прививку против сибирской язвы, и революция оставит вас обоих при ваших соответствующих занятиях. Что ж, именно этот ужасный принцип, столь пагубный для общества, столь отупляющий индивида, являющийся источником стольких бед, мы и предлагаем рассмотреть в его различных проявлениях.

Нам прекрасно известны последствия разделения труда. Очевидно, что прежде всего мы разделены на два класса: с одной стороны, производители, которые потребляют очень мало и освобождены от необходимости думать, потому что занимаются только физическим трудом, и которые работают плохо, потому что их мозг остается бездеятельным; а с другой стороны, потребители, которые, производя мало или почти ничего, имеют привилегию думать за других и которые думают плохо, потому что весь мир тех, кто трудится своими руками, им незнаком. Затем у нас есть земледельцы, которые ничего не смыслят в машинах, в то время как те, кто работает на машинах, не имеют никакого представления о сельском хозяйстве. Идеал современной промышленности — это ребенок, прислуживающий машине, которую он не может и не должен понимать, и надсмотрщик, который штрафует его, если его внимание ослабевает хотя бы на мгновение. Идеал промышленного земледелия — вовсе избавиться от сельскохозяйственного рабочего и поставить человека на побегушках обслуживать паровой плуг или молотилку. Разделение труда означает навешивание ярлыков и клеймение людей на всю жизнь: одни должны сплетать канаты на фабриках, другие — быть мастерами на предприятиях, третьи — таскать огромные корзины с углем в определенной части шахты; но никто из них не должен иметь никакого представления ни о машине в целом, ни о предприятии, ни о шахтах. И тем самым они уничтожают любовь к труду и способность к изобретательству, которые на заре современной промышленности создали те машины, которыми мы так гордимся.

То, что они сделали для отдельных лиц, они хотели сделать и для наций. Человечество должно было разделиться на национальные мастерские, каждая из которых имела бы свою специализацию. Россия, как нас учили, была предназначена природой для выращивания хлеба; Англия — для прядения хлопка; Бельгия — для ткачества сукна; в то время как Швейцария должна была готовить нянь и гувернанток. Более того, каждый отдельный город должен был учредить свою специализацию. Лион должен был ткать шелк, Овернь — делать кружева, а Париж — предметы роскоши. Таким образом, утверждали экономисты, для производства и потребления открывалось необъятное поле деятельности, и таким образом приближалась эра безграничного богатства для человечества.

Однако эти великие надежды исчезали по мере распространения технических знаний. Покуда Англия оставалась одинокой в качестве ткача хлопка и крупного металлообработчика; покуда только Париж производил художественные предметы роскоши и т. д., все шло хорошо, и экономисты могли проповедовать так называемое разделение труда, не встречая опровержений.

Но новое течение мысли мало-помалу побудило все цивилизованные нации заняться собственным производством. Они нашли выгодным производить то, что прежде получали из других стран или из своих колоний, которые в свою очередь стремились освободиться от метрополии. Научные открытия универсализировали методы производства, и отныне стало бесполезно платить за границей безумную цену за то, что можно с легкостью производить у себя дома. И теперь мы уже видим, что эта промышленная революция наносит сокрушительный удар по теории разделения труда, которая долгое время считалась столь безупречной.

ГЛАВА XVI

ДЕЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ ПРОМЫШЛЕННОСТИ [10]

I

После Наполеоновских войн Британия почти преуспела в разрушении главных отраслей промышленности, зародившихся во Франции в конце предыдущего столетия. Она также стала владычицей морей и не имела сколько-нибудь значительных соперников. Она учла обстановку и сумела извлечь выгоду из своих привилегий и преимуществ. Она установила промышленную монополию и, навязывая соседям свои цены на товары, которые могла производить только она одна, накопила несметные богатства.

Но поскольку буржуазная революция XVIII века уничтожила крепостное право и создала во Франции пролетариат, французская промышленность, стесненная на время в своем полете, снова взмыла вверх, и со второй половины XIX века Франция перестала быть данницей Англии по части мануфактурных изделий. Сегодня она тоже превратилась в нацию, ведущую экспортную торговлю. Она продает промышленных товаров более чем на шестьдесят миллионов фунтов стерлингов, и две трети этих товаров составляют ткани. Число французов, работающих на экспорт или живущих за счет внешней торговли, оценивается в три миллиона человек.

Таким образом, Франция больше не является данницей Англии. В свою очередь она стремилась монополизировать определенные отрасли внешней промышленности, такие как шелка и готовое платье, и извлекла из этого огромные прибыли; но она находится на грани того, чтобы навсегда утратить эту монополию, точно так же как Англия находится на грани утраты монополии на хлопчатобумажные изделия.

Продвигаясь на восток, промышленность достигла Германии. Пятьдесят лет назад Германия была данницей Англии и Франции по большинству мануфактурных товаров высших отраслей промышленности. Теперь это уже не так. За последние пятьдесят лет, и особенно после франко-германской войны, Германия полностью реорганизовала свою промышленность. Новые фабрики укомплектованы лучшими машинами; последние творения промышленного искусства в области хлопчатобумажных изделий из Манчестера или шелковых из Лиона и т. д. воплощаются теперь на новых германских заводах. Рабочим Лиона и Манчестера потребовалось два-три поколения, чтобы создать современные машины; Германия же приняла их в усовершенствованном виде. Технические школы, приспособленные к нуждам промышленности, поставляют фабрикам армию интеллигентных рабочих — практичных инженеров, умеющих работать и рукой, и мозгом. Германская промышленность начинает с той точки, до которой Манчестер и Лион дошли лишь после пятидесяти лет блуждания в темноте, усилий и экспериментов.

Отсюда следует, что, поскольку Германия столь успешно производит изделия у себя дома, она год от года сокращает свой импорт из Франции и Англии. Она стала их соперницей по мануфактурным товарам не только в Азии и Африке, но также в Лондоне и Париже. Близорукие люди во Франции могут кричать против Франкфуртского договора; английские фабриканты могут объяснять германскую конкуренцию небольшими различиями в железнодорожных тарифах; они могут застревать на мелочной стороне вопросов и пренебрегать великими историческими фактами. Но тем не менее несомненно, что главные отрасли промышленности, некогда находившиеся в руках Англии и Франции, переместились на восток, и в Германии они нашли страну молодую, полную энергии, обладающую интеллигентной буржуазией и стремящуюся в свою очередь обогатиться за счет внешней торговли.

В то время как Германия освободилась от подчинения Франции и Англии, стала производить собственную хлопчатобумажную ткань и строить собственные машины — по сути, производить все товары, — главные отрасли промышленности пустили корни и в России, где развитие мануфактуры тем поучительнее, что она возникла едва ли не вчера.

В момент отмены крепостного права в 1861 году в России почти не было фабрик. Все необходимое в виде машин, рельсов, паровозов, тонких тканей поступало с Запада. Двадцать лет спустя она уже располагала 85 000 фабрик, а стоимость производимых в России товаров увеличилась в четыре раза.

Старые машины были заменены новыми, и теперь почти вся сталь, используемая в России, три четверти железа, две трети угля, все паровозы, железнодорожные вагоны, рельсы, почти все пароходы производятся в России.

Россия, которой экономисты пророчили участь оставаться земледельческой территорией, стремительно превратилась в промышленную страну. Она почти ничего не заказывает у Англии и очень мало у Германии.

Экономисты считают ответственными за эти факты таможенные пошлины, и тем не менее хлопчатобумажные ткани, производимые в России, продаются по той же цене, что и в Лондоне. Капитал не признает отечества, и немецкие с английские капиталисты в сопровождении инженеров и мастеров своей национальности учредили в России и Польше мануфактуры, товары которых соперничают по превосходству с лучшими английскими образцами. Если таможенные пошлины будут отменены завтра, мануфактура от этого только выиграет. Не так давно британские фабриканты нанесли еще один тяжелый удар по импорту сукна и шерстяных изделий с Запада. Они основали на юге и в центре России огромные шерстяные фабрики, укомплектованные самыми совершенными машинами из Брэдфорда, и уже сейчас Россия импортирует из Англии, Франции и Австрии лишь самые высокие сорта сукна и шерстяных тканей. Остальное изготавливается дома, как на фабриках, так и в рамках кустарных промыслов.

Главные отрасли промышленности не только движутся на восток, они распространяются и на южные полуострова. Туринская выставка 1884 года уже продемонстрировала успехи итальянской мануфактурной продукции; и, дабы не заблуждаться на этот счет, взаимная ненависть французской и итальянской буржуазии не имеет иного происхождения, кроме их промышленного соперничества. Испания также становится промышленной страной; в то время как на Востоке Богемия внезапно выдвинулась на передний план как новый центр мануфактур, снабженный усовершенствованными машинами и применяющий лучшие научные методы.

Можно было бы упомянуть и быстрый прогресс Венгрии в главных отраслях промышленности, но возьмем лучше в качестве примера Бразилию. Экономисты обрекли Бразилию вечно выращивать хлопок, экспортировать его в сыром виде и получать в обмен хлопчатобумажные ткани из Европы. На самом деле сорок лет назад в Бразилии было всего девять жалких маленьких хлопчатобумажных фабрик с 385 веретенами. Сегодня там насчитывается 160 хлопчатобумажных комбинатов, имеющих 1 500 000 веретен и 50 000 ткацких станков, которые ежегодно выбрасывают на рынок 500 миллионов ярдов текстиля.

Даже Мексика ныне весьма успешно производит хлопчатобумажную ткань, вместо того чтобы импортировать ее из Европы. Что касается Соединенных Штатов, то они полностью освободились от европейской опеки и триумфально развили свои производственные мощности до колоссальных масштабов.

Но именно Индия предоставила самое поразительное доказательство против специализации национальной промышленности.

Всем нам известна эта теория: великим европейским нациям нужны колонии, ибо колонии отправляют в метрополию сырье — хлопковое волокно, немытую шерсть, пряности и т. д. А метрополия под предлогом отправки им мануфактурных изделий сбывает свои испорченные ткани, машинный металлолом и все то, в чем у нее больше нет никакой необходимости. Это стоит ей дешево или почти ничего, но тем не менее статьи продаются по баснословным ценам.

Такова была теория — и таковой долгое время была практика. В Лондоне и Манчестере сколачивались состояния, в то время как Индия разорялась. В Индийском музее в Лондоне можно увидеть неслыханные богатства, собранные в Калькутте и Бомбее английскими купцами.

Но другие английские купцы и капиталисты пришли к очень простой мысли: выгоднее эксплуатировать туземцев Индии, производя хлопчатобумажную ткань в самой Индии, чем импортировать товаров на сумму от двадцати до двадцати четырех миллионов фунтов стерлингов ежегодно.

Сначала череда экспериментов закончилась неудачей. Индийские ткачи — художники и знатоки своего ремесла — не могли привыкнуть к фабричной жизни; машины, присланные из Ливерпуля, были скверными; приходилось принимать во внимание климат; и купцам пришлось приспособиться к новым условиям, которые ныне полностью освоены, прежде чем Британская Индия могла стать тем грозным соперником Метрополии, коим она является сегодня.

Ныне она владеет более чем 200 хлопчатобумажными комбинатами, на которых занято около 230 000 рабочих и которые насчитывают более 6 000 000 веретен и 80 000 ткацких станков, а также 40 джутовыми фабриками с 400 000 веретен. Она ежегодно экспортирует в Китай, Голландскую Индию и Африку почти на восемь миллионов фунтов стерлингов той самой белой хлопчатобумажной ткани, которая считается специализацией Англии. И в то время как английские рабочие часто остаются без работы и испытывают страшную нужду, индийские женщины ткут хлопок с помощью машин для Дальнего Востока за плату в шесть пенсов в день. Короче говоря, интеллигентные фабриканты прекрасно осознают, что недалек тот день, когда они не будут знать, что делать с «фабричными рабочими», которые прежде ткали хлопчатобумажную ткань на экспорт из Англии. К тому же становится все более очевидным, что Индия не станет импортировать из Англии ни единой тонны железа. Первоначальные трудности в использовании угля и железной руды, добываемых в Индии, преодолены; и на берегах Индийского океана построены литейные заводы, соперничающие с английскими.

Колонии, конкурирующие с метрополией в производстве мануфактурных изделий, — таков фактор, который будет регулировать экономику в XX веке.

И почему бы Индии не заниматься производством? Что должно служить помехой? Капитал? — Но капитал идет туда, где есть люди, достаточно бедные для того, чтобы их эксплуатировали. Знания? — Но знания не признают национальных границ. Техническое мастерство рабочего? — Нет. Разве индусские рабочие уступают тем сотням тысяч мальчиков и девочек моложе восемнадцати лет, которые в настоящее время трудятся на английских текстильных фабриках?

II

Бросив взгляд на национальные промышленности, было бы весьма интересно обратиться к некоторым особым отраслям.

Возьмем, например, шелк — продукт, в первой половине XIX века бывший сугубо французским. Все мы знаем, как Лион стал центром торговли шелком. Сначала сырой шелк собирали на юге Франции, пока мало-помалу не стали заказывать его для производства шелковых тканей из Италии, Испании, Австрии, с Кавказа и из Японии. В 1875 году из пяти миллионов килограммов сырого шелка, переработанного в материи в окрестностях Лиона, французского шелка было лишь четыреста тысяч килограммов. Но если Лион производил импортный шелк, почему бы Швейцарии, Германии, России не делать то же самое? Вследствие этого шелкоткачество начало развиваться в деревнях вокруг Цюриха. Базель стал крупным центром торговли шелком. Кавказская администрация наняла марсельских женщин и лионских рабочих, чтобы обучить грузин усовершенствованному шелководству, а кавказских крестьян — искусству превращения шелка в ткани. Австрия последовала ее примеру. Затем Германия с помощью лионских рабочих построила крупные шелковые фабрики. Соединенные Штаты сделали то же самое в Патерсоне.

И сегодня торговля шелком больше не является французской монополией. Шелк производят в Германии, Австрии, Соединенных Штатах и Англии, и теперь считается, что одна треть шелковых тканей, используемых во Франции, является импортной. Зимой кавказские крестьяне ткут шелковые платки за плату, которая для лионских ткачей означала бы голодную смерть. Италия и Германия отправляют во Францию шелка, а Лион, который в 1870–1874 годах экспортировал шелковых тканей на 460 миллионов франков, теперь экспортирует лишь половину этой суммы. В действительности недалек тот день, когда Лион будет отправлять в Германию, Россию и Японию лишь изделия высшего класса и несколько новинок в качестве образцов.

То же самое происходит во всех отраслях промышленности. Бельгия больше не обладает монополией на сукно; сукно производят в Германии, России, Австрии, Соединенных Штатах. Швейцария и французская Юра больше не имеют монополии на часовое дело; часы производят повсюду. Шотландия больше не рафинирует сахар для России: рафинированный российский сахар импортируется в Англию. Италия, не обладая ни углем, ни железом, строит собственные броненосцы и двигатели для своих пароходов. Химическая промышленность больше не является английской монополией; серная кислота и сода производятся даже на Урале. Паровые машины, изготовленные в Винтертуре, приобрели широкую известность повсюду, и в настоящее время Швейцария, не имеющая ни угля, ни железа, ни морских портов для их ввоза — имеющая лишь отличные технические школы, — производит машины лучше и дешевле Англии. Так заканчивается теория обмена.

Тенденция торговли, как и всего остального, направлена к децентрализации.

Каждому народу выгодно сочетать сельское хозяйство с возможно большим разнообразием фабрик. Специализация, о которой так высоко отзывались экономисты, безусловно, обогатила множество капиталистов, но теперь от нее уже нет никакой пользы. Напротив, каждому региону, каждой нации выгодно выращивать собственную пшеницу, собственные овощи и производить у себя дома большую часть потребляемых ими продуктов. Это разнообразие служит вернейшим залогом полного развития производства путем взаимного сотрудничества и движущей силой прогресса, в то время как специализация ныне является препятствием для прогресса.

Сельское хозяйство может процветать только вблизи фабрик. И как только появляется хотя бы одна фабрика, вокруг нее должно возникнуть бесконечное разнообразие других фабрик, так что, взаимно поддерживая и стимулируя друг друга своими изобретениями, они увеличивают свою производительность.

III

Поистине глупо экспортировать пшеницу и импортировать муку, экспортировать шерсть и импортировать сукно, экспортировать железо и импортировать машины; не только потому, что транспортировка представляет собой пустую трату времени и денег, но прежде всего потому, что страна без развитой промышленности неизбежно отстает от времени в сельском хозяйстве; потому что страна без крупных заводов для доведения стали до готового состояния обречена отставать во всех других отраслях промышленности; и, наконец, потому, что промышленный и технический потенциал нации остается неразвитым, если он не упражняется в разнообразных отраслях промышленности.

В настоящее время в мире производства все взаимосвязано. Обработка почвы уже невозможна без машин, без крупных ирригационных сооружений, без железных дорог, без заводов по производству удобрений. И чтобы приспособить эти машины, эти железные дороги, эти ирригационные двигатели и т. д. к местным условиям, необходимо развить определенный дух изобретательства и определенную степень технического мастерства, в то время как они неизбежно остаются в зачаточном состоянии до тех пор, пока лопаты и лемехи служат единственными орудиями обработки земли.

Если поля должны обрабатываться должным образом, если они должны давать обильные урожаи, на которые человек имеет право рассчитывать, необходимо, чтобы мастерские, литейные и фабрики развивались в пределах досягаемости полей. Разнообразие занятий и проистекающее из него разнообразие навыков, работающих совместно ради общей цели, — вот истинные силы прогресса.

А теперь представим себе жителей какого-нибудь города или территории — будь то обширной или небольшой, — впервые вступающих на путь социальной революции.

Нам иногда говорят, что «ничего не изменится»: что шахты, фабрики и т. д. будут экспроприированы и провозглашены национальным или общественным достоянием, что каждый человек вернется к своей обычной работе и что на этом революция завершится.

Но это чистая мечта: социальная революция не может совершиться так просто.

Мы уже упоминали, что если революция разразится завтра в Париже, Лионе или любом другом городе — если рабочие наложат руку на фабрики, дома и банки, то самим этим простым фактом нынешнее производство будет полностью перевернуто.

Международная торговля остановится; то же самое произойдет с импортом иностранных хлебных злаков; обращение товаров и продовольствия окажется парализованным. И тогда восставший город или территория будут вынуждены обеспечивать себя сами и реорганизовать свое производство так, чтобы удовлетворять собственные потребности. Если он не сумеет этого сделать — это смерть. Если он преуспеет, то произведет переворот в экономической жизни страны.

Количество импортируемого продовольствия уменьшилось, потребление возросло, один миллион парижан, работавших на экспортные цели, выброшен на улицу без работы, огромное количество вещей, импортируемых ныне из дальних или соседних стран, не доходит до места назначения, торговля предметами роскоши временно замерла, — что будут есть жители через шесть месяцев после революции?

Мы думаем, что когда склады с продовольствием опустеют, массы будут искать пропитания на земле. Они увидят необходимость обрабатывать почву, сочетать сельскохозяйственное производство с промышленным в самом Париже и его окрестностях. Им придется отказаться от чисто декоративных ремесел и подумать о своей насущной потребности — хлебе.

Многим жителям городов придется стать земледельцами. Не так, как нынешние крестьяне, которые изнуряют себя пахотой за плату, едва обеспечивающую их достаточным количеством пищи на год, а следуя принципам интенсивного земледелия, принципам огородников, применяемым в больших масштабах посредством лучших машин, которые человек изобрел или может изобрести. Они будут обрабатывать землю — но не как вьючные животные в деревне: парижский ювелир возразил бы против этого. Они организуют обработку земли на лучших принципах; причем не в будущем, а немедленно, во время революционных боев, из страха быть побежденными врагом.

Сельское хозяйство должно будет осуществляться на разумных началах мужчинами и женщинами, использующими опыт современного времени и организующимися в радостные артели для приятного труда — подобно тем, кто сто лет назад работал на Марсовом поле для Праздника Федерации: это был труд в радость, когда он не доводится до изнеможения, когда он научно организован, когда человек изобретает и совершенствует свои орудия и осознает себя полезным членом общины.

Конечно, они станут выращивать не только пшеницу и овес — они будут производить и то, что прежде заказывали в чужих краях. И давайте не будем забывать, что для жителей восставшей территории «чужие края» могут включать в себя все районы, которые не присоединились к революционному движению. Во время революций 1793 и 1871 годов Парижу дали почувствовать, что «чужие края» — это даже сельский округ у самых его ворот. Спекулянт зерном в Труа морил голодом санкюлотов Парижа в 1793 и 1794 годах столь же жестоко, а то и хуже, чем немецкие армии, приведенные на французскую землю версальскими заговорщиками. Восставший город будет вынужден обходиться без этих «чужеземцев», и почему бы нет? Франция изобрела свекловичный сахар, когда во время континентальной блокады не стало сахарного тростника. Парижане обнаружили селитру в своих подвалах, когда перестали получать ее из-за границы. Неужели мы окажемся хуже наших дедóв, которые едва лепетали первые слова науки?

Революция — это больше, чем простое изменение господствующей политической системы. Она подразумевает пробуждение человеческого интеллекта, десятикратное, стократное увеличение духа изобретательства; это заря новой науки — науки таких людей, как Лаплас, Ламарк, Лавуазье. Это переворот в умах людей, столь же глубокий, а то и более глубокий, чем в их институтах.

И все же находятся экономисты, которые уверяют нас, что как только «революция свершится», каждый вернется в свою мастерскую, словно прохождение через революцию — это возвращение домой после прогулки по Эппингскому лесу!

Прежде всего, сам факт наложения руки на буржуазную собственность будет означать необходимость полной реорганизации всей экономической жизни в мастерских, на верфях, на фабриках.

И революция, конечно же, не преминет действовать в этом направлении. Если во время социальной революции Париж окажется отрезанным от мира на год или два сторонниками буржуазного правления, его миллионы умов, еще не угнетенных фабричной жизнью, — этот Город мелких ремесел, стимулирующих дух изобретательства, — покажут миру, на что способен человеческий мозг, не прося помощи извне, кроме движущей силы солнца, дающего свет, энергии ветра, сметающего нечистоты, и молчаливых жизненных сил, действующих в земле, по которой мы ходим.

Тогда мы увидим, что способно сделать разнообразие ремесел, взаимно сотрудничающих на клочке земного шара и одушевляемых революцией, чтобы накормить, одеть, укротить и снабдить всевозможными предметами роскоши миллионы мыслящих людей.

Нам не нужно писать фантастику, чтобы доказать это. Того, в чем мы уверены, что уже было испытано на практике и признано осуществимым, было бы достаточно для претворения этого в жизнь, если бы попытка была оплодотворена, оживлена дерзким вдохновением революции и спонтанным порывом масс.

СНОСКА:

[10] Более полное развитие этих идей можно найти в моей книге «Поля, фабрики и мастерские», опубликованной издательством Томаса Нельсона и сыновей в их популярной серии в 1912 году.

ГЛАВА XVII

СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО

I

Политическую экономию часто упрекали в том, что все свои дедуктивные выводы она выводит из решительно ложного принципа, будто единственный стимул, способный заставить человека увеличить свою производительную силу, — это личный интерес в самом узком смысле слова.

Этот упрек абсолютно справедлив; настолько справедлив, что эпохи великих промышленных открытий и подлинного прогресса в промышленности — это как раз те эпохи, когда счастье всех вдохновляло людей и когда о личном обогащении думали меньше всего. Великие исследователи в науке и великие изобретатели стремились прежде всего дать большую свободу человечеству. И если бы Ватт, Стефенсон, Жаккар и др. могли только предвидеть, к какому состоянию нищеты приведет рабочих их бессонные ночи, они бы наверняка сожгли свои чертежи и сломали свои модели.

Другой принцип, пронизывающий политическую экономию, столь же верен по форме своего влияния, сколь неверен по сути. Это молчаливое допущение, разделяемое всеми экономистами, что если в определенных отраслях часто наблюдается перепроизводство, то общество тем не менее никогда не будет иметь достаточного количества продуктов для удовлетворения потребностей всех и что, следовательно, никогда не наступит день, когда никому не придется продавать свой труд в обмен на заработную плату. Это молчаливое допущение лежит в основе всех теорий и всех так называемых «законов», преподаваемых экономистами.

И тем не менее несомненно, что в тот день, когда какое-либо цивилизованное объединение индивидов задастся вопросом о том, каковы потребности всех и каковы средства их удовлетворения, оно увидит, что как в промышленности, так и в сельском хозяйстве оно уже обладает достаточным для обильного обеспечения всех потребностей при условии, что оно умеет применять эти средства для удовлетворения реальных потребностей.

То, что это верно в отношении промышленности, никто не может оспорить. Действительно, достаточно изучить процессы, уже применяемые для добычи угля и руды, получения стали и ее обработки, для крупномасштабного производства того, что используется для одежды, и т. д., чтобы заметить, что мы уже могли бы увеличить наше производство в четыре раза или более, и при этом затратить на это меньше труда, чем мы затрачиваем сейчас.

Мы идем дальше. Мы утверждаем, что сельское хозяйство находится в таком же положении: те, кто обрабатывает почву, подобно фабричным рабочим, уже могли бы увеличить свое производство не только в четыре, но и в десять раз, и они могут претворить это на практике, как только почувствуют в этом необходимость — как только вместо нынешней капиталистической организации труда будет установлена социалистическая.

Каждый раз, когда заходит речь о сельском хозяйстве, люди воображают крестьянина, согбенного над плугом, наугад бросающего в землю плохо отсортированное зерно и с тревогой ждущего того, что принесут ему добрые или дурные времена; они думают о семье, работающей с утра до ночи и пожинающей в награду жесткую постель, сухой хлеб и грубое питье. Одним словом, они рисуют себе «дикарей» Лабрюйера.

И для этих людей, придавленных такой нищетой, предел облегчения, предлагаемый обществом, заключается в снижении налогов или арендной платы. Но даже большинство социальных реформаторов не утруждают себя представлением о земледельце, стоящем во весь рост, отдыхающем и производящем за несколько часов труда в день достаточно пищи, чтобы прокормить не только собственную семью, но по меньшей мере еще сотню людей. В своих самых ярких мечтах о будущем социалисты не идут дальше американской экстенсивной культуры, которая, в конце концов, есть лишь младенческий возраст сельскохозяйственного искусства.

Но у мыслящего земледельца сегодня более широкие идеи — его замыслы масштабнее. Ему требуется лишь доля акра, чтобы произвести достаточное количество овощей для семьи; и для прокормления двадцати пяти рогатых животных ему нужно не больше места, чем прежде требовалось для прокормления одного; его цель — создавать собственную почву, бросать вызов временам года и климату, согревать воздух и землю вокруг молодого растения; производить, словом, на одном акре то, что он раньше собирал с пятидесяти акров, и при этом без чрезмерного утомления — напротив, значительно сократив общие затраты прежнего труда. Он знает, что мы сможем прокормить каждого, уделяя обработке полей не больше времени, чем каждый может уделить с удовольствием и радостью.